Инвойс на душу

Kyбiк

Инвойс на душу

ГЛАВА 1. ВЛАЖНАЯ ПАМЯТЬ, НАЙДЕННАЯ В ПЕРЕУЛКЕ

Дождь не шел – он падал с механической тупостью молота, вбивающего гвозди в асфальт. Не вода, а переработанный цикл города: серая маслянистая взвесь, пахнущая серой и мокрым бетоном. Ржавое перекрытие завода вместо неба, промышленный отход вместо воздуха.

Я вжался спиной в кирпичную кладку под козырьком закрытого текстильного комбината. Металл над головой вибрировал, рождая гул, похожий на зубную боль. Вода стекала сплошным потоком, мутной дрожащей завесой отрезая меня от улицы. Мир за этой стеной превратился в размытое акварельное пятно, где серое мешалось с черным.

Сумерки сдали промышленный сектор мраку без боя. Никакой неоновой истерики центра – только болезненно-оранжевые пятна натриевых ламп, едва пробивающие туман. За эти шесть месяцев я вызубрил геометрию выживания: навес мертвого производства надежнее глубоких подъездов жилых кварталов. Там – патрульные дроны и скучающие подростки с шокерами. Здесь, среди трупов фабрик, я – никто. Статистическая погрешность. Тень среди теней.

Я плотнее запахнул парку. Свалявшийся синтепон давно перестал греть, и холод, липкий, как пальцы мертвеца, просачивался внутрь.

Черный пакет я заметил не сразу.

Сначала – просто темное уплотнение в углу, где стена стыковалась с тротуаром, забитым гнилой листвой. Глаза, натренированные жизнью на периферии, сканировали пространство в фоновом режиме. Обычно взгляд скользит мимо мусора. Но здесь он зацепился.

Предмет лежал неправильно.

В мире, где всё покрывается слоем грязи за считанные часы, этот черный матовый сверток выглядел слишком… обособленным. Он лежал поверх прелой листвы, не вжатый в грязь, не присыпанный пеплом.

Кто-то положил его сюда. Не выбросил из пролетающего маглева, не пнул ногой. Положил аккуратно, в «слепую зону» между конусами света двух фонарей.

Свежая закладка. Или наживка.

Я замер. Взгляд метнулся по окнам здания напротив – темные, выбитые глазницы. Крыши – лес антенн. Улица мертва, если не считать шума дождя и утробного гула городской вентиляции.

Инстинкт орал: «Уходи». Правило улицы номер один: не трогай новое. Но голод скрутил желудок, а любопытство – опасная болезнь моего прошлого, которую амнезия так и не смогла вылечить, – вспыхнуло с новой силой.

Я отлепился от стены. Шаг. Еще один. Ботинки чавкали по маслянистой жиже. Я приближался с осторожностью сапера.

Присел на корточки. Протянул руку.

Материал пакета был плотным, прорезиненным. Техническая упаковка, какую используют для перевозки оптики или биоматериалов. Герметичная, дорогая. Внутри прощупывался твердый прямоугольник.

Я нащупал замок-слайдер. Потянул. Пластик разошелся бесшумно.

Внутри лежал не слиток наркотиков и не оружие. Там лежал кожаный дневник. Без газеты, без лишней обертки – просто брошенный в водонепроницаемый мешок, словно в спешке.

Я вытащил его. Натуральная кожа – в нашем секторе это роскошь, граничащая с безумием. Потертая, тяжелая. Внизу переплета, там, где обычно тиснят инициалы владельца или логотип корпорации, виднелся грубый срез. Кто-то варварски соскоблил верхний слой кожи ножом. Срез был свежим – ворсинки замши еще топорщились, не успев засалиться от прикосновений.

Запах старой бумаги и дорогой кожи ударил в нос, перебив вонь химического дождя. Запах другого мира. Мира кабинетов, дуба и ровного электрического света.

