Княгиня Ольга. Венец поневоле

Игорь опешил: никогда ещё девицы ему не дерзили. Сами в руки шли. Но отступать не пожелал.

— Не хотел тебя обидеть. Думал, ты за удачу это сочтёшь.

— Неправильно подумал! — перебила она, схватив длинное весло и выставив меж ними, как копьё. — Молю, оставь меня. Не то придётся научить тебя обходиться с добрыми людьми, раз пестуны при княжьем дворе не управились.

— Я не привык, чтобы мне перечили, — в висках загрохотало так, что Игорь не слышал себя. Он по-звериному пригнулся, ступил вперёд, и челн качнулся. — Как смеешь дерзить? Пред тобою князь!

Ольга не дрогнула. Крепче перехватила весло и предостерегающе кольнула воздух перед ним. Коли понадобится — встанет за честь свою насмерть.

— Честь по зёрнышку копят, так отец мне твердил. А ты, гляжу, горстями её разбрасываешь.

Разъярённый ответом, Игорь занёс над ней руку, но по груди хлестнула лопасть весла. Из лёгких вышибло дух; он отпрянул, едва не полетев в реку. Коротко, сипло выдохнул, отдышался и рванулся снова. Девица уже не щадила: дерево с силой врезалось под рёбра.

Челн мотнуло так, что вода плеснула через край. Игорь глухо ударился о днище и на миг замер, оглушённый звоном в ушах. Не простая лодочница стояла над ним: страшилась, но не сдавалась. Эта мысль ужалила княжью гордость — и против воли отравила его любопытством.

— За такие слова иной род век расплачивается. А ты ещё и на князя руку подняла, — огрызнулся он и тут же сменил оскал на улыбку. — Будь ласкова — и забуду твою вину.

— Зачем смущаешь меня, княже, нескромными словами? — От угроз семье у Ольги отсекло волю спорить. Она медленно опустила весло на дно лодки. В голове помутилось, но голос окреп. — Пусть я молода да незнатна, и совсем одна здесь, но знай: лучше броситься в реку, чем стерпеть поругание.

Пальцы вцепились в подол, ступня нашла узкий нос долблёнки. Челнок затрепетал; ледяные брызги обожгли щиколотки. Ольга втянула воздух — раз, другой, да будто не могла надышаться.

Ольга шагнула к самому краю. Внизу темнел студёный стрежень.

Игорь вскинулся.

— Стой! Безумная, стой! Не трону тебя. Слово князя даю!

Ольга осела на колени и беззвучно разрыдалась, уткнувшись в мокрое дерево. Страх и утешение спутались в тугой клубок под грудиной. Игорь стих и отвернулся, будто ему в собственной коже тесно стало.

До самого берега они молчали.

Князь, потирая ушибленный затылок, ощутил, как их снова подхватывает речная зыбь: Ольга плавно вела лодку, рассекая строптивые волны веслом. Невольно следил за ней: как ровно держит спину, как складно уводит челн от омутов да камней. Боялась, да не сломалась.

А он едва не сломал.

Дюжина жмущихся друг к дружке дворов встретила их запахом дыма и прелой соломы. Ольга вернулась домой. Только дом уже стал иным. Как и сама дочь Эгиля.

Примечания:

1) Пригривник— стар. конюх при верховой лошади;

2) Лука— изгиб переднего и заднего края седла;

3) Подпруга— широкий ремень, затягиваемый под брюхом лошади и служащий для укрепления седла.

Глава 5. Ветер перемен

Просторный навес у избы приютил дюжину утомлённых воинов — столько гостей здесь сроду не бывало. Воздух гудел, словно на мельнице: стучала посуда, голоса перебивали друг друга.

Пыльные сумы и плащи расползлись неопрятной кучей в углу. У клети, вдоль стены, разместили оружие; там же несколько дружинников привалились на сенники, ловя передышку после долгого дня. Одни хлебали овсяный кисель, другие предпочли ключевую воду. Чуть поодаль, потупив взор, суетился рыжий пригривник.

