И стынет кровь

Конец? Вот и прожита жизнь еще одного человека, закончившаяся в 15 лет. Что будет написано на моем надгробии? Как отреагируют родственники? Уже неважно. Спокойствие, вот оно, так долго я тебя искала.

- Блять, блять, блять! Ари, очнись! – Карина трясет меня за плечи. Не хочу открывать глаза, так хорошо в темноте.

- Вызывай скорую, быстрее! – кричит она кому-то.

С усердием разлепляю веки. Подруга сидит перед ванной и с ужасом смотрит на алую воду. По стене, бледнея, медленно сползает Поля, в глазах страх и безмолвный крик ужаса. Девочка на два года младше нас, но ведет куда более разгульный образ жизни. Родители бросили ее на бабушку, которая с трудом могла обслужить себя, поэтому на тот момент девятилетнему ребенку пришлось быстро всему учиться. Недостаток контроля проявился уже на одиннадцатый год жизни, когда общие знакомые ввели ее в свет мальчиков постарше.

- Не надо скорую, - сухими губами шепчу я.

- Живая. Что ты сделала, Господи. Что значит не надо скорую? Что нам делать? – Карину начинает трясти от зрелища, ее зрачки бегают от моего лица к рукам и обратно.

- Вы не должны были приходить. Зачем вы тут?

- Мы тебе писали и звонили, ты не брала трубку, а потом это смс… Поля, звони в скорую!

- Я сказала, что не надо никого вызывать. Они спасут и что тогда делать мне? Что будет со мной?

Молчание. Осознание того, что меня ожидает после спасения, озарило ее. Лечение в дурке, а потом белый билет на всю жизнь, вот что меня ждало от спасения.

- У тебя кровь свернулась. Режь еще и, если через 20 минут ты не умрешь, мы зовем на помощь, – безэмоциональное лицо говорило эти слова.

Вновь по уже разошедшимся краям кожи проносится лезвие. Река крови понеслась из глубокой зияющей раны. Бедная Поля, закрыв руками лицо и поджав колени, молилась. Карина закурила и, сделав пару тяг, передала мне.

- Вонять будет, брат учует, - забирая кровоточащей рукой сигарету, сказала я. Никотиновый дым драл сухое горло, а губы прилипали к обслюнявленному фильтру.

- Тебя правда это сейчас беспокоит? – вопросительный взгляд бросился на меня, а дальше смех, вызванный абсурдной ситуацией.

Вода больше не грела, а создавала обратный эффект. Пальцы на руках и ногах перестали ощущаться, губы синели, одежда неприятно тянула кожу. Времени прошло достаточно, но вкус смерти уже не чувствовался. Только жуткое головокружение и безразличие к дальнейшим действиям.

- Поль, вызывай скорую, - мои слова прозвучали как гром средь бела дня. Все это время мы сидели не разговаривая, а на фоне играла музыка.

Дальнейшего разговора я не слышала, так как пошла переодеваться. С рук все также стекала кровь, но уже не с таким напором. На сухой чистой одежде оставались красные пятна. Туман в голове плотнел, создавая плотную пелену перед глазами. Легла на диван, игнорируя все вопросы подруг и закрыла веки. Устала. Хочу спать.

Глава 5

Вой сирен доносился до отуманенного дурманом разума. Скрип колес раздался вблизи дома, а через мгновение хлопок дверей и топот ног по слякоти весенних дорожек. Бригада скорой ворвалась в комнату и, преодолевая мимолетный ступор, двинулась ко мне. Из-за резкой смены положения, кровь вновь нашла выход из моего тела и начала свой незаконченный путь. Победив желание окунуться обратно в сладостный сон, я все-таки завершила попытку сесть. Облокотившись на спинку дивана и задрав лицо к потолку, часто заморгала, отгоняя подступившие слезы. Осознание происходящего до конца не формировалось в моей голове. Смешанные чувства плескались во мне как малые дети в первое купание года в еще непрогретой воде. Стыд, жалость, страх, волнение, паника: все перемешалось и накрыло меня с головой. Так хочется просто исчезнуть.