Первый порыв – бросить обратно. Это вещь из Верхнего Города. Такие вещи приносят смерть бродягам. Чужие секреты тяжелее свинца. Моя мантра – «наблюдение без присвоения». Быть прозрачным – значит быть живым.

Небо прорвало с новой силой. Ледяной поток затек за шиворот, заставив вздрогнуть. Тело приняло решение быстрее разума. Пальцы сжались на корешке.

Я сунул дневник под парку, прижав к ребрам. Твердый, холодный предмет, чужеродный моему телу.

– Ладно, – прохрипел я. – Ладно.

Надвинул капюшон и шагнул в ливень, начиная движение к центру.

Кафе «Пульс» – три квартала на север. Смешная дистанция для гражданина с ID-картой. Для меня – полоса препятствий.

Я нырнул в проем служебного входа в метро. Дверь выломали еще до моего рождения. Спуск под землю напоминал погружение в пищевод гигантского хищника. Влажная свежесть дождя сменилась сухим, спертым духом: крысиный помет, озон высоковольтных линий, жар теплотрасс.

Я знал эти туннели. Выучил геометрию коленями и локтями за те полгода, что считаю своей единственной жизнью.

Впереди, в пятне аварийной лампы, мелькнула тень.

Внутренний тумблер щелкнул – я замер. Спина вжалась в нишу с пучком оптоволокна. Дыхание на паузу.

Шаги приближались. Тяжелые, с металлическим лязгом. «Медники». Мародеры, потрошащие кабели.

Двое прошли в метре от меня. Запах дешевого синтабака. Один тащил моток меди, другой поигрывал монтировкой. Они говорили громко, не боясь эха. Поверни они голову – увидели бы блеск моих глаз. Но хищники не смотрят в тень, они ищут добычу под светом.

Я выждал минуту, пока шаги не затихли. Выдохнул. Дневник под курткой казался горячим, словно нагревался от моего страха. Странно, но его вес давал цель. Впервые за полгода я нес не мусор, а тайну.

Выход к «Пульсу» – через старую вентиляционную шахту. Я поднялся по ржавым скобам, с натужным скрипом толкнул люк и выбрался во двор-колодец.

В кафе вошел через заднюю дверь. Виктор, владелец, никогда не запирал её для меня.

Тепло ударило в лицо. Жареные зерна, горелое масло, мокрая шерсть. Я стоял на пороге, с меня текла вода, оставляя на истертой плитке черную лужу.

Виктор протирал стакан за стойкой. Крупный, с лицом, как помятый бульдозерный отвал. Взглянул без выражения.

– Как обычно? – голос как гравий в бетономешалке.

Я кивнул, пробираясь в дальний угол, в тень искусственного фикуса.

Машина зашипела. Здешний кофе славился вкусом кипяченой меди, но это было единственное горячее топливо, доступное мне.

Кафе почти пустовало. У окна курьер «Атласа» клевал носом над планшетом. В другом углу городская сумасшедшая складывала журавликов из рекламных буклетов. Гудение города давило на стекла снаружи, пытаясь прорваться внутрь.

Я сел. Рука нырнула за пазуху. Я выложил дневник на дешевый пластик стола. Здесь, в свете лампы, он выглядел еще более неуместно. Слишком качественный. Слишком опасный.

Виктор поставил передо мной чашку. Пар закручивался спиралями.

Он бросил быстрый взгляд на книгу. Его глаза, привыкшие оценивать стоимость проблем, сузились. Он узнал переплет. Такая кожа – маркер высшей касты.

– Ты нашел что-то плохое, Марк, – тихо произнес он. – Это вещь не твоего размера.

– Мусор, Вик, – солгал я, поспешно накрывая книгу ладонью. – Просто старый хлам со свалки.

Он хмыкнул. Не поверил. Отошел к стойке, но я чувствовал, как напряглась его спина. Он уже жалел, что пустил меня.

Я открыл дневник. Влага не успела добраться до страниц – пакет спас бумагу. Она была сухой, плотной, кремового оттенка.

