Обещание не любить

День только начинался.

Она расставила папки по алфавиту к половине первого. Три стопки, сорок четыре папки, и каждая с тремя экземплярами – пальцы занемели, бумага въелась в кожу острым краем. Она потянулась, и в плече что-то щёлкнуло. Элиана замерла, не давая лицу сморщиться, и подождала, пока боль стечёт по руке в локоть.

За стеклом кабинета Энцо сидел за столом. Он читал что-то, но каждые полминуты поднимал глаза – проверял её, как проверяют часы, которые могут остановиться.

Галина принесла чашку чая. Допила свой, стоя у края стола.

- Вы обедали?

- Некогда.

- В шкафчике на кухне есть крекеры. Никто не тронет. – Галина помялась. – На восьмом этаже охранник говорил, что кто-то ходил по этажам и записывал фирмы. Я сказала, что это уборщица из соседнего крыла.

Элиана не подняла голову.

- Уборщицы не считают двери.

Галина подождала и ушла, не дождавшись благодарности. Чай остыл. Элиана выпила его в три глотка, стоя у окна, спиной к кабинету, чтобы он не видел, как дрожит рука.

Дальше была почта. Потом звонки. Поставщик с хриплым голосом требовал ответа, почему изменён счёт. Элиана ответила, что все изменения согласованы лично Энцо. Имя без фамилии, голос ровный – для телефонной лжи этого хватило. Поставщик защипел, но отступил. Она положила трубку и поняла, что стоит, вцепившись в край стола. Разжала пальцы по одному.

К трём часам края предметов поплыли. Люминесцентные трубки гудели ровно, белый свет стоял в воздухе плотно, и она прижала ладонь к столу, дожидаясь, пока мир снова станет плоским.

Она пошла в кухню за водой. Ковёр в приёмной был таким толстым, что каблуки утопали в нём без звука. Она шла по нему, как по чужим деньгам, и каждый шаг вытаскивала ногу с усилием. В кухне оперлась на раковину. Зеркало над ней показало чужое лицо: тени под глазами, волосы выбились из пучка, блузка сидела криво после утренней беготни. Элиана смочила платок холодной водой, прижала к затылку и досчитала до пяти.

Вернулась в приёмную. Стекло было пустым – он отошёл к окну. Она поставила чашку на поднос с чьей-то почтой и вдруг поняла, что не помнит, как дошла от кухни до стола. Она не шаталась – она себя вела, как ведут пьяного, по одной мысли на шаг.

Она потянулась за папкой на верхнюю полку. И пол качнулся.

Элиана успела схватиться за стеллаж, но папка выскользнула, и бумаги веером рассыпались по ковру. Она стояла, прижавшись лбом к полке, стиснув глаза. В стекле кабинета, краем уцелевшего внимания, она увидела, как он поднялся из-за стола – на полшага, к перегородке. И сел обратно.

Она собирала листы, не поднимая головы. Сорок листов, она считала их вслух, шёпотом, чтобы не потерять нить. Когда поднялась, стекло снова было пустым. Лицо она уже собрала заново: ровное, без дрожи.

Дверь кабинета открылась. Он положил на край её стола тонкую папку.

- Сверьте счета за третий квартал. Найдёте ошибки до конца дня – получите девятьсот рублей. Не найдёте – вычту из жалованья.

Он стоял так близко, что она видела узел галстука. Красный шёлк, затянутый туго, как удавка. Она взяла папку. Пальцы не дрожали.

- И не падайте, - добавил он. – Страховка у вас ещё не оформлена.

Он вернулся в кабинет. Стекло закрылось с мягким щелчком, и через него она видела, как он сел за стол и снова поднял глаза – на неё, на папку, на её руки.

Элиана открыла папку. Двадцать один счёт, колонки цифр, ровные строки. Цифры слегка дрожали, но держались. Она прикрыла глаза и сосчитала до семи – столько этажей было над землёй, если не считать подвал. Потом открыла глаза и начала проверять.

Когда она дошла до шестого счёта, в стекле качнулось отражение. Она подняла голову и встретила его взгляд – в тёмном стекле, не вживую. Он стоял у перегородки, лицо белым пятном в темноте кабинета, как лицо сторожа, который не спит, потому что ждёт – не упадёт ли пленник.

Она смотрела на его отражение. Он смотрел на её спину. Между ними было стекло, ковёр и дневной свет, который проходил сквозь кабинет и падал на её стол, не согревая.