Женщина постарше сориентировалась быстрее всех. Опустив на пол медицинский чемоданчик, надела перчатки и, схватив пачку бинтов, ринулась ко мне. Туго перематывая запястья, в попытках остановить кровь, начала выуживать информацию: - Ты меня слышишь? Как тебя зовут? Ты что-нибудь принимала? - Да, таблетки снотворные. - Сколько штук? - Всю пачку… 60 таблеток. На секунду руки женщины остановились и в глазах пронесся ужас. - Где пачка от таблеток? Как себя чувствуешь? – не унималась дама в синей хирургичке. - В мусорке на кухне. Очень хочу спать, - почти шепотом, еле двигая языком, сказала я и, тяжелые веки как шторки стали ползти вниз. - Один, бегом на кухню, ищи пачку и тащи инструкцию. Вторая, доставай зонд и найди ведро!

Следующие события происходили как в тумане. Хлопанье дверей, громкие голоса и плеск воды. Что-то холодное и резиновое лезет мне в рот. Начинается кашель, пытаюсь убрать эту гадость, но мои руки удерживают. Шланг уже внутри, ощущаю наполнение желудка жидкостью и тут же опустошение.

Холодный клеёнчатый материал липнет к моей коже, пока машина с мигалками летит по ухабистой дороге. Как я попала сюда – не помню.

Коридор детской больницы. На меня оборачиваются взрослые, а дети, испугавшись крови, прячутся за родителями. Меня заводят в кабинет, краем глаза успеваю посмотреть на дверную табличку «Детский психиатр». За столом в халате на пару размеров больше, чем нужно, сидел седовласый докторишка. Строгий взгляд из-под очков остановился на руках. - Вы ее зашили? – сухо и безэмоционально произнес голос в белом. - Еще нет. Сказали к вам вести сначала, — полуизвиняющимся тоном говорил молодой паренек фельдшер, сопровождающий меня из машины скорой. - В 315 к хирургу, потом ко мне и желательно с родителями, - не поднимая больше глаз утвердительно проговорил «халат» и продолжил дальше писать.

И вот я уже на операционном столе, с голыми ногами и пальцы начинают приобретать синюшный цвет. Никто не подумал надеть мне носки, когда натягивали на меня обувь. Честно, я удивлена, что вообще была в обуви. Сборы в больницу были стремительны, но добрый фельдшер позаботился, чтобы по подтаявшему снегу я шла не босыми ногами.

- Колоть тебе обезболивающее или нет? Вижу, ты любишь боль, —с ехидством сказала хирург. Молодая женщина лет тридцать с натянутой наполовину закрывавшей лицо маской стояла рядом и набирала в шприц Лидокаин. Ее вопрос был риторическим, так как уже в следующее мгновенье игла пронзала кожу вокруг порезов. Неприятно. Послышался звук шуршащей бумаги. Она распаковывает нити для наложения швов.

- Ох, ну и зачем надо было резать так близко, зашивать совсем неудобно! – не то в шутку, не то с упреком она продолжала вести свой монолог, не унимаясь ни на минуту, - неразделенная любовь или папа не разрешил встречаться с мальчиком?

Пробивающиеся лучи солнца через слои туч врезались в хирургические инструменты и по всей комнате начали скакать солнечные зайчики. Я лежу молча, отвернув голову от происходящей манипуляции и наблюдаю за игрой света. Пусто. В голове, в душе, в глазах, не осталось ничего…

- Швы получились не очень аккуратные, но какая тут уже разница, всем и так будет понятно ЧТО ты сделала. Можешь вставать и идти к психиатру, - снимая перчатки и небрежно пуляя их в желтый контейнер, произнесла врач.

Пришлось приложить усилия, чтобы подняться со стола и шоркающими движениями вытечь за дверь. Нет сил. С каждой минутой их становилось меньше. Часть снотворного все равно успела всосаться и начала свое действие. Я плюхнулась на обшарпанную скамейку возле кабинета и уронила голову на руки, со стороны это выглядело больше, что у меня болит живот, но никак не голова.

Из забытия меня вытаскивает до боли знакомый звук - стук военной обуви по ступенькам лестницы. Кира и Марк врываются в коридор на третий этаж. Их глаза в суматохе начинают сканировать каждого человека в помещении. Мои глаза встречают взгляд брата. В один миг он состарился на 20 лет, иначе как объяснить наличие иссекающих кожу морщин на лбу, впавшие глаза и седина на висках, хотя вчера этого не было.

В его руках дрожит белый лист. Вижу черные подтеки на бумаге и тут до меня доходит – это моя предсмертная записка. Господи, как больно смотреть на брата. Слезы наворачиваются на глазах. Он медленно поступает ко мне, Марк следует рядом. Он просто в шоке, взгляд безумен и мечется из стороны в сторону не позволяя сосредоточится на мне.