Бранимир вытер усы и поблагодарил радушную хозяйку: давно такого взвара не пробовал. Ждана, Ольгина матушка, смущённо улыбнулась и подлила завоеводчику ещё — не оставлять же ковш гостя пустым.

— И вот так подпрыгнул от страха Мал, узрев нас под стенами Коростеня (1), — рассмеялся Лют и, легонько подбросив хозяйского сынишку, тут же поймал. Мальчонка не удержался и засмеялся.

— Впервые таким его вижу, — протянул Ари. — Жужжит и жужжит с мальцом.

Сверр скучающе покрутил подвеску-молоточек на шее:

— Ты его не дразни такими словами.

Булгарин на миг замер, будто услышал, но потом скорчил забавную рожицу и защекотал мальчугана.

— Был у него братец, малец совсем. Езде учился. Пчелиный рой взвился — конь понёс, — продолжил вполголоса Сверр. — Не удержался. О дерево расшибся. Лют рядом быть должен был... да не был. Потому и лютует в сече.

— Ин чего!

— Пусть играет, — заключил Сверр. — Может, руки вспомнят, что не только бить горазды.

Ари поджал толстые губы:

— Ты, гляжу, любомудром (2) сделался. Откуда ведаешь про прошлое нашего нелюдя?

Сверр толкнул его в плечо.

— Любомудром всегда в душе был. Ты б меньше палицей махал, да побольше людей слышал да слушал — давно бы всё понял.

Ари не нашёл, что ответить. Сморщил лоб и проглотил целую пригоршню ягод — земляника нынче славная уродилась.

Мунин возбуждённо каркнул, и Сверр цаплей вытянул шею, уставившись на Олегова конюха.

Одним движением кинжала тот рассёк пополам кусок бурого, волокнистого мяса. Потом — ещё на шесть почти равных полосок. Зажал ломтик меж пальцев, протянул ворону, что уселся на пень. Птица, завидев поживу, вскинулась и захлопала крыльями.

Укол тёмно-серого клюва, и мясо исчезло. Мунин всё не унимался: рвал лоскут за лоскутом прямо с ладони пригривника.

— Ишь ты, — прошептал на ухо Сверру Ари. — Воевода Мунина ему кормить позволяет. А нам даже трогать ворона запрещено.

— Нам, Ари. Нам. Что до челядинца... Как его, Щукой звать? С осени у Олега служит. Отец его, молвят, сокольничим был. Со зверьëм всяким ладить горазд, вот и снискал доверие.

— Как разузнал?

— Отрада, — прикрыл веки Сверр, вспомнив столичную красавицу. — С отрочества при дворе, все слухи при ней. А уж про княжье семейство — тем паче.

— Уд твой везде дорогу найдёт, — насупившись, с завистью проворчал Ари и тут же поймал на себе тяжёлый, исподлобья, взгляд Щуки.

Тот вмиг склонил голову ниже, упрятав её между плеч. Дружинники говорили о нём так, будто он не рядом сидел, а валялся рядом с пожитками и плащами. Торопливо вытер рукавом кинжал. Сталь соскользнула — лезвие вспороло палец. На пень шлёпнулась алая капля и расползлась неровным, похожим на крест пятном.

Мунин не зевал: ухватил мясо и, победоносно гаркая, взгромоздился на яблоню.

— Ты что натворил?! — прошипел Ари растерянному мальчишке. — Коли проморгал оленину, сам без мяса останешься. Птица объестся — не взлетит. Ещё и запомнит тебя как недотёпу. Проворонил... да перед вороном.

Обида уколола прямо в сердце, но Щука и вида не подал. Здесь он всех ниже и младше. Одно слово поперёк, и несдобровать.

— С дозволения твоего отвечу. — Пригривник склонил голову. Рыжие вихры упали ему на лоб.

Ари кивнул.

— Всякое создание помнит ладонь, что кормит. Лишний кусок — к доверию шаг. А ладная птица и вне охоты послужит.