Первая запись датирована двумя месяцами назад. Почерк пугал: архитектурно точный, буквы стояли в строю, как солдаты. Так пишет человек, который боится хаоса в собственной голове.

Глаза заскользили по строкам.

«Комната пахнет старым бельем и водой из аквариума – специфическая комбинация хлора, распада и соли. Я знаю этот запах. Всегда знала. Но сегодня он вызывает ужас. Почему? Доки. Запах идет оттуда, и они закрываются. Они всегда закрываются. – К.»

Я перечитал.

Вкус меди от кофе во рту исчез. Его вытеснило нечто соленое, вязкое.

Запах аквариума.

Он ударил в ноздри не как воспоминание, а как физическая реальность. Застойная вода, жесткая химия фильтров. Стены «Пульса» раздвинулись. Шум дождя за окном трансформировался в низкий, вибрирующий гул гигантских насосов.

Рука дернулась, сбив ложку на пол. Звон металла прозвучал как выстрел.

Я судорожно втянул воздух. Пережаренный кофе. Мокрая одежда. Никакой соли.

Я никогда не был в океанариуме. Никогда не работал в Доках – это закрытая зона с допуском класса А. И все же этот запах существовал во мне. Прописанный в нейронных цепях, доступный через каналы, которых не должно быть на моей пустой карте памяти.

Музыкальный автомат в углу ожил с треском статики. Джаз середины века. Саксофон заплакал, вплетаясь в гул в моей голове.

Я заставил себя читать дальше. Это было не любопытство – необходимость. Как расчесывание раны.

Записи были фрагментарными. Не история, а код.

«Карол снова напевает колыбельную. Те же три ноты. Вверх, вниз, замирание. Мама пела её когда-то. Но мама – слово пустое, как оболочка цикады. Что такое мама? Ноты остаются. Остальное растворяется в белом шуме».

Имя «Карол» мелькало часто. То субъект наблюдения, то голос в голове. Я не знал, кто это. Имя не вызывало отклика.

Я перелистнул страницу. Следующая запись ударила под дых.

«Метро, линия Б, одиннадцать вечера. Везёт людей, спящих стоя. Я видела, как мужчина прижал лоб к окну, и я знала – действительно знала, – что он ищет что-то, потерянное в проводке. Мы все ищем в металле и электричестве то, что поглотил город. Думаем, отражение в стекле – это мы. Но это не так».

Я перестал дышать.

Линия Б. Мой маршрут. Тот самый, по которому я катался кругами в первые недели после того, как очнулся на свалке.

Мужчина, прижимающий лоб к стеклу. Это мой ритуал. Личный жест отчаяния. Я помнил холод вибрирующего стекла на коже. Иррациональную уверенность, что часть меня утекла в провода, и я пытаюсь впитать её обратно.

Автор дневника видел меня. Или… автор был мной?

Нет. Бред. Почерк чужой. Женский? Мужской? Не разобрать, он слишком… механический.

Я вцепился в остывшую чашку.

«На затылке у меня есть отметина. Номер. Не помню, когда она появилась. Не помню, что означает. Но она жжёт, когда я пытаюсь думать об архивах. Не трогай её. Если тронешь – они узнают».

Рука метнулась к затылку быстрее, чем сработал блок.

Пальцы коснулись кожи у основания черепа, чуть выше линии волос.

Она была там.

Шероховатость. Цепочка крошечных бугорков. Я нашел их в первую же неделю своей «новой» жизни, когда смывал с себя кровь в общественном туалете. Тогда, глядя в разбитое зеркало на незнакомца, которым я стал, я решил не задавать вопросов. Мозг поставил блок. Слепое пятно.

Теперь, стоило коснуться метки после прочтения, кожа под пальцами вспыхнула. Не жаром – холодом. Словно под кожу впрыснули жидкий азот.

– Твою мать… – выдохнул я.

Записи не просто описывали чей-то опыт. Они вскрывали меня.