- Кир, прости, прости меня…- вот чего я на самом деле боялась. Ни психушки, ни что скажут люди, ни просранного будущего и всей жизни. Я боялась реакции брата. Я так боялась посмотреть в его лицо и увидеть разочарование, нанесенное моим предательством, в глазах. Я его убила. Убила старшего брата, не используя никакого физического оружия.

- Куда надо идти? – голос сухой, как воздух в пустыне. Это не голос моего родного человека, я не узнаю его.

- В этот кабинет, - большим пальцем я махнула через спину. Четыре глаза приковали свой взгляд к бинтам на запястье. Кира с яростью схватился за ручки и рванул на себя дверь, что та чуть не слетела с петель. Грохот закрывающейся двери разнесся по всему зданию. Марк сел рядом и просто смотрел прямо перед собой. Мы молчали, а за дверью бушевал ураган. Я трясусь от холода и страха. Ботинки на ноги мне надели, а про верхнюю одежду уже никто не подумал. Резко и без предупреждений на мои плечи падает военная куртка. Аромат мужских духов врезается в нос.

Никто точно и не помнит, как зародилась дружба между Марком и Кирой, и когда он стал вхож в наш дом, но сколько себя помню он был всегда рядом. Он был для меня почти вторым братом. Почти – как много кроется за этим словом, а точнее первая детская любовь. Но мое сердце было разбито. Уже как год он был женат. Мой протест был громким против этого союза. Мама и брат были приглашены на свадьбу в качестве родственников, и, между прочим, я тоже. Мама каждый день упрашивала меня пойти на торжество, но я как баран стояла на своем отказе. До этого момента я старалась избегать его, то есть почти год мы почти не разговаривали и не виделись, хотя до этого момента было столько незабываемых моментов. Догонялки по всему дому, когда я в кураже спускаюсь по лестнице, а за мной летит это двухметровое тело, с целью надрать мне уши, потому что на протяжении десяти минут я щипала его, пока он был погружен в игру. Гонки с этими двумя безумцами на машинах по пустым дорогам. Ночные посиделки в гараже, где парни пили пиво, а я сидела в кресле, ела чипсы и наблюдала за ними, пока ремонтировались машины. Такие теплые и родные воспоминания. Как я могла все это потерять? Почему он больше не смотрит на меня?

- Поехали домой, - черный ком ярости и злобы вышел из кабинета и прошипел приказ сквозь зубы. В его руках появились новые бумаги, но смелости спросить что это и что вообще будет дальше я не набралась. Дорога до дома была в тишине, только звук работающего двигателя и шум улиц доносился до ушей.

Спать. Было только одно желание, забиться в угол кровати и уснуть мертвым сном. Мы как роботы по заданной программе двигались в дом. Молчание никто не решался прервать. Скинув с себя ботинки и повесив на крючок куртку Марка, я поплелась в свою комнату и, накрывшись двумя одеялами с головой, погрузилась в сон в надежде не проснуться…

Глава 6

- Мам, я не знаю, что делать. Врач дал направление в лечебницу, если мы ее не отвезем завтра, то через день за ней приедут и заберут силой.

- Я ее убью! Я лучше убью ее сама! - гневный голос матери донесся до второго этажа.

И почему я не умерла? Жжется. Горят запястья. Обезболивающее перестало действовать и боль от рук отдает в голову. Еще и голод накрыл до тошноты. Все-таки придется вставать и идти есть. Скинуть с себя одеяло оказалось куда труднее, чем предполагалось. На ватных ногах спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице и вижу две фигуры: разъяренная и потерянная мать и измученный, уставший брат. За мной наблюдают, но не произносят ни слова. Маму я не видела пару месяцев, а должна она была приехать как раз сегодня… к моей смерти.

Желудок еще сильнее сжимается и ощущения тошноты вперемешку с голодом уже на пределе. Хочу провалиться под землю, исчезнуть, умереть, просто испариться, но никак не стоять под гнетом взглядов. Открываю холодильник и решаю, что можно угомонить этот аппетит.

- Ну здравствуй, дочка. С матерью не поздороваешься? – тело прошиб ледяной пот от ее слов. Медленно повернув голову, я посмотрела на ее лицо.

- Здравствуй, мама… - губы начинают дрожать, а глаза не выдерживают этого укоризненного, метающего молнии, взгляда.