Она наклонилась к счёту. И не поднимала головы больше часа, пока цифры не перестали плыть.

Папка с двадцать одним счётом лежала открытой. Цифры слипались, но она вела пальцем по строкам, проверяя каждую сумму, каждую подпись. Восьмой счёт, девятый, десятый – ошибки не было. Ни одной. Она прикусила губу и перевернула страницу.

За стеклом Энцо поднёс трубку к уху. Голос его пробивался через закрытую дверь приглушённо, но отчётливо – он не старался говорить тихо.

- Нет, - сказал он. – Я сказал – нет. Вы слышите слово «нет» или вам нужно написать его на стене?

Элиана подняла голову. Он стоял лицом к окну, одной рукой прижимая трубку, другой – растирая шею. Жилы на кисти вздулись.

- Мне плевать, сколько лет вы работаете с моим отцом. Сделка закрыта. Если вам нужно объяснение, заплатите моему юристу за час консультации.

Он слушал. Пауза была долгой, и в ней Элиана услышала – не словами, а тем, как сжались его пальцы на трубке, - что клиент не сдаётся. Энцо повернулся. Лицо его было белым, скулы торчали, как два лезвия.

- Вы угрожаете мне? – спросил он. Тихо. Страшно. – Тогда знайте: я не мой отец. Меня не берут на жалость. До свидания.

Он швырнул трубку на рычаг так, что пластик треснул. Звук ударил по стеклу, и Элиана вздрогнула. Он стоял, не двигаясь, глядя на разбитую трубку. Потом сел и открыл верхний ящик стола, - достал другую, из коробки, и начал подсоединять провод, не поднимая головы.

Элиана смотрела на него сквозь стекло. Он не звонил – значит, клиент не перезвонит. Клиент ушёл. И унёс с собой не только сделку. В том, как Энцо возился с проводом, как пальцы соскальзывали с пластика, было что-то от мальчика, которого заперли в комнате и сказали – не выйдешь, пока не починишь.

Она поднялась. Ноги держали, хотя колени подрагивали. Она обогнула стол, подошла к двери его кабинета и постучала – один раз, коротко, не дожидаясь ответа, вошла.

Он поднял голову. Взгляд был холодным, но под холодом – пустота, как под тонким льдом вода, которая уже не движется.

- Что?

- У вас есть номер клиента?

Он замер. Трубка в его руке повисла.

- У меня нет времени на ваши советы.

- Я даю вам не совет. Я спрашиваю: у вас есть номер клиента? Если он работал с вашим отцом, его контакт есть в старой базе. Я видела папки с пометкой «личное» в шкафу приёмной.

Энцо смотрел на неё. Глаза сузились.

- Вы не знаете, с кем он связан.

- Знаю одно. Вы его послали. Больше никуда не пошлёте, если не объясните, почему отказываете. – Она сделала шаг вперёд и остановилась у края его стола. – Мой отец учил меня: если хочешь разорвать сделку, предложи взамен что-то, что заставит собеседника забыть об оскорблении. У вас есть что предложить?

Он откинулся на спинку кресла. Руки легли на подлокотники. Взгляд стал острым, почти злым.

- Вы лезете не в своё дело.

- Моё дело – помогать вам. Вы дали мне эту работу. Если я не буду помогать, какой в ней смысл?

Молчание длилось так долго, что она услышала, как гудит лампа над столом. Энцо смотрел на неё, и она смотрела в ответ, не отводя глаз. Пальцы её сжимались в кулак, но она заставила их разжаться и положить ладони на стол, открыто.

- Один звонок, - сказал он наконец. Голос был сухим, как бумага. – Если он повесит трубку – я вычту из вашей зарплаты стоимость новой трубки.

Элиана кивнула. Развернулась и вышла, не дожидаясь, пока он передумает. В приёмной она нашарила в ящике стола старую записную книжку с логотипом компании, открыла на букву «К» и нашла фамилию, которую он назвал. Клиент – Кузнецов. Запись была сделана три года назад, почерком отца.

Она подняла трубку и набрала номер. В ухе зазвучали гудки.

На четвёртом ответили: мужской голос, усталый, с хрипотцой. Элиана представилась, назвала компанию и сказала:

- Я звоню извиниться. Мой руководитель был резок, и это моя вина – я не успела подготовить документы к его звонку. У вас есть возможность обсудить сделку завтра утром, если вы готовы дать нам час вашего времени.

