КАК ЯГА ИСТОК ИСКАЛА. Книга вторая. Четвёртая дорога

— Здесь раньше шла старая дорога, — тихо сказала она.

— Ну и что? Люди дороги ремонтируют, расширяют.

— Эту не расширили, — Шэнон покачала головой. — Эту положили совсем другую, поверх.

Она отвернулась, и Яга решила разговор не продолжать.

Дома за окном постепенно сдвигались плотнее, машин становилось больше, и наконец Шэнон сказала: «Дублин». Яга прижалась лбом к стеклу и вполголоса пожелала столице, чтобы у неё хотя бы крыши не протекали.

Дублин встретил её шумом автобусов, запахом кофе и дождём, который, похоже, ненадолго прервался, чтобы набраться сил. По улицам спешили люди с зонтами, велосипедисты лавировали между машинами с ловкостью карманников, а из открытых дверей кафе доносился звон посуды. Над крышами поднимались старые шпили, кирпичные фасады соседствовали с блестящими витринами, и всё это вместе было красиво, шумно и мокро. Через несколько кварталов Яга вышла к реке. Лиффи текла между каменными набережными, отражая серое небо и пёстрые фасады, а через неё перекинулись мосты, один за другим, словно город никак не мог решить, сколько переходов ему нужно.

— Вот ведь люди, — Яга облокотилась на перила. — Мостов понастроили, и хоть бы один прокляли. Учиться нам у них надо.

— Мосты тоже иногда закрывают, — заметила Шэнон.

— На ремонт?

— По-разному.

Яга повернулась к зеркалу.

— Ты сегодня каждую мою шутку собираешься портить?

Шэнон попыталась улыбнуться, но вышло плохо.

— Прости.

— Да ладно, у меня их запас. На тебя хватит.

Они пошли вдоль реки. Шэнон указывала дорогу, но то и дело запиналась на полуслове, сличая нынешние улицы с теми, что жили у неё в памяти, и каждый раз проигрывала. Там, где у неё был переулок, теперь стоял магазин, дом с узкими окнами обернулся конторой с зеркальными стёклами, а мост через Лиффи оказался не тем мостом, а каким-то совсем новым, наглым и железным. После третьего такого открытия Яга предложила купить карту.

— Я помню, куда идти, — упрямо сказала Шэнон.

— Верю. Просто город, похоже, об этом не предупредили.

Из одного паба, мимо которого они проходили, уже лилась музыка: скрипка, что-то вроде дудки и несколько голосов, не слишком трезвых, зато очень дружных. Время было ещё далеко не обеденное. Яга остановилась послушать, выяснила у Шэнон, что пьют здесь с утра не все, а вот поют почти все, и вынесла приговор:

— Хорошая страна.

К полудню выяснилась неприятная особенность путешествий через порталы: магия исправно переносила Ягу через пространство и время, но о местной валюте не заботилась совершенно. Яга стояла перед витриной маленькой кофейни, где лежали пироги, булочки и яблочный пирог такой красоты, что хотелось снять перед ним шляпу, и высыпала на ладонь всё своё богатство: несколько монет, которые дала хозяйка ночлега, и мятую бумажку неизвестного происхождения.

Мирослава появилась в зеркале раньше, чем Яга успела её позвать, пересчитала монеты прямо через серебро и вынесла вердикт:

— Маловато. А куда остальные делись?

— Ты же сама видела. На Родосе оставила, в виде пахлавы, сумы и мёда.

— Вот! Я же говорила, одну банку бери!

— Я одну и взяла!

— А денег всё равно нет!

— Зато булочки какие красивые, — вздохнула Любомира, заглядывая Мирославе через плечо. — Яга, ну ты же ведьма!

— Любомира, я ведьма, а не монетный двор!

Зоряна тут же заявила, что деньги развращают людей, на что Мирослава ответила, что отсутствие денег развращает их куда быстрее, потому что приходится занимать. Под этот спор Яга ещё раз пересчитала монеты и убедилась, что на самый скромный перекус хватит. Яблочный пирог манил за стеклом. Она купила чашку чая и кусок хлеба с сыром, устроилась у окна и достала из пакета хозяйкину булочку, мысленно благословив добрую женщину до седьмого колена. Мирослава осталась недовольна ценой чая, Любомира размером порции, а Добронега тем, что Яга опять сидит в мокрых сандалиях.