Не ждите дальнейшего диалога, его просто не было. Я ожидала всего: криков, требований все объяснить, вопросов «зачем» или даже разбитой посуды. Но не было ничего. И это было страшнее всего перечисленного. Слезы катились сами по себе, а руки не слушались вовсе. Все сели за стол, на котором была куча использованных салфеток, две рюмки и бутылка водки.

- Собирай вещи, завтра отвезем тебя в психиатрическую лечебницу, – смотря в стену стеклянными глазами сухо и безэмоционально произнесла мать.

- Хорошо, - бросила я и тут же поплелась в комнату.

Вещей много не оказалось. В последнее время они стали все малы и брать почти что было нечего. Большую часть сумки занимали карандаши, альбом и всякая мелочь для рисования. На этом сборы закончились, как и мои силы, все-таки день выдался тяжелым, как физически, так и эмоционально. Спрятавшись опять под одеялом, мысли огромной лавиной накрыли с головой.

«Что же будет дальше и как я буду жить? Как я вернусь в школу и как сдам экзамены? Куда буду поступать и куда меня вообще возьмут, после псих больницы? Господи, я не хочу об этом думать, а больше этого не хочу проживать! Не хочу, не хочу! Боже, пожалуйста, дай мне умереть, я умоляю тебя, убей меня, я не хочу больше жить и испытывать боль и страх! Просто закрыть глаза, уснуть и больше не проснуться, как же я об этом мечтаю…»

Пока молодая душа терзалась и молила Господа о смерти, на кухне погибали другие. Виня себя в произошедшем, осмысливая, что они упустили в воспитании и проливая горькие слезы, брат и мама пытались найти решение и продумать дальнейшие действия. Они уже догадывались, что спокойной жизни им не видать. Органы по делам несовершеннолетних вцепятся в них зубами и затаскают по кабинетам с объяснениями о случившемся.

Глава 7

Четверг. 2 апреля 2015 года. Время 8:30 утра. Мама и брат везут меня в психиатрическую лечебницу. Опять молчание, только уже двухчасовое. Мокрый снег бьет и липнет к окнам машины. В наушниках на репите играет Земфира, а высохшие глаза от слёз то и дело закрываются под тяжестью распухших век.

Приехали. Мрачное и серое здание громоздится посреди леса вдали от цивилизации. По бокам расположены отдельные корпуса, но мы двинулись к центральному с грозной вывеской «Областной клинический психоневрологический психдиспансер». По коже пробежали мурашки. Брат отворил обшарпанную громоздкую дверь с массивной узорчатой ручкой. Первой вошла мать и встала в ступор. Резкий больничный запах ударил в нос, а решетки на окнах пропускали мало света в такой пасмурный день, что длинные коридоры были похожи на хоррор-фильм, чем на больничное здание.

- Здравствуйте, чем могу помочь? - откуда-то сбоку появился мужчина чуть за 50 в халате.

- Да, здравствуйте. Мы по направлению, — мать протянула сложенную бумажку врачу. Он выхватил лист и быстро пробежался по нему.

- Понятно, значит, суицид. Пройдемте в кабинет, - и указал на дверь слева.

- Мам, я не могу… Я пошел, - чуть слышно протараторил брат и вылетел на улицу.

-Кир, не уходи, - но мои слова эхом повисла в воздухе. Брата уже не было, и просьба не успела дотронуться до него. Укол в сердце и пустота на душе. Он бросил меня. Оставил одну, как и я попыталась оставить его. Мой старший брат, моя опора, мой дом - не осталось ничего. Мама дернула меня за руку и мое оцепеневшее тело повело в сторону кабинета.

- Так, Марин, возьми девочку и осмотри ее. Мама, вы останетесь со мной, заполним документы.

Мариной оказалась безобразная женщина лет сорока; обрюзгшее тело облегала кофточка на пару размеров меньше, толстые ноги облепила юбка-карандаш, а на лице как маска джокера «боевой раскрас» из красных губ, обведенных выше контура карандашом на несколько тонов темнее самой помады, грязно-синие тени на нависшем веке и паучие лапки вместо ресниц.

- Комната через дверь слева, пошли, - на выдохе произносила слова Мариночка и держась руками за столешницу, пыталась подняться с покосившегося от ее веса стула.

В комнате не было ничего необычного: два шкафа со стеклянными витринами и стоявшими за ними препаратами, перевязочным материалом, инструментами, пару стульев, стол и… ванна. Почти на всю комнату раскинула свои борта чугунная ванна! Меня собрались мыть? О нет, меня собралась мыть эта ЖЕНЩИНА?

