Технофашизм. Глобальный заговор против свободы

Хотя политику, называемую неолиберальной, критиковали уже давно, доклад МВФ 2016 года стал важной вехой, поскольку в нём признавался сам ярлык «неолиберализм». Термин стал общеизвестным и широко обсуждался на страницах Financial Times, Guardian и других газет. В том же году Институт Адама Смита, основанный в 1977 году и бывший одним из главных вдохновителей Маргарет Тэтчер, сам назвал себя «неолиберальным», отказавшись от прежнего ярлыка «либертарианский». В списке поставленных им целей значится защита «глобалистской перспективы». В 2017 году директор немецкого Института Вальтера Ойкена публично выступил в защиту так называемого «классического неолиберализма» и его принципа «сильного государства, стоящего над интересами лобби». Как для критиков, так и для сторонников, «движение, не смевшее называть себя по имени», похоже, наконец может быть названо. Эта эволюция прояснила ситуацию. Называние неолиберализма позволяет рассматривать его как один из корпусов идей и способов управления среди прочих – как форму регуляции, а не как её радикальную противоположность.

За последние десять лет проделана большая работа по историзации неолиберализма и его рекомендаций в области глобального управления, превратив то, что оставалось «зонтичным термином» или «антилиберальным лозунгом», в предмет документированного и строгого исследования. Рассказ, представленный в этой книге, устанавливает связь между двумя областями исследований, которые оставались странно разобщёнными: с одной стороны, история неолиберального движения с интеллектуальной точки зрения, с другой – анализ неолиберального глобализма с позиций социальных наук, а не истории.

Среди специалистов существует консенсус, что термин «неолиберализм» был впервые введён в Париже в 1938 году на Коллоквиуме Вальтера Липпмана для обозначения стремления собравшихся экономистов, социологов, журналистов и предпринимателей «обновить» либерализм. По мнению Митчелла Дина, один из лучших способов изучения неолиберализма – рассматривать его как «организованную группу индивидов, обменивающихся идеями в рамках общего интеллектуального поля». Общество Мон Пелерин – собрание интеллектуалов и политиков, созданное Фридрихом А. Хайеком и другими в 1947 году для регулярных дискуссий о международных делах и эволюции их общего дела, – было предметом множества исторических исследований. Хотя эти работы показывают, что группа всегда была расколота внутренними разногласиями, они обычно мало исследуют вопросы международного и глобального управления, за исключением областей денежно-кредитной политики и экономики развития. Несмотря на разногласия между различными неолиберальными мыслителями, анализ их писаний и действий показывает, что они сходились во взглядах на вопросы мирового порядка. Глобализируя ордолиберальный принцип «мышления в категориях порядков», они предложили набор рекомендаций для защиты мировой экономики от демократии, которая стала глобальной в XX веке, создав тем самым положение вещей и набор вызовов, которые их предшественники – классические либералы – никогда не могли вообразить.

В академическом мире именно специалисты в области социальных наук, а не историки, наиболее проницательно описали неолиберальную философию глобального порядка. За последние двадцать лет политологи и социологи провели глубокий анализ неолиберального проекта. Они выявили инициативы по защите рыночных субъектов от демократического давления в целом ряде институтов – от Вашингтона с МВФ и Всемирным банком до портовых властей в разных регионах мира, включая центральные банки, политические структуры вроде Европейского союза, а также торговые соглашения, такие как Североамериканское соглашение о свободной торговле и ВТО. Они также наблюдали за усилиями по расширению международного инвестиционного права, которое защищает иностранных инвесторов от различных форм экспроприации, и за созданием параллельной правовой системы на глобальном уровне, регулируемой так называемым транснациональным торговым правом. Они показали возникновение «офшорного мира» налоговых убежищ и подробно описали распространение свободных экономических зон, служащих убежищем для капитала, защищённым от рисков, связанных с прогрессивным налогообложением или политикой перераспределения. Используя метафору «ограждения рынков», они описали неолиберализм как проект, направленный конкретно на создание институтов, а не как расплывчатую «логику» или «рациональность». Если работы в области социальных наук по этому вопросу отличаются замечательной строгостью, то этого нельзя сказать о трудах по истории неолиберальной теории, которые часто отводят лишь второстепенные роли таким интеллектуалам, как Фридрих А. Хайек или Милтон Фридман. Идеи этих корифеев неолиберализма обычно представляются как вдохновившие или «подсказавшие» те или иные формы глобального и регионального управления, но вопросы об их реальном влиянии и о самом происхождении их мысли остаются. Имя Хайека, в частности, используется как символ с плавающими значениями, скорее чем отсылает к реальной исторической фигуре. