Дата последнего дождя

— Передайте полные и неполные.

— Там имена людей из Северного. Они заключали сделки, потому что им обещали защиту.

— Их защита не включает право лишать соседей воды.

— Вы не знаете, чего они боялись.

— Тогда расскажете по дороге.

Он посмотрел на Талу. Она ждала не правильного ответа, а первого ответа без торговли. Семен стоял рядом с пломбой. Кира закрыла медицинскую карту. Даже Нор поднял глаза.

Мирон снял с шеи тонкую пластину ключа.

— Схема не в кабинете, — сказал он.

— Я догадалась.

— Она записана здесь. Путь начинается из старого водосборника.

Рада протянула руку. Мирон не отдал пластину.

— Я пойду с вами.

— Спуск запрещён человеку с прогнозом.

— Без меня вы можете открыть не ту заслонку и затопить полость солёной водой.

— Семен знает систему.

— Он знает трубы. Последовательность ключей знаю я.

Рада задумалась. Машинный закон предлагал ей отстранить Мирона, но буквальное исполнение могло уничтожить то, что требовалось проверить.

— Вы дойдёте до верхней камеры, — решила она. — Дальше передадите указания Нору. При первом нарушении безопасности вернётесь.

— Согласен.

— Это не сделка.

— Всё, что требует согласия двух людей, становится сделкой.

— Вот поэтому вам трудно читать законы.

— А вам — людей.

Они вышли из столовой вчетвером: Рада, Мирон, Семен и Нор. Тала пошла следом.

— Вы не включены в осмотр, — сказала Рада.

— Я представляю жителей.

— Вас никто не избирал.

— Через двадцать дней голоса людей с датой станут совещательными. Кто-то должен запомнить, что они говорили до этого.

Рада помолчала и разрешила ей идти до верхней камеры.

Солнце уже поднялось. Вода от посадки полностью ушла в сток, оставив на площадке тёмное кольцо. Через час оно высохнет, и никто не поверит, что здесь была влага.

У старого сборника Мирон спустился на дно. Под обломком детского змея находилась металлическая скоба. Он потянул её, и пласт сухой глины поднялся, открывая лестницу.

Тала стояла наверху.

— Я играла здесь ребёнком, — сказала она.

— Поэтому вход спрятали глубже.

— Елена знала?

— Да.

— Кто ещё?

— Теперь все нужные люди.

— Нет, Мирон. Все нужные тебе люди.

Он не нашёл ответа.

Под землёй пахло холодным камнем. На первой площадке сохранилась старая надпись Северного: направление потока и дата ввода ветки. Семен провёл пальцами по буквам.

— Вот кому принадлежала труба, — сказал он.

— Труба не принадлежит надписи.

— Вода тоже не принадлежит молчанию.

Рада включила свет на манжете. Золотая полоса легла на стену и обнаружила свежие следы у нижней двери. Кто-то проходил здесь ночью.

— Вы открывали камеру? — спросила она Семена.

— Нет. У меня нет последовательности.

— Тогда кто?

Мирон присел возле следов. Подошвы были узкие, с поперечным разрезом на левой пятке. Такую обувь выдавали в северных теплицах.

Дамир не ждал нового обеспечения молчания. Он прислал человека за своим.

Из-за нижней двери донёсся металлический удар.

Нор отступил. Семен схватил его за плечо и погасил свет.

В темноте снова ударил металл. Потом зашипела вода.

— Кто-то открывает северную заслонку, — прошептал Семен.

Рада развернула мандат. Золотое окно осветило лестницу.

— Я приказываю остановить все насосы нижнего сектора.

— Нельзя, — сказал Мирон. — Если давление упадёт сразу, старая труба лопнет.

— Тогда что?

Он передал пластину Нору.

— Теперь слушай внимательно. У нас одна попытка оставить воду в обеих колониях.

Глава 4. Вода и молчание

— Красный, белый, белый, синий, — сказал Мирон. — Не нажимай последний, пока Семен не скажет.

Нор держал пластину двумя руками. На ней светились четыре квадрата, но в сырой темноте цвета казались почти одинаковыми. За нижней дверью вода била в металл короткими тяжёлыми толчками. Каждый удар отдавался в лестнице.

— Если перепутаю? — спросил Нор.

— Северная труба примет всё давление. Она старше тебя вдвое и умнее не стала.