- Николай Петрович, а процедуру полностью проводить?

- Нет, Мариночка, давай без помывки. Девочка из дома, чистая.

- Раздевайся до белья, я сейчас достану тебе одежду.

Только я подумала во избежание участи стыда, он все равно настиг меня. Нехотя и стесняясь я начала стягивать с себя одежду.

- О, Боже, мама, подойдите сюда! – женщина с перекосившимся лицом крикнула в соседнее помещение. Тут же в дверях появилась мать. Ее руки потянулись вверх, одна остановилась в области груди, а другая зажала рот. Из глаз потекли слезы, они бегали с моих бедер на свободные от бинтов части предплечья и плеч. Иссеченные участки тела жгло от боли и сверлящих взглядов трех людей. Скрестив руки на груди, я отводила взгляд и молилась, чтобы это наконец все закончилось. Пунцово-красное лицо горело от стыда, а соль от слез уже начинала разъедать щеки. Сцена была немая, опять никаких слов, только колкие полные боли глаза.

- Н-да, понятно, мамочка, пройдемте обратно, - первым пришел в себя врач и увел мою мать дальше заполнять бланки. За стеной послышались всхлипы и невнятное бормотание.

Все тело дрожало от холода и позора. Дряблые руки протянули мне тряпки с фиолетовым цветочком, как оказалось, это была сорочка. Сняли с меня и бюстгальтер, а дальше обрезали ногти под корень тупыми громадными ножницами, что потом еще неделю было больно касаться предметов подушечками пальцев. И вот я в застиранной белой «наволочке» в цветочек, в резиновых тапочках и коротких носках стою перед железными прутьями, отделяющими вход от больничного блока. Из вещей мне разрешили взять только полотенце, мыло, зубную щетку и пасту. Все остальное отдали матери и сказали привезти только спустя время. И чем же мне заниматься все это время? Оставили ни с чем, забрали все, так еще и отправляют к незнакомым людям, к психам, одну меня! Мне кажется, что я уже не могу ничего чувствовать кроме страха и стыда.

Черепахой выползает из-за двери Мариночка, держа в руке документы, в другой руке - связка ключей. Я оборачиваюсь, в надежде увидеть мать и начать умолять ее забрать меня, но в результате замечаю краешек ее куртки, исчезающий за закрывающейся дверью. Вот и все. Меня оставили все, как я и хотела. Конец.

Глава 8

Конец той прошлой жизни, которая была построена на доверии и взаимопонимании. Конец мечтаниям о светлом будущем. Да и конец всему тому привычному и обыденному. А чему начало?

- Девочки, принимайте новенькую, - Мариночка распахивает передо мной дверь в палату и в нос бьет резкий запах затхлости и … мочи! Шесть коек, из которых пять уже заняты, и я оказываюсь на самой первой к двери кровати.

Дверь с противным скрипом и шоркающим звуком захлопнулась, обдав меня потоком воздуха и на мгновение показалось, что запах мочи причудился, но не прошло и нескольких секунд как вонь вернулась. Зашевелились пружины под продавленными матрасами, зашуршало ветхое застиранное в хлорке постельное белье, послышались старческие кряхтения и более молодые поскуливания с разных сторон комнаты.

-Ну здравствуй, ребенок. За что положили? Тебе сколько лет-то? – резко сбоку раздался звенящий как колокольчик голос.

- Здравствуйте, меня зовут Аврора, мне 15. Я… я… я…, - а дальше язык не поворачивался произнести слова. Что же я сделала? Как теперь это сообщать людям, что обо мне подумают?

- Суицид что ли? – голосок стал еще звонче, что от одного прикосновения до моих ушей, все тело покрылось мурашками. Меня будто ударили мешком по голове. Как она догадалась?

- Как вы… как вы поняли? – смотря себе под ноги, и, сдерживая дрожь, чуть шепотом спросила. «Колокольчик» все это время смотрела мне в лицо, а когда наши взгляды пересеклись, то переместила взор на руки и головой качнула в их сторону, - а, ну да, теперь понятно.

- Ну чего стоишь, располагайся. Ты скорее всего надолго с нами, - как можно радушнее ответила она.