Я поднял взгляд. Кафе продолжало жить. Курьер исчез, его место занял человек в сером плаще. Старуха перевернула страницу журнала.

Паранойя поползла по позвоночнику. Слова в дневнике – не текст. Это карта. И я стоял в центре перекрестья прицела.

Время свернулось в петлю. Я читал, вгрызаясь в смысл. Дневник был насыщен пугающей конкретикой. Улицы, узнаваемые по трещинам. Серые монолиты власти. И шепот чернил о месте под названием «Сектор 7».

Перевернув страницу, я наткнулся на наброски.

Коридор, уходящий в бесконечность. Рука с нарушенной анатомией – пальцы слишком длинные, суставы вывернуты. Грузовой контейнер с рядом цифр.

Ближе к концу журнала страница показалась толще. Пальцы нащупали уплотнение у корешка. Тайник.

Я подцепил край ногтем. Клей поддался с сухим треском. На стол выпал сложенный листок.

Квитанция. Термобумага пожелтела. Доставка от «Химера-Фарм», восемнадцать месяцев назад. Имя получателя вырезано лезвием – аккуратная прямоугольная дыра.

Адрес: «Подвальный архив, Портовый сектор 7, Северный приток. Уровень Б-3».

Сумма: 4 700 кредитов.

Я тихо свистнул. На эти деньги можно купить новый биомеханический протез или месяц жизни в «Плазе».

Я накрыл квитанцию ладонью. Сердце колотилось. Теперь, когда я углублялся в текст, «эхо» усиливалось.

Когда дневник описывал «вкус ржавчины и мяты», я почувствовал его физически. Язык онемел.

А потом – запись о «женщине с дрожащими руками».

Горло сжалось. Я ощутил призрачное объятие. Тепло чужого тела. И голос зазвучал в голове – высокий, ломкий, исполненный такой нежности, что захотелось выть:

«Спи, мой маленький, спи…»

Лицо женщины скрывал туман. Но дрожь её рук на моих плечах я чувствовал сейчас, сидя в грязном кафе.

Около полуночи Виктор начал грохотать стульями.

– Закрываюсь, Марк.

– Еще час, Вик. Пожалуйста.

Полез в карман, нащупывая «серый» обезличенный чип с парой кредитов. Виктор посмотрел на чип, потом на мое лицо, перекошенное чтением. Денег не взял.

– Час, – глухо бросил он. – Допивай и проваливай. Ты пугаешь тишину.

Он вырубил основное освещение. Кафе утонуло в полумраке.

Я дошел до последней страницы.

До этого момента записи шли в хронологии. Но здесь, на внутренней стороне задней обложки, ритм сломался.

Я наклонился ниже. В тусклом неоне увидел разницу. Текстура чернил изменилась.

Предыдущие записи сделаны старым пером – чернила въелись, выцвели. Но эти строки… Они блестели. Свежие.

Я осторожно коснулся последней буквы. Чернильное пятно смазалось, оставив синий след на подушечке пальца.

Кто-то писал это совсем недавно. Возможно, за минуту до того, как засунуть дневник в герметичный пакет и положить на моем пути.

Почерк тоже другой. Менее контролируемый, дерганный. Писали в спешке, возможно, на бегу.

И слова были адресованы не безликому потомку. Они были написаны мне.

«Если ты это читаешь, МК, значит, передача прошла успешно. Не доверяй воспоминаниям, которые кажутся твоими. Некоторые из них были заимствованы. Найди Елену, прежде чем это сделают они».

Воздух в легких превратился в бетон.

МК.

Это не просто инициалы. Это код. Маркировка.

В этом городе я был параноиком. Я называл себя Марком, но это было имя-оболочка. «МК» звучало иначе. Так маркируют прототипы. Так называют объекты эксперимента.

Кто-то знал не мое имя. Кто-то знал мой серийный номер.

Дневник не потеряли. Его доставили. С точностью баллистической ракеты.