Пауза. Она слышала, как Кузнецов дышит – тяжело, с паузами.

- Передайте вашему боссу, - сказал он наконец, - что если он будет говорить голосом секретарши, я, может быть, подумаю. Завтра в девять. У меня в офисе.

- Спасибо. Мы будем.

Она положила трубку и почувствовала, как сердце колотится о рёбра – сильно, как птица о прутья. Подняла глаза. За стеклом Энцо стоял у перегородки, сложив руки на груди. Он смотрел на неё. Лицо его было непроницаемо, но в глазах мелькнуло что-то – не тепло, нет, скорее узнавание. Как будто он впервые увидел её не как помеху и не как инструмент, а как человека, который может выдержать его вес.

Элиана отвернулась первой. Открыла папку с двадцать первым счётом и уткнулась в цифры, чтобы не видеть его взгляда. Но она всё равно чувствовала его – как руку на затылке, которая не даёт опустить голову.Двадцать первый счёт не читался. Цифры плыли, слипались, как мокрые листья. Она провела пальцем по строке, сбилась и начала заново – и в этот момент за стеклом поднялся Энцо. Она видела, как он провёл ладонью по шее, коротко, будто снимая что-то невидимое, и направился к двери. Он открыл её сам, без звонка.

- Зайдите.

Элиана поднялась. Колени гудели, но она заставила ноги идти. Ковёр в его кабинете ловил шаги – тёмный, толстый, он пожирал каждый звук, и тишина становилась тяжелее с каждым её шагом.

Он не сел. Стоял у окна, спиной к ней, и в тёмном стекле она видела его лицо – перевёрнутое, чужое, с жёсткой линией рта.

- Вы звонили от моего имени.

- Да.

- Вы сказали ему, что виноваты вы.

- Я сказала, что не успела подготовить документы. Это правда: я считала двери, когда вы свалили на меня счета.

Он повернулся. Глаза его смотрели сквозь неё, как сквозь стекло, но она уже видела его лицо в отражении – и эта пустота была нарисована слишком старательно.

- Я не просил вас спасать мою сделку.

- Вы её не спасали. Вы её хоронили.

Он шагнул к ней. Близко. Она почувствовала запах одеколона и кофе и почему-то именно это стало хуже ярости – ближе, интимнее, как рука, которой касаются чужого.

- Кузнецов работал с моим отцом. Мой отец продавал воздух. Я не делаю бизнеса с теми, кто покупал воздух у человека, которого ненавижу.

- Тогда завтра в девять скажете ему это лично. – Она не отступила. – Он уже согласился на встречу. Если вы не придёте, он решит, что я соврала. И сделка умрёт не от вашей гордости, а от вашего упрямства.

Лампы гудели. Он смотрел на неё, и она смотрела в ответ, и между ними лежала трещина, в которую она видела больше, чем имела право.

- Завтра в девять, - сказал он наконец. – Вы поедете со мной. Будете молчать.

- Я умею.

- Я заметил.

Он вынул из кармана сложенный лист – её счёт на девятьсот рублей. Развернул, посмотрел на цифры, будто видел их впервые.

- Это не плата. Это аванс. Если Кузнецов завтра не повесит трубку – получите остальное.

Он положил купюры на край стола и придавил пальцами, как придавливают насекомое. Она взяла деньги, не пересчитала, сунула в карман. Бумага упиралась в бедро – твёрдая, настоящая, её собственная.

- Идите домой. Завтра в семь тридцать.

Она кивнула. Уже у двери обернулась: он стоял у окна, и в тёмном стекле лицо его было не перевёрнутым, а настоящим – усталым, старым не по годам.

- Энцо.

Он не повернулся. Пальцы его на подоконнике сжались в кулак.

- В следующий раз скажите мне, кого ненавидите. Я не буду звонить им, не спросив.

Кулак разжался. Повисла пауза, в которой она услышала, как он выдохнул – коротко, сквозь зубы, будто выталкивал из себя слово, которое не хотел произносить.

- Идите домой, - сказал он тихо.

В коридоре было пусто. Она дошла до лифта и нажала кнопку. Ноги подкашивались, и она прислонилась к стене, закрыв глаза. Девятьсот рублей в кармане. Встреча завтра в девять. Человек, который ненавидит собственного отца.