— Очень помогает.

Семен лёг на камень и приложил ухо к полу. Ключа у него не было, к управлению он не прикасался. Даже сейчас «Устав» следил за этим тщательнее, чем за человеком за дверью.

— Он открыл ручной обвод, — сказал Семен. — Насос ещё тянет в полость. Два потока встретятся у развилки.

Рада подняла манжету.

— Я могу отключить питание всего нижнего сектора.

— Тогда заслонка останется открытой, — ответил Семен. — Вода пойдёт в Северный самотёком, пока полость не опустеет.

— Сколько там?

Мирон ответил раньше друга:

— Официально — нисколько.

Рада посмотрела на него.

— Я спрашиваю не отчёт.

— Около восьмисот тысяч литров.

Нор тихо выругался. Тала, стоявшая на площадке выше, перестала дышать так громко. Восемьсот тысяч литров были не запасом и не погрешностью. Это была целая зима Керна, спрятанная под местом, где дети запускали змеев.

— Около? — переспросила Рада.

— Последний замер был девять дней назад.

— И вы позволяли людям стоять в очередях с серыми канистрами.

— Я позволял колонии дожить до следующего сезона.

— Потом обсудим, чем отличаются эти фразы. Сейчас спасаем трубу.

Она сказала это без угрозы, и Мирону стало ясно: обсуждение действительно будет. Не то привычное разбирательство, где можно утопить обвинение в причинах, именах и старых долгах. Рада умела отложить гнев так же аккуратно, как складывала инструменты.

Семен велел Нору нажать красный квадрат. Под ногами загудело. Потом первый белый. Шум насоса стал ниже.

— Второй белый, — сказал Мирон.

— Рано, — возразил Семен.

Из-за двери донёсся скрежет.

— Там человек, — сказал Мирон. — Если мы зажмём поток, его прижмёт створкой.

— Если не зажмём, сорвёт трубу.

— Подожди три удара.

Они услышали первый удар, второй. На третьем Мирон крикнул:

— Эй! Отойди от заслонки! Сейчас закроем!

В ответ кто-то ударил по двери дважды. Не просьба о помощи — знак, что услышал.

— Теперь, — сказал Семен.

Нор нажал второй белый квадрат. Вода взревела, будто под камнем проснулся зверь. Дверь выгнулась внутрь на толщину пальца. Из шва ударила тонкая струя и попала Раде в плечо.

— Синий! — крикнул Мирон.

— Не трогай! — одновременно крикнул Семен.

Нор замер.

Семен считал толчки губами. Мирон знал эту его привычку: тот разговаривал с насосами числами и не доверял ни одному экрану, пока не услышит железо.

— Сейчас синий, — сказал Семен.

Нор нажал. Гул оборвался не сразу. Он уходил по трубе всё дальше, пока не остался только плеск за дверью и дыхание пятерых людей.

— Обе ветки закрыты, — сказал Нор.

— Обе удержаны, — поправил Семен. — Закрыты они будут, когда увидим створки.

Рада провела пальцем по мокрой манжете. Золотое окно погасло.

— Мандат не отвечает.

— Под камнем связь всегда была плохая, — сказал Мирон.

— Поэтому вы и выбрали это место?

— Поэтому его выбрали строители.

— А вы оставили.

Нижняя дверь открывалась механически. Мирон вставил пластину в паз, Нор повторил последовательность. Замок щёлкнул, но дверь не пошла: её держало остаточное давление. Семен показал на колесо сброса.

— Мне нельзя, — сказал он.

Нор взялся за колесо. Оно не двигалось. Тала спустилась и встала рядом.

— Вам нельзя ниже верхней камеры, — напомнила Рада.

— Я уже ниже.

— Это не делает нарушение безопасным.

— А Нор один колесо не повернёт.

Рада сняла серую куртку, накинула её на выступ и взялась за рукоять с другой стороны.

— На три, — сказала она.

Колесо сдвинулось. Из клапана вышел пар, затем вода потекла по канавке к лестнице. Мирон смотрел, как Рада и Тала налегают на ржавую рукоять, и видел две разновидности упрямства, которые пока не решили, ненавидеть ли друг друга.

Дверь открылась на ладонь. Из-за неё высунулась рука.

— Не закрывайте, — произнёс мужской голос. — Я отойду.