Потупив глаза в пол, пока осознание происходящего все больше повергало меня в шок, я все-таки взяла себя в руки, выдавила полуулыбку и начала разбирать вещи. Точнее сказать все что от них осталось после тотальной ревизии. Вокруг разгорался прерванный моим появлением разговор, из которого я сделала вывод, что «колокольчика» зовут Ася. В противоположной стороне от меня следующая койка принадлежала миловидной старушке лет за 65. Ее голову почти полностью покрывала седина, а лицо было покрыто морщинами. Губы превратились в тонкие ниточки, а глаза потеряли былой блеск и превратились в полупрозрачные шарики с голубым отливом. Она сидела, свесив ноги с кровати и с долгими парой паузами, но с теплотой и любовью в каждом слове рассказывала Асе о своем сыне.

Следующую кровать занимала молодая девушка, я даже бы сказала девочка моего возраста. Лежала она молча и на первый взгляд можно было подумать, что она спит, но глаза были открыты и неподвижно смотрели в потолок, а пересохшие губы что-то неслышно шептали.

Оставшиеся три койки с их жильцами не имеют смысла в представлении. Знакомиться они не стали, а на следующий день их перевели в другие корпуса.

- Бабоньки, процедуры! - неожиданно дверь распахнулась и со всей силой ударилась о стену, что даже куски краски и облицовки посыпались с потолка. «Подружка» Мариночки ввалилась в палату. Именно ввалилась, так как с ее габаритами нельзя было бы использовать другое слово. Она привезла медицинский столик, на котором были подготовлены шприцы с лекарством, по ячейкам расфасованы таблетки, а также рядом стояли капельницы.

- Белинская?

- Я тут, - Ася подала голос и начала переворачиваться на живот. Руки медсестры работали быстро и не задумываясь. В ее движениях не было и капли сомнения.

- Писчук?

- Это я, - бабулечка помахала рукой и с улыбкой ждала медсестру. Я уже была готова заново наблюдать работу профессионала, но к моему огорчению, старушка получила только три таблетки, проглотила их и открыла рот, демонстрируя отсутствие спрятанных таблеток и большинства зубов.

- Павлак? – медсестра медленно обвела палату усталым взглядом, но в ответ не получила ничего. – Кто здесь Павлак? Тебя как зовут? – ее глаза с прищуром вонзились в меня

- Я? Аврора Павлак, - и тут до меня дошло, что она называла мою фамилию, а я даже этого не понимала.

- А чего молчишь? Глухая или совсем идиотка? Судя по бинтам – идиотка. Ляг на спину и засучи рукава, – брызжа слюнями с гавканьем вместо речи, она перекатывалась ко мне, таща за собой капельницу. Мой язык онемел, а к глазам опять подступили слезы. Не плакать, не плакать, не плакать. Горечь обиды и унижения обдала меня словно кипятком. Проглотив оскорбления, я молча выполнила указание, и в следующий миг плечо сдавил жгут, а холодная ватка уже оставляла свой мокрый проспиртованный след на сгибе руки. Игла вонзилась в плоть без особого сопротивления, открывая прямой путь в мой организм неизвестной жидкости.

- Лежишь и не шевелишься полчаса, поняла? – злоба так и сочилась из криво накрашенных противно розовой помадой губ.

В уши все-таки стали забиваться стекающие горячие слезы. Нижняя губа вздрагивала, а остальное тело била уже заметная дрожь. Не отрывая глаз от лопнувшей краски на потолке, которая своими расползавшимися и пересекающимися между собой трещинами напоминала работу паука, я лежала молча, уже не вслушиваясь в разговор соседок и молилась, чтобы этот кошмар наконец-то прервался.

- Твою мать, ты чего не сказала? Больно? – мои молитвы прервала, уже вернувшаяся медсестра. Видимо усталость взяла надо мной верх, и я уснула. Женщина с перепуганным видом и … что это – жалость? В ее глазах была жалость? Ничего не понимая, я опустила голову и тоже посмотрела на то место, куда таращилась она. Что за черт! Пока я спала, то правая рука тягала гантели?

- Мне не больно, вроде бы. Так и должно быть?

- Нет! Как ты сразу не почувствовала и почему не сказала? – наконец-то ее лицо приняло свое обычное недовольное жизнью состояние, и она начала исправлять свою ошибку. Все лекарство шло мне не в вену, а под кожу. Только после принятия этой информации мое сознание переключилось с ноющей боли на запястьях на новую жгучую пульсацию чуть выше сгиба руки. Натянутая до предела кожа начала приобретать синюшно-красный оттенок, а из маленькой дырочки, после изъятия иглы стала сочиться прозрачная вязкая субстанция. Мне наложили повязку, чтобы весь удар она вязала на себя, а не постельное белье.