- Ты ещё здесь.

Элиана открыла глаза. Галина стояла у двери служебной комнаты, сжимая ключи. Лицо её было настороженным, тёмным.

- Ухожу.

- Ты позвонила Кузнецову.

- Да.

Галина оглянулась на пустой коридор и шагнула ближе.

- Ты знаешь, почему Энцо запретил всем иметь с ним дело? Кузнецов был другом его отца. Он видел, как отец строил империю на чужих спинах. И когда Энцо узнал, что Кузнецов участвовал в последней сделке, он вычеркнул его – и всех, кто к нему ближе чем на шаг.

- Он не сказал мне этого.

- Он никому не говорит. Он носит это в себе, как камень в кармане. – Галина помолчала. – Спроси завтра у кого-нибудь, почему он стал таким. Только не у него. Он не прощает, когда трогают его прошлое. А ты уже коснулась.

Она развернулась и ушла, и шаги её растворились в ковровой дорожке, как следы, заметённые снегом.

Лифт пришёл. Элиана вошла, и двери сомкнулись с мягким стуком. Мраморные стены кабины отражали её – бледную, чужую, с волосами, выбившимися из хвоста. Девятьсот рублей в кармане. Человек, который носит своё прошлое, как камень. И завтра в девять она поедет с ним к свидетелю его ненависти.

Ей следовало бояться.

Но она не боялась – и это пугало её больше всего.

Глава 4

Глава 4: Трещина во льду

Утро началось с серости. Элиана вышла из метро в половине седьмого и пошла к бизнес-центру навстречу ветру, который пробирал под куртку, как долговая расписка. В кармане лежали девятьсот рублей и ключи от приёмной. Она не спала почти всю ночь: лежала в съёмной комнате, глядя на полосу света из-под двери, и пересчитывала ставни на окне, как вчера - двери на этажах.

В холле было пусто. Охранник кивнул, не глядя. Лифт поднял её к тринадцатому этажу, и мраморные стены кабины отразили бледное лицо с волосами, собранными наспех. Она вышла в коридор, где ковровая дорожка ловила каждый звук, и отперла приёмную. В кабинете Энцо было темно - дверь заперта, свет не горит. Она разложила документы для Кузнецова в три экземпляра: договор, протокол, приложение. Папку поставила на край стола, корешком к себе, как приучают делать переплётчики.

В четверть девятого за перегородкой зашумела кофемашина. Элиана вышла в коридор и увидела двух женщин из бухгалтерии - одна с серым платком, другая с русой косой. Они стояли у кофемашины и говорили вполголоса, но в пустом коридоре каждый звук ложился на ковёр слишком осторожно, чтобы не быть услышанным.

- Напрасно она лезет. Он не прощает тех, кто трогает его прошлое.

- Она же не знает. У неё глаза честные.

- Галина предупредить её пыталась, да разве ж она слышала.

Элиана остановилась. Не спряталась, не отступила - просто перестала идти. Женщина с серым платком, та, что была постарше, говорила тихо, будто вытаскивала нитку из ткани.

- Был у него случай до того, как он стал камнем. Пять лет назад. Невеста - красавица, из хорошей семьи, с руки не сходила. Сидела в этой самой приёмной, я сама видела. Свадьбу назначили, зал заказали, платье привозили на примерку в офис, она в нём кружилась, а он смотрел - впервые живые глаза были.

- И что? - спросила та, что с косой.

- За десять дней до венчания она прислала записку. Курьером вернула кольцо - маленькая коробочка из бархат. Одни говорили, с его замом сбежала. Другие - что документы его конкуренту продала, нашла на столе в кабинете, пока он спал. А он кольцо взял, не открыл даже, положил в сейф. И сказал при всех - я сама слышала - сказал: «Любовь - это долг, который не возвращают. Я больше не беру взаймы».

Пауза. Кофемашина прокашлялась и залилась паром.

- Так и живёт. С той весны ни одной женщины дольше секунды не разглядывает. Смотрит - и отворачивается, будто глаза жжёт.

Женщина с косой покачала головой. Элиана шагнула вперёд, и шаг её ковёр поймал на мгновение раньше голоса. Обе обернулись. На лицах мелькнуло и утонуло: не смущение - страх, что она расскажет.