— Какая от птицы польза, коли то не воеводов ворон? Он-то умнее трети дружины будет. — Сверр покосился на товарища и как бы невзначай добавил, — Если не половины.

Ари не согласился:

— Пф! Мы врага бьём мечом да копьём. Не клювами с перьями.

— Птица порой быстрее клинка, — не согласился слуга. — Налетит, коня отвратит, в глаза кинется. Миг, и уже сумятица.

— Ишь, как запел! А ты в сече бывал? Много смыслишь в войне, щенок?

Щука напрягся, зелёные глаза упрямо смотрели на старших.

— Не бывал. Зато в охоте смыслю. И помню урок воеводы: удача у того, кто под перемену ветра подстраивается.

Дружинники переглянулись. Сверр, отняв напряжённые пальцы от подвески, позволил себе улыбнуться юнцу.

— Говоришь ты складно. Только не язык в дружину ведёт, сталь и выправка всё решают.

— Разумею, — молвил конюх. — Потому и тянусь к делу. У воеводы учусь, с вас пример беру. Пока с птицей послужу, с конями подсоблю. А клинок... к нему тоже приловчусь однажды.

Откланившись, он спрятал кинжал за пояс и направился к хозяйке — воды попросить. С пальца всё ещё капала кровь: горячая, молодая.

Сверр смотрел Щуке вслед. Ари щёлкнул языком:

— Ишь! Силы в нём мало, а смышлëности — с избытком.

— Ум полезен, если голову за него не отшибут, — хмыкнул Сверр. — Посмотрим.

* * *

Лодка вклинилась в заводь и рассекла гриву камышей, уткнувшись в песчаный зашеек. Ольга вонзила в берег весло, привязала к нему верёвку, чтоб долблëнку быстерь (3) не утащила.

Игорь поднялся. Двинулся осторожно, точно по первому льду: сперва упёрся подошвой в днище, перешагнул край… и тут же по щиколку ушёл в воду. От резкой боли перекосило лицо; он дёрнулся так, что челн закачался, обдав его брызгами.

В девичьих глазах стояло скверное удовольствие.

— Нога покоя не даёт, княже? — спросила она, затягивая узел. — Иль водица студëная не по душе?

Игорь вполголоса выругался.

— Мозжит нога, — пояснил он с детской обидой. — А вода холодная хороша, ежели найдётся та, что после неё обогреет.

— Есть такая умелица в моей веси, — Ольга ухмыльнулась. — И от грязи отмоет, и утешит. А будет твоя воля — теплом обласкает даже.

— И как имя той умелице?

— Истопка (4).

Он расхохотался — и сразу поморщился. Снова нога заныла.

— Проклятье!

Девица направилась к нему, да, не дойдя двух шагов, замерла.

— Дай локоть, — буркнула дочь Эгиля. — Подсоблю.

Игорь послушался слишком быстро. Протянул десницу и будто случайно прильнул к Ольге теснее, чем вынуждало его положение. Та не отшатнулась; только плечо стало жёстким, как перекрученная кудель.

— Не спеши, — молвила Ольга. — Слизко тут. Оступишься — вдвоём упадём.

Под ногами хлюпало, мочажины леденили кости. Игорь шёл медленно, и каждый раз, когда ногу ломала боль, выбирал опорой спутницу.

— Не касайся так, — вздрогнула она, когда мужские пальцы задели ладонь. На миг в ней снова качнулся узкий челн, стылой пастью раскрылась река. — Под локоть возьми. Слово давал, что не тронешь. Не позабыл?

— У тебя мозоли будто, — оправдался Игорь. — Проверить хотел, не стёрла ли кожу. Не стерпел.

— Терпи, князь. — Ольга укрылась за улыбкой, будто за стеной. — Иначе отпущу. Вот утонешь — посетую дружине, мол, сам к водянице в объятия пошёл.

Игорь тихо порскнул, и смешались в этом и обида, и невольное любопытство. Вдруг правда отпустит?

— Потерплю. Только до веси позволь опереться. Сам не дойду.