— Ягусенька, ножки! — простонала она.

— Добронега, если ты ещё раз скажешь про ножки, я тебе их через зеркало покажу. Обе. Крупным планом.

Добронега обиженно поджала губы, но замолчала. Шэнон молчала и без того. Яга отломила кусочек булки, задумчиво пожевала и посмотрела на неё.

— Далеко ещё?

— Почти пришли.

— Ну смотри. А то я уже начинаю подозревать, что ты водишь меня по всему Дублину, чтобы я сама забыла, зачем приехала.

— Я помню, — сказала Шэнон и подняла глаза.

В её голосе прозвучало что-то такое, отчего Яга перестала улыбаться.

— Ладно, — сказала она мягче. — Допиваю чай, и идём.

Но идти пришлось долго. Шэнон водила её по улицам, сворачивала, возвращалась, подолгу стояла на углах, вслушиваясь в город, как вслушиваются в голос человека, которого не видели много лет и которого уже не узнать. Яга не торопила. К вечеру Дублин стал другим. Над Лиффи зажглись фонари, витрины налились тёплым светом, из пабов потянулись музыка, смех и запах жареного мяса, и весь город постепенно превратился в один большой шумный разговор, в котором каждый говорил своё и все друг друга прекрасно понимали.

С оживлённой улицы они свернули в старый переулок, где было тише. Мокрая брусчатка блестела под фонарями, кирпичные стены потемнели от сырости, над дверями висели маленькие вывески. Посреди переулка Шэнон вдруг остановила Ягу так резко, что Яга едва не налетела на прохожего.

— Здесь, — сказала Шэнон.

Это был старый паб с тёмной деревянной дверью и маленькими окнами в мелкий переплёт. Над входом покачивалась вывеска, потускневшая так, что разобрать на ней можно было только позолоченный кружок, то ли монету, то ли луну. Изнутри доносились голоса, негромкая музыка и звон стаканов. Ничего особенного в этом пабе не было, обычное заведение, каких в Дублине хватало на каждую вторую улицу. На водостоке над дверью сидела ворона, мокрая и взъерошенная, очень похожая на ту, утреннюю, хотя, конечно, все вороны похожи. Но Шэнон смотрела на дверь так, будто за ней ждало что-то куда хуже очередного семейного скандала.

— Он здесь? — спросила Яга. — Тот самый человек, которого ты не хочешь видеть?

Шэнон кивнула.

Яга убрала зеркало в карман, поправила плащ и проверила, на месте ли авоська с мёдом.

— Ну что ж, — пробормотала она. — Надеюсь, тут хотя бы кормят прилично.

И взялась за дверную ручку.

Глава третья.Паб

Яга потянула дверь на себя и едва не получила ею по носу: из паба как раз выходил широкоплечий мужчина с рыжей бородой, кружкой в руке и таким довольным лицом, будто вечер удался. Он ловко придержал дверь плечом, пропустил странно одетую женщину и пожелал ей хорошего вечера. Яга поблагодарила, проскользнула внутрь и сразу почувствовала, как промокшие за день ноги начинают оттаивать.

Паб оказался именно таким, каким и полагается быть приличному ирландскому пабу после дождя: тёплым, шумным и слегка тесноватым. Потолок пересекали потемневшие балки, над стойкой висели медные кружки, а на стенах среди старых фотографий и пожелтевших афиш обнаружилось столько часов, что Яга заподозрила хозяина в тайной торговле временем. Все часы показывали разное, и посетителей это нисколько не беспокоило. В углу трое музыкантов играли что-то быстрое и задорное: скрипка норовила обогнать флейту, флейта спорила с маленьким барабаном, а пожилой мужчина за соседним столом отбивал ритм каблуком и время от времени выкрикивал слова, которые Яга предпочла не переводить. Пахло жареным мясом, луком, свежим хлебом и пивом, и желудок ведьмы немедленно напомнил, что хлеб с сыром был давно и полноценным ужином вообще не считается.

— Вот это я понимаю, заведение, — одобрительно пробормотала Яга. — Даже если никого не найдём, хоть погреемся.