- Доброе утро, - сказала Элиана. Взяла свой стакан, не торопясь, и добавила, глядя на ту, что с платком: - В девять приедет Кузнецов. Кофе в кабинете я уже поставила, сахар не понадобится.

Она вернулась в приёмную, села за стол, и пальцы легли на край папки - ровно, как на клавиши рояля, которым её три года учили играть и который она так и не полюбила. Перед глазами стояло лицо Энцо в тёмном стекле: усталое, старое не по годам. Человек, который не смотрит на женщин дольше секунды. А на неё вчера смотрел дольше.

За её спиной щёлкнула дверь кабинета. Элиана обернулась. Энцо стоял на пороге - уже в пиджаке, с идеально завязанным галстуком, и лицо его было тем самым, каменным, из коридорных легенд. Только пальцы на ручке двери чуть побелели, когда он встретил её взгляд.

- Кузнецов позвонил. Едет. - Он покосился на папку, приготовленную на столе, и остановился на цифрах, ровно выведенных её рукой. - В трёх экземплярах?

- В трёх. Приложение к договору перепроверено дважды.

- Хорошо.

Слово упало между ними невесомое, но ей показалось, что ковёр под ногами вздрогнул. Он не закрыл дверь. Стоял, смотрел на неё - дольше, чем на секунду, - и в этой тишине она услышала, как кофемашина в коридоре закончила свой цикл, длинный, женский, почти злой.

- Кузнецов приехал, - сказал наконец Энцо и шагнул обратно в кабинет, оставив дверь открытой. Она поднялась со стула, взяла папку и пошла за ним, и каждый её шаг по ковру был тише, чем стук собственного сердца, которое она не могла успокоить. Любовь - долг, который не возвращают. Она думала об этом, пока шла к свидетелю его ненависти, и впервые за два дня поняла, что они оба поклялись: он - никогда не любить, она - никогда не быть любимой. Клятвы, как сделки, вступают в силу подписью кровью. Её ещё не подписали. Его, похоже, до сих пор кровоточит.

Кузнецов оказался крупным, с сединой на висках и руками, которые он держал на столе, не сжимая, не постукивая - будто ждал удара. Энцо сидел напротив, и лицо его было гладким, как лёд на замерзшем пруду: ни трещины, ни звука. Элиана села слева, положила папку, открыла первую страницу договора.

- Мы не подписали прошлый вариант, - сказал Кузнецов. Голос низкий, ровный, без извинений. - Ваша секретарша вчера объяснила, что произошла ошибка. Я хочу услышать это от вас.

Энцо молчал. Секунда, другая - время тянулось, как резина, которую тянут за два конца. Элиана смотрела в договор, но краем глаза видела, как его пальцы лежат на подлокотнике кресла: неподвижные, белые, с натянутыми сухожилиями.

- Ошибка была моя, - сказал Энцо. - Я не проверил отправленные документы перед подписанием.

Кузнецов приподнял бровь. Элиана подняла глаза ровно настолько, чтобы встретить его взгляд, и опустила обратно на страницу. Слова Энцо легли в воздух как камни - тяжёлые, окончательные. Он признал вину. Перед человеком, которого ненавидел.

- Что ж, - Кузнецов подвинул к себе договор. - Тогда подписываем сегодня. Приложение я проверил сам.

Энцо кивнул. Взял ручку, поставил подпись, не глядя на бумагу. Кузнецов сделал то же самое. Обмен папками, рукопожатие - короткое, сухое, без лишнего нажима. Кузнецов встал, поправил пиджак и, уже у двери, обернулся:

- Хорошая секретарша, - сказал он, глядя на Элиану. - Держитесь за неё.

Дверь закрылась. Энцо остался сидеть. Секунду он смотрел в пустой стул напротив, потом перевёл взгляд на неё - и в этом взгляде не было ни благодарности, ни злости. Была усталость, глубокая, как шахта.

- Свободна до обеда, - сказал он. - В час придут отчёты из бухгалтерии. Проверишь.

Она вышла в приёмную, закрыла за собой дверь и села за стол. Пальцы дрожали - мелко, почти незаметно. Она сжала их в кулак, положила на колени. В коридоре было тихо: Кузнецов ушёл, бухгалтерия ещё не разошлась по местам, и только кофемашина гудела, дожидаясь следующего.