— Ушлый, — процедила Ольга, увлекая его в обход лужи.

— Бережливый, — поправил он. — Я силы коплю.

— Недолго осталось, — сказала она и сдвинула его локоть чуть ниже — так, чтобы держать было удобнее ей, не ему.

Игорь заметил, но промолчал. Ухватился покрепче и ступил на отсырелые мостки, с которых начиналась Лыбута.

* * *

Ветер принëс во двор пьянящий липовый дух, но Эгилю не полегчало. У крыльца, поджав израненные ступни, сидел Славко: с разбитыми губами да взглядом, который искал, куда бы спрятаться. Рядом точил клинок княжий дядя. Сталь мерно скрипела о камень — будто воевода никуда не торопился.

— Ты всё слышал, купец, — сказал Вещий Олег, не поднимая взора на Эгиля. Меч скрежетнул по песчанику, и у Ольгиного отца дрогнула скула. — Мальчишка клянётся, что с твоей дочерью нашёл князя в лесу: раненого, без памяти. А как за грудки взяли, при нём оказались княжья сума да оружие.

— Меня, воеводо, там не было. Чего ты хочешь?

— Не ведаю, правду молвил иль солгал, — Олег прищурился. — Налимом извернулся: мол, из заботы воротился за вещами, не украл. Ты его дольше меня знаешь. Что скажешь?

Купец покосился на соседа. Прежний Ярослав исчез: осталась лишь тень без единой кровинки, да и та уже будто не с ними была, а одною ногою с мёртвыми.

— Судить наверняка не возьмусь, — Эгиль подбирал каждое слово, как гирьки для весов. Стоит перетянуть в одну сторону — беда случится. — Семья у них честная. Славко у меня на глазах вырос: к старшим почтителен, со сверстниками ладил. Озорничал порой: кур мог спугнуть, в клеть ко мне влезть, на добро заморское поглазеть. Но чтоб украл — не верю.

— Поверить легко, да после сердце пустыми надеждами мается. Не замечал ли ты за ним сребролюбия? Не прижала ли его семью нужда?

Эгиль не сразу ответил.

— Не ведаю, воеводо. Жили не хуже прочих. Не богато, да без позора. Отец его пушниной промышлял. Долгов за ними не припомню, хоть и худ нынче торг. Не было у него повода для кражи.

— Быть по сему. А ежели выгораживаешь татя — с ним и дочь твоя вину понесёт.

Ярослав отшатнулся, ему как варёным железом ткнули в брюхо.

— Не мне учить тебя, воеводо, — купец с уважением склонил голову. — В своём ремесле я усвоил: слово — тоже товар, а от дурного товара прибыли нет. Славко мог позавидовать, глазами пожелать, мог сглупить от страха. Но украсть с холодным сердцем — не его это.

Олег помрачнел. Клинок с долгим скрежетом прошёлся по камню.

— А если ошибаешься? Пожелает князь — вся вервь за сокрытие ответ держать будет. Потянет ли община?

Эгиль стиснул зубы до ломоты в висках. Он жил этими дворами — дюжиной изб, дюжиной печей; помнил детские ручонки, протянутые к хлебу. Не совладать им с такой долей.

— Думаю, самого князя спросить надобно, — ответил он, беря у богов взаймы смелости. — Он не я, не Славко. Родичу своему лгать не станет. А я, не поймав за руку, честь невиновного порочить не возьмусь. Не серчай, господин: вернусь к гостям. Не хочу, чтобы дружина решила, будто хозяин к ним не почтителен.

Эгиль пошёл прочь быстро, почти бегом, спиной чувствуя взгляд воеводы. Понял он по этому взгляду: распря не утихла, только жарче разгорелась.

Олег задумчиво провёл мечом по точилу. Только Игорь мог сказать, как всё было.

* * *

Запах оленины с вертела мешался с дымом и волглым воздухом. На щербатой лавке хозяева выставили всё, чем богаты: зажаристых линей, пареную репу, ржаные лепёшки да хмельной мёд. Гости набросились на угощения: после леса и бессонной ночи тесный двор почти домом казался.