Мирон узнал голос. Не Дамир.

— Яр, — сказал он. — Ты выбрал плохой день для прогулки.

— А ты хороший для воровства?

Они раскрыли дверь. В камере по щиколотку стояла вода. У заслонки, прижавшись к стене, ждал Яр Ковель, тепличный мастер Северного. На левой ноге у него был ботинок с поперечным разрезом пятки. Рядом лежал длинный вороток и мешок с сухими уплотнениями.

Семен первым шагнул внутрь, но остановился, не касаясь ни заслонки, ни воротка.

— Кто тебя пустил?

— Ваша дверь, — ответил Яр. — Мирон три года обещал её заменить.

— Дамир послал?

Яр посмотрел на Мирона.

— Дамир просил вернуть то, что идёт по нашей трубе.

— Он просил открыть заслонку при работающем насосе?

— Он сказал, что мастер знает время сброса. Я пришёл ночью. Потом сюда спустилась ваша проверка, и ждать стало поздно.

Семен присел у соединения. Ржавый шов был цел, только тонкая нитка воды выступала вокруг прокладки.

— Ещё минута — и порвало бы, — сказал он.

Яр перевёл взгляд на мокрый пол.

— Я не хотел ломать.

— Трубы редко спрашивают, чего ты хотел.

Рада вошла последней. Без светящейся манжеты она выглядела не представительницей, а промокшей женщиной, которая спустилась в чужой подвал и нашла там достаточно доказательств для нескольких судов.

— Ваше полное имя? — спросила она.

— Яр Ковель.

— Поселение?

— Северный.

— Вы признаёте, что без разрешения открыли водную заслонку?

— Признаю, что открыл нашу заслонку.

Рада указала на старую надпись на стене.

— По строительной ведомости она принадлежит общей ветке. Распределение должно было определяться ежегодным соглашением.

— Три года соглашения не было.

— Это не передаёт вам право ломать общую ветку.

— А Керну передаёт право забирать воду?

— Нет.

Яр явно подготовился спорить с чиновником, который будет защищать Керн. Прямой ответ лишил его первой половины речи.

Рада повернулась к Нору.

— Можете восстановить безопасный поток?

Нор посмотрел на Семена.

— Я могу, если мастер скажет как.

— Советник, — поправила Рада.

Семен усмехнулся.

— Сначала меняем уплотнение. Потом даём Северному шестую часть, Керну — остальное. Через два часа проверяем давление.

— Почему шестую? — спросил Яр.

— Потому что ваша труба три года сухая и неизвестно, где ещё треснула. Дашь сразу всё — польёшь пустыню.

— Это наша вода.

— Тогда особенно жалко лить её в песок.

Рада одобрила временное распределение на шесть часов. Нор записал решение на пластине. «Устав» не ответил, но локальный замок принял ключ временного мастера.

Яр высыпал из мешка уплотнения. Он пришёл не только отнимать воду — готовился чинить. Семен выбрал самое толстое кольцо и передал Нору. Тот снял старое, порвавшееся почти по всей окружности. Тала держала свет. Мирон стоял без дела: единственная вещь, которую он умел здесь делать лучше остальных, состояла в том, чтобы скрывать назначение труб.

Когда поток пустили снова, вода за стеной зашумела ровно. Шестая часть уходила на север. Впервые за три года — не как тайная плата Дамиру, а как открытое направление.

Яр прислонился лбом к холодной трубе.

— До наших баков дойдёт к вечеру.

— Если ветка цела, — сказал Семен.

— Я пройду вдоль неё.

— Пойдём вместе.

Рада напомнила:

— Вы не можете выполнять опасные работы.

— Я могу идти по земле и советовать.

— До первого повреждения.

— А там закрою глаза, чтобы не руководить.

Нор впервые за утро рассмеялся.

На поверхность они поднялись после полудня. Ветер уже стёр тёмное кольцо посадочной воды. У сборника ждали жители Керна. Кто-то принёс канистры, будто скрытая полость была колодцем, из которого сейчас разрешат черпать. Другие пришли увидеть Яра.

Тала сразу включила общий экран.

— Северная ветка открыта на одну шестую, — сказала она. — Решение временное, на шесть часов. Труба требует проверки. Скрытый запас Керна — около восьмисот тысяч литров.

По толпе прошёл звук, похожий на вдох перед криком.