Элиана открыла ящик стола, чтобы убрать ручку, и наткнулась на стопку старых газет. Кто-то из предыдущих секретарш сложил их аккуратно, по датам - год назад, два, три. Она вытащила верхнюю, развернула, не думая, просто чтобы занять руки. Колонка светской хроники, чёрно-белое фото: женщина в белом платье, смеющаяся, с поднятым бокалом. Подпись: «Помолвка Елены Ковальской и Энцо Ветрова: свадьба назначена на июнь».

Элиана замерла. Пальцы, державшие газету, перестали дрожать - они онемели, будто страница была холодной, как лёд. Она прочитала заметку: две колонки, полные стандартных фраз - «счастливая пара», «будущее объединение двух семей», «ожидается более ста гостей». Ничего личного. Ничего, что объяснило бы, почему через месяц та же газета вышла с заметкой в три строки: «Помолвка расторгнута. Причины не разглашаются».

Она перевернула страницу. На обороте - другое фото: та же женщина, но не в платье, а в деловом костюме, выходящая из здания суда. Заголовок: «Ковальская выиграла дело о коммерческой тайне. Экс-жених от комментариев отказался».

Элиана сложила газету. Аккуратно, линия к линии, как учили в школе. Положила обратно в ящик, придавила ручкой. Встала, подошла к окну, посмотрела на улицу, где машины текли по мокрому асфальту, как капли по стеклу. Она могла бы спросить. Галина знает больше, чем говорит. Сам Энцо - если нажать, если выбрать момент - может рассказать. Но что она скажет? «Почему ты ненавидишь человека, который когда-то был твоим клиентом?» «Что сделала та женщина, которую ты любил?»

Вопросы - это долги. Их отдают, и они не возвращаются.

Она вернулась за стол, открыла ежедневник и записала: «13:00 - отчёты из бухгалтерии». Ручка легла ровно, чернила не расплылись. За стеной кабинета было тихо - Энцо не звонил, не вызывал, не включал музыку. Он сидел там, один, с газетой, которую она не видела, но чувствовала, как чувствуют шрам на старом дереве: заросший, но не исчезнувший.

Отчёты из бухгалтерии пришли в час. Элиана успела просмотреть первые три страницы - цифры сходились, хоть и не сразу, - когда на столе зазвонил телефон.

- Совещание в конференц-зале, - сказал Энцо. - Через пять минут. Возьми папку с контрактом Кузнецова.

Трубка щёлкнула раньше, чем она успела ответить.

Совещание началось в два и к шести стало ясно, что оно не намерено заканчиваться. Элиана сидела у стены на стуле без подлокотников, с блокнотом на коленях. Каждый час воздух в комнате тяжелел, как в комнате, где слишком долго дышат одни и те же лёгкие.

Речь шла о контракте с Кузнецовым. Худой юрист с очками зачитывал пункты, и каждый пункт тянул за собой обсуждение, как якорная цепь. Финансовый директор Березин сидел напротив Энцо и вертел в пальцах золочёную ручку - узкую, дорогую, похожую на драгоценность, которую не жалко сжимать.

- Раздел седьмой, - сказал юрист. - Вы приняли приложение в редакции поставщика.

- Принял, - сказал Энцо.

- Тогда пункт о санкциях не отзывается полностью.

Энцо промолчал. Элиана видела, как его палец провёл по краю стола - один раз, медленно. Папка с контрактом лежала на её коленях. Она знала сноску на предпоследней странице - заметила её в три часа ночи, когда разбирала документы, уже не видя букв, но цифры легли ровно.

- В редакции поставщика сноска переносит разбор споров на его юрисдикцию, - сказала она.

Слова вышли раньше, чем она успела их взвесить. В комнате стало тихо. Юрист посмотрел на неё поверх очков. Березин медленно перевёл взгляд с её лица на блокнот и обратно - как переводят весло с одной стороны лодки на другую.

- Молчи, - сказал Энцо.

Одно слово. Без громкости, без злости. Оно упало в комнату, как тяжёлый предмет, и все опустили глаза в бумаги. Элиана закрыла рот. Пальцы легли на блокнот, ровно, аккуратно - как учили в школе, когда писали диктант и нельзя было допустить ни одной ошибки.

- Продолжайте, - сказал Энцо юристу. Голос как стекло: гладкий, не тёплый.

Юрист продолжил. Элиана больше не поднимала головы. Она смотрела в блокнот и видела пустую страницу, белую, как потолок, как всё, что здесь было белым: стены, бумаги, молчание.