Бранимир грелся у костра; поодаль тешил Сверра да Люта рассказами о плавании в корязь (5) Эгиль.

Вещего Олега чужие подвиги не прельщали: хмуро пил воду и читал лица. На плече воеводы чистил перья Мунин, в его угольных зрачках белели улыбки воев да игральные кости.

Ярослав не ел вовсе. Забился в угол у клети и сжался, желая невидимым стать. Всё, что его мучило, — каким будет приговор.

Мостки протяжно скрипнули. Из-за ракитника сначала показалась светловолосая девица, а на плече у неё, тяжело дыша, повис князь. Обессиленный, в рванине да в крови, но с хозяйской ухмылкой.

— Князь! — Ари вскочил, выронив недоеденный кусок мяса. — Наш князь вернулся!

По двору прокатились радостные возгласы. Бранимир подхватил Игоря, уложил на овчину подле дяди. Ольга было потянулась к любимым парёнкам, да враз застыла, поймав обречённый взгляд Ярослава. Поначалу не признала его: на соседском сыне живого места не осталось. Только глаза прежние. Они и подсказали.

— Ты ли Ольга? Та, что князя спасла? — спросил воевода.

Ольга собралась с духом и ответила.

— Я, господин. Боги привели нас. Нашими очами увидели, нашими руками до лодки дотащили. Я домой повезла, сосед же воротился за вещами. Чтоб вернуть князя живым да при всём добре.

Игорева ухмылка стала тоньше. Ольга? Не Берегуша? Забавляла и перемена в речах лодочницы: недавно дерзила, а перед дядей запела соловушкой.

— И как поняли, что перед вами князь?

— Не ведали вовсе. Решили, что мужа нарочитого спасаем.

Лишь теперь Ольга заметила, как разглядывают её дружинники. Один не сводил глаз с мокрой рубахи. Другой кривил рот, будто перед ним стояла не спасительница князя, а виноватая. Несколько воинов смотрели с уважением: не всякая девица взвалит на себя такой груз.

Ольга выпрямилась. Взгляды сделались только цепче. Каждый уже придумал, что произошло на реке, и теперь искал на ней подтверждение собственной правоты: ложь, корысть или следы княжьих касаний.

— Вы князя от смерти отвели, — провозгласил Олег. — Без награды не оставим.

Снял с запястья узорчатое обручье (6) и кивнул Ярославу:

— Ты первый. Подойди, не бойся.

Тот поднялся, всё ещё не веря своим ушам. Сгорбившись, мелкими шагами двинулся вперёд — и налетел на выставленный Лютом сапог.

Дружинник гавкнул отрывистым смехом.

Славко споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал ничком. Из складки у пояса выскочило что-то маленькое, звякнуло оземь и покатилось прочь.

Он так и остался лежать. Только глаза потемнели: у самых Олеговых ног блеснул княжий перстень.

Примечания:

1) Коростень— Искоростень, столица Древлянской земли;

2) Любомудр— мудрец, мыслитель;

3) Быстерь— стремнина, быстрый поток;

4) Истопка— баня;

5) Корязь— устаревшее название западнобалтской народности куршей (или куронов), которая проживала в V—XVI веках на юго-восточном побережье Балтийского моря, в районе современного региона Курземе в Латвии;

6) Обручье— браслет.

Глава 6. Грозовые раскаты

Ярослав с содроганием смотрел, как кольцо катится прочь. На его щитке трепетал серебряный сокол, будто силился прочь улететь. Мутный жар застлал глаза, ещё миг — и вместо перстня по земле покатилась его собственная головушка с посиневшими губами.

Он сжал челюсти до скрипа, отгоняя морок. Лёжа на брюхе, вслепую потянулся вперёд; пальцами зашарил по траве, меж пыли да камней, и наткнулся на холодный обод, схватил.

Вздохнул, но вместо радости пришло жалкое облегчение. Он, покачиваясь, с трудом поднялся. Вещий Олег не кричал, не шевелился даже. Просто глядел: так, что от этого взора душу наничь выворачивало.