Я смотрел на послание так долго, что буквы поплыли.

«Найди Елену».

Имя ударило током. Елена.

Если имя «Карол» вызывало лишь смутное эхо, как забытый сон, то «Елена» сработало как детонатор, заложенный в фундамент моей психики.

В груди, там, где должна быть пустота амнезии, вспыхнула реальная, физическая боль. Словно ржавый крюк провернули в сердце. Образ был не зрительным – он был тактильным. Ощущение мокрых волос под пальцами. Запах озона и женских духов. Чувство потери такой глубины, что перехватило дыхание.

Я не помнил её лица. Я не знал, кто она – жена, сестра, враг? Но мое тело помнило её. Каждая клетка выла от тоски при звуке этого имени.

«…прежде чем это сделают они».

«Они». Местоимение без лица.

Я медленно поднял взгляд. Кафе показалось не убежищем, а ловушкой. Стеклянные витрины – аквариумом, сквозь который снайпер видит меня как на ладони. Тени в углах сгустились.

Это не находка. Это призыв на войну.

Я захлопнул дневник. Звук прозвучал выстрелом.

Из подсобки вышел Виктор. Без фартука, в тяжелой кожаной куртке.

– Время, Марк. – Он посмотрел на мои побелевшие костяшки, сжимающие книгу. – Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

– Хуже, Вик, – прохрипел я, вставая на ватных ногах. – Я увидел мишень на своем лбу.

Виктор нахмурился. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, который перестал быть невидимкой и стал добычей.

– Уходи через заднюю, – бросил он, отворачиваясь к пульту сигнализации. – И, Марк…

Я замер у двери.

– Если эта дрянь, которую ты нашел, принесет проблемы к моему порогу… не возвращайся.

Справедливо. В нашем мире лимит милосердия исчерпаем.

Я кивнул, повернулся к нему спиной и толкнул дверь.

Улица встретила холодом. В 2:47 ночи город был другим. Тишина обманчива: город не спал, он затаил дыхание перед ударом.

Я спрятал дневник под парку. Теперь это была не книга, а бомба, привязанная к телу.

Шаг в переулок. Где-то далеко, на крыше высотки, мигнул красный огонек. Дрон? Камера? Тело напряглось. Инстинкт, спасавший меня полгода, взвыл сиреной. На тебя смотрят. Ощущение чужого взгляда, липкого и внимательного, ползало по затылку – там, где под кожей прятались цифры.

Кто-то дернул за ниточку. Марионетка сделала первый шаг.

Я шел быстро, срезая углы через дворы. Рабочие ночной смены втягивались в служебные входы заводов, похожие на сонных жуков. Я завидовал им. У них не было памяти, которая режет как нож.

Мышечная память вывела меня к мосту над трамвайным депо. Я остановился, вцепившись в мокрые перила. Внизу лежало кладбище машин.

Сотни списанных трамваев стояли рядами. Каркасы проржавели до цвета запекшейся крови. Окна черные, выбитые.

Я смотрел вниз, и в груди заныло.

Я узнал это место.

Не как точку на карте – я узнал ракурс. Я стоял здесь раньше. До потери памяти. Сжимал эти перила так же, до боли. Смотрел на третий ряд слева, на вагон с номером 404, и думал о чем-то важном. О чем-то, что заставляло хотеть прыгнуть вниз.

– Заимствованные воспоминания, – прошептал я в пустоту.

Слова из дневника обрели вкус железа.

Я оттолкнулся от перил. Стоять нельзя. Возвращаться в свой сырой угол и ждать, пока за мной придут, было невыносимо. Инстинкт самосохранения, диктовавший «спрячься», теперь кричал «атакуй».

Мне нужен был вход.

Я повернул на восток. К воде.

Небо начало сереть. Тьма стала менее плотной, сменившись цветом грязной ваты. Уличные фонари погасли, передавая эстафету дневному унынию.