Мирон увидел Оса, Киру, старуху Зою с двумя серыми ёмкостями. Зоя получила прогноз вчера и лишилась добавки. Восемьсот тысяч литров означали, что её канистры могли быть синими всё это время.

— Почему нам урезали норму? — спросил кто-то.

— Потому что запас не зарегистрирован, — ответила Рада. — До проверки качества его нельзя выдавать.

— Не вас спрашивают, — сказала Зоя.

Она смотрела на Мирона.

Он мог рассказать про добычный союз. Про старую формулу, по которой зарегистрированный запас свыше сезонной нормы переходил под внешнее управление. Про засуху три года назад, когда Керн был в двух сутках от остановки верхнего насоса. Всё это было правдой и всё звучало как ещё одна цена, назначенная людям без их согласия.

— Я скрывал воду, чтобы её не забрала метрополия, — сказал он.

— Метрополия не стояла у моего крана вчера, — ответила Зоя. — Ты стоял.

— Я вернул вашу добавку на совете.

— На семь дней. А спрятал на сколько?

Мирон промолчал.

— На три года, — сказала Тала.

Толпа заговорила разом. Рада не пыталась перекричать людей. Она попросила Нора поставить ограждение вокруг входа, а Киру — взять пробы из полости и северной ветки. Затем объявила, что до вечера опубликует первичный отчёт.

— Имена участников тайных сделок тоже? — спросил Мирон.

— Их получит проверка.

— Если вы откроете имена, в Северном начнётся охота на тех, кто брал плату.

Яр встал рядом.

— Пусть начнётся разговор.

— Ты не был в тех комнатах. Не знаешь, кому Дамир платил и кого прикрывал.

— Зато знаю, кто таскал воду к теплицам по ночам.

Рада подняла руку.

— Списки пока не публикуются. Факты о потоке и запасе — публикуются. Личные обвинения требуют проверки.

Тала нахмурилась.

— Удобно. Машина три года не замечала воду, а теперь просит подождать.

— Не машина. Я.

— В чём разница?

— Я могу ошибиться и отвечаю за ошибку.

Тала выключила экран, но оставила запись разговора в общем доступе.

Дамира в Керне не было, однако он позвонил прежде, чем Мирон дошёл до площади. Связь шла с задержкой; лицо северного переговорщика распадалось на крупные квадраты.

— Ты послал Яра сломать общую ветку, — сказал Мирон.

— Я послал его открыть нашу воду.

— При работающем насосе.

— Ты обещал расписание сброса. Потом перестал отвечать.

— У меня был представитель метрополии под дверью.

— Теперь он у всех под дверью. Яр передал, что Соль увидела полость.

— Увидела.

Дамир закрыл глаза. За его спиной качались листья тепличной фасоли. В Северном воду не пили свободнее, чем в Керне, но растения получали её прежде людей: без следующего урожая нечего было делить.

— Тогда наша сделка кончилась, — сказал он.

— Она кончилась вчера.

— Вчера она не стала хуже. Сегодня у меня есть сведения, которые добычный союз купит быстрее, чем ты успеешь придумать новую ложь.

— Какие сведения?

— Объём полости. Старые расходные ведомости. Твои подписи под временным отводом. И запись, где ты предлагаешь лекарства детям в обмен на молчание.

— Я предлагал обмен водой и лекарствами.

— Звук не показывает предлогов.

Мирон оглянулся. Рада разговаривала с Кирой возле медицинского блока. Тала осталась у сборника. Никто не слышал Дамира, но Мирону впервые показалось, что тайный разговор происходит посреди площади на глазах у всех.

— Если передашь сведения союзу, они заберут полость, — сказал он. — Северный получит не поток, а счёт за воду.

— Если промолчу, Соль всё равно найдёт ведомости.

— Ей потребуется время.

— Сколько?

— Десять дней.

Дамир рассмеялся.

— Через три дня Керн признают нежизнеспособным.

— Поэтому десять. За три я остановлю переселение. За оставшиеся семь мы заключим открытое соглашение о ветке.

— Кто «мы»? Ты больше не можешь подписывать долгие сделки.

— Совет может.

— Совет, которому ты сегодня рассказал про восемьсот тысяч литров?

— Не я рассказал.

— Именно поэтому тебе теперь не верят.

