Инвойс на душу

Шаг. Второй.

И тут накрыло.

Сознание, перегруженное вспышкой, отцепилось от моторики. Я перестал выбирать маршрут, перестал читать указатели. «Навигатор» в черепе погас, но тело включило автопилот.

Ноги знали путь.

Пугающее, диссоциативное чувство. Я наблюдал за собой из кабины пилота, бросившего штурвал, пока самолет закладывал виражи. Я сворачивал в переулки, которых не помнил. Срезал углы через техпроходы, двери которых открывались передо мной словно сами по себе – пальцы инстинктивно находили «слепые зоны» сенсоров.

Внутренняя география города раскрывалась через подошвы. Я знал ритм светофоров. Знал, через сколько шагов асфальт сменится брусчаткой. Навигация зверя, возвращающегося в логово. Или преступника – на место преступления.

Адрес из дневника – два километра к северу, в «кармане» старой застройки. Но маршрут вел не по улице.

Он вел вниз.

Я нырнул в первый из подземных переходов, туннелирующих под коммерческими артериями, как варикозные вены под кожей старика.

Температура рухнула. Горячий выхлоп поверхности сменился влажным холодом. Пахло мокрым бетоном, плесенью и кислой вонью мест, где солнце – миф.

Эти переходы – археологические слои городской боли. Половина ламп разбита, остальные бьются в агонии стробоскопа, превращая движения в рваную анимацию. Стены в геологических отложениях граффити. Свежие неоновые теги поверх выцветших лозунгов мертвых партий.

«Мы все спим». «Верните мне имя». «Сектор 7 лжет».

Я шел быстро, глядя под ноги. Влага сочилась сквозь микротрещины потолка. Кап-кап-кап. Звук эхом бился о бетон, напоминая ту комнату из видения.

Мимо проплывали фигуры, завернутые в синтетику и картон. «Жители нижнего уровня». Выпавшие из системы, стертые за долги или несовместимость с режимом. Часть ландшафта, как мусорные баки.

Один из них, сгорбленный старик с лицом печеного яблока, сидел у самодельного святилища. На бетонном выступе – десятки дешевых распечаток. Лица пропавших. Потухшие свечи, сухие цветы.

Я хотел проскользнуть тенью, как делал сотни раз. Но когда поравнялся с ним, старик вскинул голову.

Глаза – молочно-белые от катаракты, но смотрел он прямо на меня. Не сквозь, как остальные. В меня.

– Опять ты, – проскрипел он. Голос как шуршание сухой листвы.

Я замер. Сердце пропустило удар.

– Мы знакомы? – голос эхом ударил по стенам.

Старик хихикнул, обнажая гнилые десны. Потянулся грязной рукой, но не за мелочью. Сделал странный жест – покрутил пальцем у виска, имитируя настройку прибора.

– Ты шумел, – сказал он, глядя в переносицу. – В прошлый раз, когда тебя вели. Громко шумел, Белый Халат. Кричал, что формулу нельзя делить.

Холод прошел по позвоночнику острее сквозняка.

– Какую формулу? – я шагнул к нему, забыв осторожность. – Когда? Кто меня вел?

Старик потерял интерес. Взгляд расфокусировался, вернувшись к мертвецам на алтаре.

– Нельзя делить, – пробормотал он под нос. – Ноль на ноль. Кровь на воду. Они разделили. Теперь тихо.

Я стоял над ним, пытаясь переварить бред. Белый Халат. Прозвище? Или описание одежды, в которой я был тогда? «Ты шумел, когда тебя вели». Меня тащили силой. Я сопротивлялся.

Сзади послышались шаги. Быстрые, уверенные. Не шарканье бродяг.

Инстинкт перехватил управление. Старик – либо безумец, либо свидетель прошлой жизни, но сейчас он бесполезен. А шаги приближались.

Я развернулся и нырнул в темноту перехода, ускоряясь почти до бега. Тело знало дорогу, но теперь к мышечной памяти примешался липкий ужас узнавания. Я не просто шел по адресу. Я шел по собственным следам.

Я вынырнул из туннеля в сектор, забытый градостроительными алгоритмами. Карманное измерение, где время текло гуще.

Зона «старой кости». Никакого умного стекла или композита. Честные, грубые скелеты промышленной эпохи: потемневший от сажи кирпич, ржавые шрамы пожарных лестниц на фасадах.

Воздух изменился. К мокрому бетону примешался дух Доков – всего два квартала к северу. Соль, дизель и призрак рыбы, переработанной в небытие. Для других этот запах был фоном. Для меня – сиреной. Метка на затылке отозвалась тупым, ноющим зудом, словно под кожей забегали муравьи.

Нужное здание – семиэтажный монолит из кирпича и стали. Выглядело заброшенным и густонаселенным одновременно.

Входная дверь – тяжелый металл в струпьях зеленой краски. Замок сломан, личинка вырвана с мясом. Ни домофона, ни сканеров. Я толкнул дверь. Она подалась со стоном.

Меня встретил холод. Не сквозняк – архитектурный холод. Стены высасывали тепло из любого, кто переступал порог.

Я начал подъем. Первый этаж. Второй. Третий. Шаги по бетону звучали пугающе громко. Шлеп. Шлеп.

На площадках не было номеров. Двери безликие. Но на пятом этаже ноги остановились сами. Я знал, что пришел. Знание поднялось из желудка, минуя мозг. Я был здесь. Поднимался по этим ступеням.

Я вышел в коридор.

Середина коридора. Квартира 504.

Дверь выкрашена в синий, выцветший до серости – цвет неба перед бурей. На уровне глаз – царапина, похожая на комету. Глядя на неё, я почувствовал сухость в горле. Я помнил, как она появилась. Удар ключами в приступе ярости. Моей ярости?

Я поднял руку. Постучал. Три коротких удара.

Тишина растянулась, стала вязкой.

– Уходите.

Голос из-за двери – глухой, но отчетливый. Женский. Дрожащий не от холода, а от хронического страха, въевшегося в связки.

Я прижался лбом к холодному косяку.

– Елена?

Тишина за дверью стала осязаемой.

– У меня то, что принадлежит вам, – тихо сказал я. – Дневник.

Звук движения. Шаркающие, неуверенные шаги. Лязг металла. Процедура разблокировки бункера. Цепь снята с крюка. Тяжелый щелчок ригеля. Поворот ключа.

Дверь приоткрылась на ширину ладони. Цепочка безопасности натянулась.

В щели – часть лица. Ей около пятидесяти, но выглядит так, словно прожила три жизни без сна. Седые волосы в небрежном пучке. Глаза красные, воспаленные. В них плескался ужас пополам с узнаванием.