Карман подозрительно зашуршал: Любомира явно пробивалась к экрану первой.

— Яга, спроси, что это так пахнет! Мясо тушат? С подливой? А хлеб, посмотри, какой хлеб несут!

— Вижу, Любомира. Только денег у нас с тобой примерно на одну салфетку.

— А ты её с подливой попробуй, — посоветовала Мирослава. — Может, хоть за подливу не возьмут.

Яга прижала карман ладонью, пока прародительницы не принялись обсуждать стоимость каждого блюда. Шэнон, ради которой они сюда пришли, молчала. Перед дверью она ещё пыталась что-то сказать, но стоило Яге переступить порог, как рыжая отступила в самую глубину зеркала. Яга огляделась внимательнее. За стойкой высокий мужчина с седыми усами разливал пиво, принимал заказы и одновременно спорил с двумя посетителями о футболе. Молодая официантка с подносом протискивалась между столами, а у камина дремала собака, которой, судя по размеру живота, перепадало здесь немало. Никого, кого стоило бы бояться, Яга не увидела.

— И кого ищем? — шепнула она, вытянув зеркало из кармана до половины.

Шэнон смотрела поверх её плеча, в дальний угол, где за высоким деревянным шкафом начинался узкий проход.

— Подожди. Я должна убедиться.

Яга вздохнула. После нескольких дней с Гекатой она привыкла, что древние женщины отвечают на простые вопросы так, будто за каждое лишнее слово платят золотом. Но Шэнон сейчас была не загадочной, а испуганной, и Яга решила пока не приставать. Она подошла к стойке и заказала самый дешёвый чай, чем искренне удивила бармена.

— Чай? Вечером?

— А что, у вас после шести кипяток сильно дорожает?

Бармен расхохотался, поставил перед ней чашку и кивнул на свободное место у стены. Яга расплатилась последней мелочью и устроилась так, чтобы видеть и вход, и дальний проход. За соседним столом двое мужчин обсуждали скачки. Один уверял, что его лошадь непременно победила бы, если бы не жокей, погода и подлая натура остальных участников забега, а второй слушал с лицом человека, который слышит эту историю каждую пятницу и всё ещё надеется на другой конец.

На стене напротив стола висело большое старое зеркало в тяжёлой раме, потемневшее по краям, а под ним стоял низкий столик, заставленный пустыми кружками. Из-за кружек вдруг показалась маленькая зелёная шляпа. Шляпа двигалась совершенно самостоятельно, то ныряла за кружки, то появлялась снова, потом из-за стола вынырнула рука с короткими пальцами, подтянула к себе блюдце с орешками и скрылась.

— Вот ведь… — начала Яга и осеклась.

Эту шляпу она уже видела. Более того, ей доводилось видеть и её владельца, причём в обстоятельствах, когда слова «договор», «неустойка» и «КолобЭк» звучали куда чаще любых приличных выражений. В деле о гостинице КолобЭка, когда Яге пришлось побыть адвокатом, этот коротышка на пару с Румпельштильцхеном проявил такой талант к составлению взаимоисключающих обязательств, что судебные бумаги начинали нервно шелестеть при одном его появлении. Яга медленно поставила чашку.

— Ну здравствуй, юридическая катастрофа в зелёной шляпе.

Из-за стола выглянуло круглое лицо с рыжеватыми бакенбардами, острым носом и маленькими хитрыми глазками. Лепрекон несколько мгновений разглядывал ведьму, затем узнал и отшатнулся так резко, что приложился затылком о край столешницы.

— Адвокат Яга?!

— Собственной персоной. Только без судебной мантии, так что документы можешь пока не прятать.

Лепрекон поспешно поправил шляпу и одёрнул жилет. На животе у него поблёскивала цепочка от часов, из внутреннего кармана торчал уголок сложенной бумаги, и вид у него был такой, будто он одновременно хозяин заведения, его главный бухгалтер и тот самый посетитель, который в случае проверки первым заявит, что оказался здесь совершенно случайно.

— Какая неожиданная встреча! — воскликнул он, стараясь улыбнуться. — Признаться, не ожидал увидеть вас в столь… географически удалённых обстоятельствах.