Доки встретили тишиной и геометрией. Контейнеры высились гигантскими кубиками, краны застыли в небе, как цапли. Смена еще не началась.

Но запах…

Он ударил еще на подходе. Безошибочный. Тошнотворный. Родной. Старое белье, хлор, распад и соль. Та комбинация из дневника, от которой у автора слезились глаза, а у меня она вызвала чувство возвращения домой. Жуткого, неправильного, но дома.

Квитанция в дневнике указывала сектор: «Северный приток. Уровень Б-3».

Я прошел через дыру в заборе – знал, что она там есть, хотя «никогда» здесь не был. Гравий хрустел под ногами. Я вышел к краю бетонного пирса, где черная маслянистая вода лениво лизала сваи.

Ветер с залива трепал парку. Дневник у сердца казался горячим, пульсирующим органом.

Я стоял на краю, глядя на маслянистую пленку воды. Здесь не было указателей. Не было карт. Но запах хлора здесь был сильнее всего. Он просачивался не с моря. Он поднимался из-под земли, через вентиляционные решетки, скрытые в основании пирса.

Я присел у одной из них. Тяга воздуха была теплой и влажной. Оттуда несло не морем, а лабораторией.

Метка на затылке горела огнем, словно компас, поймавший магнитное поле.

По полудню Виктор откроет кафе. Город запустит моторы, клерки потекут по улицам, не подозревая о механизмах, перемалывающих их жизни.

Но я больше не буду среди них. Я больше не буду тенью, сканирующей мусор.

Я посмотрел на горизонт, затянутый смогом.

Что-то заявило на меня права. Протянуло руку через весь город, через месяцы амнезии, через искусственный пластиковый пакет и свежие чернила и выдернуло меня из небытия.

И вместо того, чтобы убежать, я схватил эту руку.

– Я найду тебя, Елена, – сказал я шуму волн. Голос был твердым. Впервые за полгода он принадлежал мне, а не обстоятельствам. – Я найду вход. И я узнаю, чью жизнь я проживаю.

Я сунул дневник обратно, ближе к телу. Холод отступил. На его место пришла ледяная, кристаллическая ярость.

Охота началась.

ГЛАВА 2. ЗАПАХ КАК ТРИГГЕР: СПУСК В ХРАНИЛИЩЕ ПАМЯТИ

Коммерческий район у Центрального узла не звучал – он вибрировал. Низкочастотный гул, механическая аритмия гигантского сердца, качающего биомассу из спальных ячеек в офисные ульи. Город здесь не спал – сон для живых, а этот район давно стал автономной схемой, где стресс – топливо, а не болезнь.

Я двигался сквозь плотный поток с текучестью нелегала. Мастер-класс «как быть никем». Не собеседник, не прохожий, даже не тень – просто препятствие, которое взгляд обывателя огибает, не регистрируя. Плечи сжаты, голову вниз: контроль периметра без зрительного контакта. Дневник под курткой жег ребра, как кусок изотопа.

Небо напоминало грязное, сырое тесто. Полотно цвета старого синяка давило на крыши, угрожая рухнуть под весом влажности и индустриального выдоха труб. Воздух казался твердым. Его приходилось откусывать – вязкую субстанцию, пахнущую озоном, дешевым фастфудом и перегретым пластиком. Мы дышали не газом, а сгущенкой с серой.

Я вышел к остановке муниципальных автобусов – бронированных жуков. Маршрут 404 только что подполз к бордюру. Гидравлика издала мучительный шип, стравливая воздух – предсмертный хрип кита на берегу. Двери разъехались, выпуская порцию серых лиц, живущих между турникетом и домашним терминалом.

Я ускорил шаг, чтобы проскользнуть по кромке, пока толпа не сомкнулась. В этот момент автобус дернулся.

Звук резкий, как выстрел – лопнул шланг высокого давления в системе охлаждения.

Я не успел. Гейзер технической жидкости ударил из-под шасси, описав грязную коричневую параболу, и накрыл меня.