— Что прячешь там? — гавкнул Лют.

Славко завёл руки за спину, тщась утаить если не страх, то находку.

— Перстень. — Одно слово воеводы — смолкли все.

Слышно стало, как жир капнул с вертела и зашипел.

Лыбутчанин вытянул руки и медленно раскрыл ладони. Бранимир шумно втянул воздух. У Жданы из рук выпал ковш, Щука торопливо зажмурился.

Княжий дядя брезгливо взял кольцо двумя пальцами, словно то Славкиным страхом пропиталось. Схватил мальчишку за ворот, притянул к себе, оскалился, но бить не стал.

Удар был бы концом. Молчание отсрочку давало. Но ждать своей участи Славко уже устал.

— Ты украл. Перед князем солгал.

Ярослав пытался вдохнуть, да воздух вокруг будто окоченел. В голове загудело, ноги отнялись... Ещё миг он держался на одном упрямстве, а потом обмяк, провалившись во мрак.

— Славко! — Ольга дёрнулась, почти споткнулась, но Эгиль вцепился дочери в плечо, молча стиснул грубыми пальцами. Не пустил.

Игорь услышал, кому она кричала. Боль в ноге померкла; что-то едкое, чëрное вскипело в груди, обжигая княжью гордость.

* * *

Славко пришёл в себя от боли в запястьях. Путы врезались в кожу, не давая шевельнуться. Спиной он вжался в щербатый столб, к которому его намертво примотали.

Запрокинул голову. Небо уже затянуло хмарью. Тусклый свет сочился сквозь неё, как через посконь (1). С реки тянуло сыростью, костры во дворе сердито пыхтели, то вспыхивая, то оседая.

У клети сидел Лют. Пленника он будто не замечал: усердно тёр сапоги мокрой тряпицей, полоскал её в ведре и заново отжимал; вода журчала совсем рядом, дразня пересохшее горло.

Славко сглотнул пустоту. Слюны и той во рту не нашлось.

— Во... воды, — не сразу вышептал он сквозь жажду.

Голос сорвался. Булгарин взглянул на него. Помедлил, вынуждая мальчишку просить снова.

— Не слышу.

Ярослав попытался сказать громче. Пыль скрипнула на зубах.

— Прошу, господин. Один глоток.

Лют отложил тряпицу, взял ведро. Неторопливо подошёл; ухмылка дружинника кривее стала.

— Не годится, коли ты околеешь не по княжьему приговору, а от жажды. Пей.

Он наклонил ведро. Славко потянулся губами к мокрой кромке — и в тот же миг дружинник выплеснул воду ему в лицо. Стынь (2) ударила в нос, хлестнула по глазам; юноша закашлялся, захлебнулся судорожным вдохом.

— За что?! — он как побитый щенок заскулил, дёрнувшись на столбе. — За что...

— За то, что ты тать, — прорычал Лют. — Тать сперва врёт, потом пресмыкается. Таким не воду пить, а землёй давиться. Но я дождусь княжьего суда. А потом, коли прикажут, пинок за пинком выбью из тебя всю ложь.

Булгарин наклонил ведро. Вода медленно потекла струйкой, на жалкий глоток всего.

— Пей, покуда жив ещё.

Славко жадно слизывал последние капли с обода, царапая язык о занозистый край. По распухшим щекам сами побежали слёзы — горючие и бессильные.

* * *

Низкие избы и кривые тыны утонули в полумраке. Ночь стояла студёная, безмолвная.

На былинках застыла роса, сверкая назло звёздам в сизой вышине. Ветер встрепнул траву, свистнул цевницей (3) и умчался к озябшей реке.

Только глухие шаги нарушали тишину. Двое дружинников спешили подальше от костров — туда, где их никто не услышит.

— Слыхал, что купцы на торжищах болтают? Кривотолки, а дружинников распалили, — вздохнул Бранимир, следуя позади воеводы. — Молодые они. Кровь горячая. Дай им лето без сечи — сами её устроят.