— А я тебя вообще больше видеть не рассчитывала. После гостиницы КолобЭка думала, ты уже где-нибудь в тюрьме сидишь. Или в бухгалтерии. Даже не знаю, что хуже.

— Прошу вас! Все мои действия тогда осуществлялись в строгом соответствии с условиями подписанных соглашений.

— Семи штук, если память мне не изменяет?

— Семи, — с достоинством подтвердил он. — И каждое юридически действительно в пределах собственной юрисдикции. А то, что они друг другу противоречат, мадам, это вопрос межведомственного согласования.

Яга не удержалась от смеха. Коротышка тоже захихикал, решив, что гроза миновала, и даже пригласил её за свой столик, потому что «здесь, знаете ли, не принято обсуждать дела стоя, особенно старые, особенно те, по которым истёк срок предъявления претензий». Яга пообещала дать ему сроком давности по шляпе, но села, поставила авоську у ног и с наслаждением вытянула замёрзшие ступни к камину. Лепрекон тут же скосил глаза на банку.

— Это что у вас?

— Пихтовый мёд. Греческий.

— Любопытно. А документы о происхождении имеются?

— Тебя, мой дорогой, это не касается.

Коротышка поднял ладони, показывая, что вопрос снимается.

— Сугубо профессиональный интерес. Международная торговля, перемещение товаров через границы…

— Понимаю. Ты и чужой ужин без декларации не пропустишь.

Лепрекон довольно улыбнулся, и Яга уже собиралась спросить, каким ветром его занесло в Дублин, когда зеркало в её кармане вдруг стало холодным. Она почувствовала это даже сквозь ткань. Серебряный напёрсток на среднем пальце тоже остыл, хотя три ключа Гекаты лежали на груди спокойно.

— Шэнон? — тихо позвала Яга.

Карман не ответил. Зато в большом зеркале на стене что-то изменилось. Среди отражений посетителей, столов и ламп появилась рыжая женщина. Шэнон стояла там, где в самом зале никого не было, и смотрела прямо на лепрекона. Коротышка проследил за взглядом Яги, медленно повернул голову, и улыбка сползла с его лица. Он побелел так стремительно, что веснушки на носу проступили, как изюм в тесте. Рука с орешком застыла на полпути ко рту, орешек выпал, стукнулся о стол и укатился под стул.

— Нет, — прошептал лепрекон. — Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это нарушение установленного порядка!

— Вы знакомы? — спросила Яга, переводя взгляд с одного на другую.

Лепрекон вскочил, опрокинув стул, и вцепился в жилет.

— Мадам, я вынужден воспользоваться правом не свидетельствовать против самого себя.

Шэнон медленно наклонила голову.

— Ты всё ещё должен мне, коротышка!

Сказано это было негромко, но Яга впервые услышала в голосе рыжей такую холодную ярость, что по спине пробежали мурашки. Даже Зоряна, никогда не упускавшая случая кого-нибудь осудить, промолчала. Лепрекон оглянулся на дверь, потом на окно, потом снова на зеркало, будто прикидывал, что из этого откроется быстрее.

— Шэнон, дорогая, — начал он с натянутой улыбкой, — я уверен, что все возникшие между нами разногласия можно урегулировать путём переговоров, при условии взаимного отказа от претензий и соблюдения конфиденциальности.

— Ты называешь это разногласиями?

— Терминология имеет значение!

Яга уселась поудобнее.

— Так. Теперь и мне интересно.

Лепрекон посмотрел на неё с отчаянием человека, который только что обнаружил, что приглашённый им юрист представляет противоположную сторону, и заявил, что мадам Яга не является участницей данного правоотношения. Яга ответила, что является роднёй пострадавшей стороны, а если он желает это оспорить, пусть попробует. Тем временем в настенном зеркале за спиной Шэнон проступили другие лица. Любомира смотрела удивлённо, Мирослава с живым интересом, Зоряна уже набирала воздуху для нравственного осуждения, а Ярослава молча смотрела на лепрекона, и от этого взгляда тот окончательно потерял опору.

— Сколько вас там?! — пискнул он.

— Достаточно, — сказала Яга. — Рассказывай.

Лепрекон осторожно опустился на край стула, промокнул лоб платком и вытащил маленькую кожаную папку, в которой, к удивлению Яги, обнаружилось несколько сложенных листов, перевязанных тонкими лентами.