Удар был физическим, тяжелым. Жидкость горячая – противно, тошнотворно теплая, как кровь больного животного. Она пропитала джинсы, ударила в грудь, брызнула на лицо. Я задохнулся от отвращения, чувствуя, как маслянистая слизь стекает за шиворот. Люди отпрянули, создав вакуум брезгливости. Кто-то выругался, кто-то поднял браслет, снимая шоу.

Но я их не видел.

Вместе с жижей пришел запах.

Он ударил не в нос – сразу в мозг, минуя фильтры, логику, осознание. Чистая сенсорная инъекция, взлом системы безопасности.

Хлор. Резкий, медицинский, выжигающий слизистую. Ржавчина. Вкус железа на языке, вкус старых труб и крови. И третье… органика. Сладковато-гнилостный дух застойной воды, где слишком долго что-то лежало.

Мир качнулся. Тротуар, автобус, толпа пошли рябью, как отражение в луже от брошенного камня.

В голове вспыхнули строки из дневника. Зазвучали не моим голосом, а тем, ломким, испуганным.

«Комната пахнет старым бельем и аквариумной водой – хлор, распад, соль. Я знаю этот запах. Всегда знала. Это запах того, что было до. Запах меня, когда я ещё помнила себя».

Колени подогнулись. Попытался вдохнуть, но воздух района исчез. В легкие хлынула сырость подвала.

Зрение сузилось до туннеля. Шум города – гудки, голоса – отрезало, словно перекусили кабель. Наступила ватная тишина, в которой рос новый звук: гудение. Низкое, ровное гудение промышленных ламп. Звук, от которого вибрируют зубы.

Я больше не на улице.

Я сижу на холодном металле. Руки… руки прижаты к подлокотникам чем-то мягким, но прочным. Ремни.

Перед глазами плывут белые пятна. Стены в кафеле – грязно-зеленом, со сколами. В углу капает вода. Кап. Кап. Кап. Ритм совпадает с бешеным стуком сердца.

– …показатели в норме, повышаем дозировку… – Голос сверху и сзади. Безликий, искаженный динамиком.

Запах хлора и ржавчины стал невыносимым. Он не снаружи. Он внутри. Течет по венам вместо крови. Паника, дикая, животная, рванулась из желудка к горлу. Я дернулся, пытаясь разорвать путы, закричать…

Рука коснулась запястья.

Реальное прикосновение. Не фантом. Оно пробило галлюцинацию иглой.

Видение комнаты рассыпалось на пиксели. Зеленые стены растворились в сером небе. Гудение ламп стало шумом автобуса.

Я стоял посреди тротуара, мокрый, дрожащий, с широко открытыми глазами, хватая воздух, как рыба на льду. Грязная вода капала с носа.

Кто-то держал меня мгновение назад – я чувствовал тепло, чувствовал, как пальцы разжимаются. Контакт не нежный, не грубый. Утверждающий. Точка в конце предложения. Знак: «Ты здесь. Ты вернулся».

Я резко обернулся.

Я обернулся, готовый увидеть кого угодно: спасителя, преследователя, призрака.

Только спина клерка в дешевом костюме, спешащего к переходу, да стайка подростков, ржущих над чем-то в своих нейро-линзах. Никто не смотрел на меня. Никто не замедлял шаг.

Рука, сжавшая запястье – якорь, выдернувший меня из ада, – исчезла. Растворилась в серой биомассе. Остался только фантом тепла на коже и вонь автобусной гари.

Маршрут 404 отполз, оставив радужную лужу химикатов. Толпа сомкнулась там, где я стоял, затягивая брешь с равнодушием воды.

Я остался один. Мокрый, пропитанный запахом, который орал об опасности.

Нужно двигаться. Стоять – значит звать дронов. Их алгоритмы заточены на поиск аномалий: статики в потоке, резких жестов, маркеров стресса. Я светился на их радарах как новогодняя елка.