Мирон позволил задержке проглотить несколько секунд. Раньше молчание было его самым дешёвым товаром. Собеседник начинал заполнять пустоту, называл страх, уступал. Сейчас молчал Дамир, и платить предстояло Мирону.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Полный комплект мембран для тепличного очистителя.

— У нас один запасной.

— Знаю.

Мембраны лежали в аварийной кладовой Керна. Без них верхний очиститель проработал бы до первой соляной бури, затем начал бы терять каждый пятый литр. Новые метрополия обещала через два месяца — если поселение сохранит статус.

— Ты оставишь Керн без ремонта.

— Ты оставил Северный без потока на три года.

— Ветка уже открыта.

— На одну шестую и на шесть часов. Мембраны покупают десять дней. Не воду. Не прощение. Только моё молчание перед союзом.

— И копии записей.

— Копии останутся у меня.

— Тогда ты продашь их снова.

— Возможно. Теперь ты понимаешь, каково договариваться с человеком, который хранит чужую жизнь в папке.

Мирон посмотрел на склад. Один комплект мембран мог спасти часть воды зимой. Десять дней могли спасти колонию сейчас. Он много раз объяснял людям, что близкая опасность дороже далёкой. Теперь это правило требовало отдать последнюю вещь, которая не принадлежала лично ему.

— Доставка сегодня, — сказал Дамир. — Яр заберёт.

— Сначала обязательство.

— Ты не можешь принять обязательство после своей даты.

— Сделай десять однодневных расписок.

— Хочешь обмануть «Устав»?

— Хочу использовать разрешённый срок.

Дамир посмотрел куда-то в сторону, читая форму. Машина разрешала краткое обязательство человеку с прогнозом, если каждое действие завершалось до следующей ежедневной оценки. Десять расписок нельзя было связать условием продления, но можно было подписывать заново каждое утро.

— Сегодня я молчу до восхода, — сказал Дамир. — Завтра решу снова.

— За комплект ты решаешь одинаково десять раз.

— Это и будет нашим человеческим соглашением. Машина его не признаёт.

— Мне нужно слово.

— Ты три года продавал моё. Теперь покупаешь.

Мирон согласился.

Когда связь погасла, он ещё минуту стоял перед пустым экраном. Десять дней молчания существовали только потому, что Дамир мог каждое утро нарушить обещание без формального нарушения закона. Мирон построил защиту Керна на тайных договорах, а теперь сам оказался внутри договора, который не мог доказать.

Аварийная кладовая открылась по его старому праву переговорщика. Прогноз ещё не успел отнять доступ к запасам, предназначенным для обмена. На полке лежал серый ящик с мембранами, опечатанный прошлой зимой.

Тала нашла его, когда он снимал пломбу.

— Куда?

— Северному.

— За что?

— За десять дней.

— Десять дней чего?

— Они не передадут добычному союзу записи о полости.

Тала встала между ним и дверью.

— Ты снова покупаешь молчание.

— Покупаю время.

— Тем же товаром.

— Другого сейчас нет.

— Есть правда.

— Правда не задержит союз. Она только скажет ему, куда поставить насос.

— Эти мембраны нужны верхнему очистителю.

— Через три дня у нас может не быть верхнего очистителя.

— И поэтому ты один решишь, чем рискнуть.

Мирон поднял ящик. Он оказался тяжелее, чем помнил.

— Если вынесем это на совет, Рада получит запись. Дамир продаст сведения сегодня.

— Значит, его молчание уже ничего не стоит.

— Оно стоит десять дней.

— Нет. Оно стоит нашего последнего комплекта и твоей надежды, что он утром не передумает.

Она была права, и именно поэтому Мирон злился.

— Ты хочешь открыть всё сразу, — сказал он. — Запас, сделки, имена. Думаешь, когда у каждого будет правда, люди выберут правильно.

— Я думаю, они имеют право выбрать неправильно сами.

— Ошибка совета оставит без воды детей.

— Твоя ошибка уже оставила без воды Зою.

Он обошёл её. Тала не удерживала ящик и не звала Раду.

— Я запишу, что ты сделал, — сказала она.

— Запиши.

— И опубликую, когда молчание кончится.

— Если через десять дней у нас ещё будет площадь, публикуй на ней.

Яр ждал у северной дороги. Семен и Нор уже ушли вдоль трубы проверять швы. Мирон поставил ящик в его тележку.