— Прежде всего, — объявил он, пытаясь вернуть деловой тон, — необходимо установить, о каком именно обязательстве идёт речь.

— О твоём, — сказала Шэнон.

— У меня их много!

— Я знаю.

Он тяжело вздохнул и разложил бумаги на столе. Один лист был исписан бисерным почерком, другой украшен печатями, третий выглядел так, будто его сочиняли одновременно три человека, каждый из которых ненавидел двух остальных.

— Семь контрактов, — пояснил лепрекон. — Исторически сложившийся комплекс взаимосвязанных соглашений.

— Опять семь? Ты что, других чисел не знаешь?

— Семь является традиционно благоприятным числом! — Он ткнул пальцем в строку. — Согласно первому соглашению, сторона обязалась предоставить сведения. Согласно второму, сведения подлежали передаче исключительно уполномоченному лицу. Третье определяло размер вознаграждения, четвёртое порядок его получения, пятое…

— А шестое объясняло, почему первые пять друг другу мешают, — перебила Яга.

— Шестое содержало исключения! А седьмое, — он замялся, — регулировало последствия применения исключений.

— Да он же сам себя обокрал! — не выдержала Мирослава.

— Попрошу не вмешиваться в финансовую часть!

— Финансовую? — Яга насторожилась. — И сколько тебе заплатили? И за что?

Лепрекон посмотрел на Шэнон, потом на бумаги и промолчал. Шэнон подошла к самой поверхности зеркала. Лицо её оставалось неподвижным, но кулаки она сжала так, что побелели костяшки.

— Скажи ей, — произнесла она.

Коротышка сглотнул и заговорил тем голосом, каким зачитывают протокол, чтобы не слышать собственных слов: за сведения о местонахождении определённого лица, а именно Шэнон. Музыка в дальнем углу словно отодвинулась куда-то за стену, хотя скрипач продолжал играть, а посетители по-прежнему смеялись. Весёлое настроение, с которым Яга вошла в паб, утекало из неё, как вода из худого ведра.

— Ты продал сведения о ней? — медленно переспросила она.

— Формулировка «продал» носит эмоционально окрашенный характер. Я предпочёл бы термин «предоставил за вознаграждение».

— Кому?

— Одному приезжему господину. В документах он обозначен как уполномоченный представитель…

— Имя, мать твою!

Лепрекон вздрогнул.

— Инквизитор, — выдохнул он. — Он называл себя инквизитором.

Шэнон закрыла глаза. Лепрекон, торопясь, будто скорость могла его оправдать, заговорил о том, что господин предъявил бумаги, печати, подписи, распоряжение о розыске, что всё выглядело надлежащим образом оформленным и что он не обязан проверять нравственные качества каждого, кто обращается за сведениями.

— Ты хоть понимал, что её будут преследовать?

— Яга, я не имел возможности предвидеть все последствия…

— А семь золотых предвидеть смог?

Коротышка оскорблённо выпрямился.

— Семь золотых это предполагалось, я получил только три, остальное удержали в качестве налога.

Яга замерла. Эту фразу она уже слышала, слово в слово. В ту ночь, когда ковен впервые собрался в горнице прародительниц, рыжая с горькой насмешкой рассказывала, как нашла в Дублине отца и как тот её продал, и вот этими самыми словами пересказывала его жалобу на налог. Тогда это звучало почти анекдотом про какого-то далёкого дублинского лепрекона. Яга перевела взгляд с зелёной шляпы на настенное зеркало и обратно.

— Так это ты, — сказала она. — Это ты её отец.

— Да, Яга, — ответила Шэнон, глядя не на неё, а на маленького человечка в зелёной шляпе. — Это мой, мать его, отец!

Мирослава ахнула так громко, что зеркало в кармане звякнуло о пряжку.

— Четыре золотых за налог! Сколько ни слышу, а сердце кровью обливается!

— Именно! — Лепрекон оживился, словно наконец нашёл родственную душу. — И без всякого предварительного уведомления! Я до сих пор считаю удержание неправомерным!

— Подожди, — Яга подняла руку. — Ты сейчас жалуешься, что тебе недоплатили за предательство собственной дочери?!