— Я примкнул к дружине, когда половина ропщущих ещё на свет не вышла. К настоящей дружине, а не к этой... — сплюнул Вещий Олег и раздражённо пнул камушек с дороги. — Нрав ратников знаю, как каждый рубец на своём теле. Что до Колояра — больше никого он не разожжëт.

Лоб Бранимира прорезала новая складка. Из зарослей, вспугнутая шумом, выскочила лягушка — под подошвой воеводы мерзко чавкнуло. Поступь его тяжела, думы — и того неподъёмнее.

Олег помрачнел. К дождю это. А то и к беде.

— Колояр — один язык. За ним у других развяжутся. А тебе, Кетильссон, доказывать нечего, — затянул крепче пояс Бранимир. — Победы твои всё уже сказали. Поход князю возглавлять должно, кончилась твоя опека. А Игорь больше к кубку тянется, чем к походному седлу.

— Отец его был великим военачальником. Соколом летал к новым землям, настигал врагов, дружину серебром осыпал. Тебе ли не помнить?

— Сокол ли с нами? Мечом Игорь бьётся ладно, стреляет метко. Но повести за собой не сумеет. Одним полюдьем воев не насытишь. До первого снега перегрызутся. Тут полтора десятка, и те ропщут. А в Киеве три сотни. Три сотни, Кетильссон.

Олег молчал.

— Они присягнули князю, но пойдут за кровью и добычей. Не получат своего — возьмут силой. У него же. Сумеем обуздать?

— Дружину терять нельзя, — возразил воевода. — Но князя толкнуть в поход — всё равно что щенка в волчью яму сунуть. Гордость у него что сырой горшок: тронь не так, и уже трещина. Любой совет за оскорбление сочтёт. И мне над собой верховодить не даст.

— Не осилит он сейчас отцовой дороги, — Бранимир почесал бороду и перевёл взгляд на давнего друга. — Значит, дружину иной тропой вести надо. Да какой?

Вещий Олег остановился. Напротив горели огни в Эгилевом дворе.

— Мысль есть у меня.

Давно уже не давала она покоя. А скажи вслух — назад не воротишь.

* * *

Ольга дошла до угла избы и вернулась к двери. За это время Ари не переменил даже стойки.

— Князя увидеть хочу! — повторила она.

Дружинник всё разглядывал товарищей у костра. Её и замечать не хотел.

Она спасла Игорю жизнь. Рискнула всем. На неслыханное пошла — чужим рукам обыскать позволила, лишь бы не заподозрили в татьбе и её саму.

— Мне к князю надо. Прошу. Ари ведь тебя зовут?

Дружинник только шире расставил ноги. Теперь между Ольгой и дверью не осталось даже щёлочки.

Чужой человек стоял у её двери и решал, можно ли ей, хозяйской дочери, войти.

После случая с перстнем всё как вскачь понеслось. Эгилеву семью согнали в хлев, дружина разбрелась по навесу да овину, избу князю отдали. Игорь, не слушая мольбы, тогда прошипел: с третьими петухами Славкина душа отойдёт; а Ольге за спасение швырнул увешанную монетами низку (6).

Какой прок от серебра, коли Славки не станет?

— Низку возьми. Только впусти!

Ари глянул на ожерелье, потом на Ольгу. Не позарился на посул.

— Мне к князю надо. Прошу.

Она встрепенулась: со двора выплыла тень. На левом плече незнакомца сидел огромный ворон.

Мужчина подошёл вплотную, заслонил проход. На запястье сверкнуло златокаменное (5) обручье, на подоле — тонкое шитьё. Прищурилась: Вещий Олег.

— До денницы под ногами путаться будешь? Входить нельзя, — процедил он, кивком отправив Ари в сторону. — Князь почивает. День непростым выдался.

— Не у князя одного. Мне надо его увидеть. Долг стребовать.

Олег медленно повернул к ней голову.

— Долг? Князь тебя уже одарил, или мало показалось?