— Дамир назвал цену? — спросил Яр.

— Назвал.

Яр проверил пломбу.

— Нам они действительно нужны.

— Нам тоже.

— Тогда зачем отдаёшь?

— Потому что твой переговорщик умеет считать страх.

— А нашему посёлку ты три года считал воду.

Яр закрепил ящик ремнём. Потом достал из кармана небольшую прозрачную бутылку. Внутри плескалась вода с бурым осадком.

— Это дошло по ветке час назад, — сказал он. — Первая вода мутная. Через два часа очистится.

— Зачем показываешь?

— Чтобы ты знал: труба цела. Не всё сегодня куплено зря.

Он уехал. Колёса тележки оставили две линии в красной пыли, рядом тянулась третья — след от капель из бутылки.

К вечеру Рада опубликовала первичный отчёт. Вода в скрытой полости оказалась пригодной после обычной очистки. Запаса хватало, чтобы поддерживать полную норму Керна двадцать семь дней при открытой шестой части Северному. Одновременно «Устав» отметил незаявленную воду как имущество с неопределённым управлением. До решения Рады ни Керн, ни Северный не могли увеличить отбор.

Жители собрались у кранов. Серые канистры снова меняли на синие: Рада разрешила полную норму из привезённого резерва и официальной воды. Никто не благодарил её. Люди спорили о восьмистах тысячах литров под ногами.

Мирон сел на край старого сборника. Внизу теперь горел постоянный свет проверки. Вход больше не был тайной.

Семен вернулся после заката. Его рука была перевязана: на северной ветке он всё-таки полез к острому шву, а Нор не успел остановить.

— Нарушил запрет? — спросил Мирон.

— Я советовал собственной ладони не резаться. Она не послушала.

Он сел рядом.

— Мембраны отдал?

— Отдал.

— Значит, Дамир молчит.

— До утра.

— Дорогое молчание.

— Дешевле эвакуации.

Семен посмотрел на тёмную равнину. Где-то на севере вода впервые за три года входила в пустые баки.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь купить нам выход, — сказал он.

— А ты всё ещё думаешь, что достаточно вернуть украденное.

— Нет. Я думаю, после возврата хотя бы понятно, с какого места начинать.

На браслете Мирона появилась первая однодневная расписка Дамира: сведения о запасе не будут переданы добычному союзу до следующего восхода. Ни слова о втором дне.

Следом пришло уведомление «Предела».

До даты смерти оставалось тридцать восемь дней.

Система предложила Мирону сократить объём личных данных, которые будут храниться после его смерти. Среди архивов первым стояло имя Елены.

Он закрыл уведомление, не открывая список.

Под землёй шумела вода, которую больше нельзя было спрятать. На севере молчал человек, которому больше нельзя было верить. А в памяти Мирона оставался голос женщины, задававшей вопросы так, будто любой закон когда-нибудь обязан будет ответить.

Глава 5. Закон без слова «почему»

В семь утра Дамир прислал вторую расписку.

Она была короче первой: «До следующего восхода сведения не передаю». Ни приветствия, ни имени Мирона. «Устав» принял обязательство, проверил, что срок заканчивается раньше даты смерти обоих участников, и поставил зелёную метку.

Мирон смотрел на неё, пока браслет не погас. Один день молчания стоил десятой части комплекта мембран, хотя весь ящик уже уехал в Северный. Дамир получал товар сразу, Мирон — доверие порциями. Обычно он сам строил сделки именно так и называл это защитой от чужой слабости.

В дверь ударили три раза.

Тала вошла, не дожидаясь ответа. В руках у неё был переносной экран и две кружки. Одну она поставила перед Мироном.

— Вода, — сказала она. — Полная норма. Можешь не прятать.

— Ты пришла ради этой шутки?

— Я пришла оспорить твой прогноз.

— Мой?

— Начну с твоего. Если система разрешит.

Она положила экран на стол. На нём была открыта служба «Предела»: имя Мирона, дата, тридцать семь дней и одиннадцать часов до назначенного времени. Ни причины, ни вероятности, ни списка условий.

— Где ты взяла доступ?

— Ты подтвердил родство после смерти мамы. Я могу смотреть медицинские предупреждения, если они влияют на семейные обязанности.

— Прогноз не медицинское предупреждение.