Лепрекон застыл. Шэнон открыла глаза.

— Вот теперь, — тихо сказала она, — кто то наконец назвал это правильно.

Коротышка судорожно поправил воротник, будто тот внезапно стал ему тесен, и пробормотал, что семейные отношения, позвольте уточнить, не отменяют необходимости соблюдения договорных обязательств. Яга смотрела на него и пыталась уложить всё это в голове. Перед ней сидел тот самый юридический прохвост, который когда-то довёл гостиничное дело КолобЭка до полного абсурда, и он же оказался отцом одной из двенадцати прародительниц её Рода, а значит, где-то очень далеко на ветвях семейного древа, и её собственной роднёй.

— Ну и семейка, — выдохнула она. — У нас, конечно, всякое бывало. Одна жениха у сестры увела, другая всем память подправила… Но чтобы родную дочь по договору Инквизитору сдать, да ещё на налог обижаться?!

— Это чудовищно! — обрела наконец голос Зоряна. — Родитель обязан защищать своё дитя!

— Не начинай, — тихо сказала Шэнон.

И Зоряна, к изумлению Яги, замолчала.

Лепрекон тем временем проворно собирал бумаги обратно в папку, явно рассчитывая, что после такого признания все будут слишком потрясены, чтобы продолжать расспросы. Но Яга уже пришла в себя.

— Сидеть!— рявкнула она так, что музыка затихла.

Коротышка послушно опустился на стул с обреченным видом.

— Значит, так, "«папаша». Сейчас ты расскажешь мне, что за Инквизитор сюда приезжал, какие бумаги показывал и куда потом подался. И без юридических выкрутасов, потому что я весь день ходила по Дублину, денег у меня нет, ноги мокрые, а терпение закончилось ещё по дороге.

— Я не уверен, что вправе разглашать сведения, содержащиеся в документах, срок хранения которых…

— Ты меня не услышал, коротыш! Я пленных не беру!

— Хорошо! Хорошо! — Он замахал руками. — Но прежде я должен проверить одну вещь.

Он снова раскрыл папку, отыскал среди бумаг старый, пожелтевший лист и долго всматривался в строчки. Потом поднял голову и впервые за весь вечер обратился к дочери прямо, без «дорогой» и без улыбки:

— Шэнон… ты помнишь, что именно обещала тогда?

Рыжая нахмурилась, и по её лицу Яга поняла, что вопрос застал её врасплох куда сильнее, чем встреча с отцом.

— Обещала? Что?

Лепрекон посмотрел на неё так, будто этот ответ оказался страшнее всех обвинений разом.

— Значит, не помнишь, — прошептал он.

Ключ нити под платьем у Яги едва заметно дрогнул.

— Что она должна помнить?

Коротышка быстро сложил лист, спрятал его в папку и прижал папку к груди.

— Боюсь, мадам, — сказал он уже без всякой развязности, — этот вопрос выходит далеко за пределы семи контрактов.

Яга придвинулась ближе.

— А мы никуда не торопимся. У нас, между прочим, впереди целая ночь.

Лепрекон посмотрел на неё, потом на Шэнон, потом на дверь паба, за которой снова зашумел дождь, и впервые за весь вечер не нашёл ни одной подходящей юридической формулировки.

Глава четвёртая. Гейс

Лепрекон молчал уже добрых полминуты, и Яга начала подозревать, что наблюдает редчайшее природное явление: ирландский юрист добровольно перестал разговаривать.

Впрочем, ненадолго. Коротышка поправил шляпу, извлёк из жилета золотые часы, сверился с циферблатом и объявил, что вынужден покинуть заведение по чрезвычайно важному делу. Дело, судя по тому, как он косился на дверь, состояло в том, чтобы оказаться как можно дальше от Яги и собственной дочери.

— Сиди, папаша, — распорядилась Яга, придвигая к себе его кожаную папку. — Ты задал интересный вопрос, а теперь собрался удрать, не объяснив, почему у тебя при этом лицо как у Кощея после налоговой проверки.

— Мадам, я категорически возражаю против подобной характеристики! Моё лицо выражает исключительно профессиональную озабоченность.

— А ноги выражают желание сбежать. Причём куда убедительнее.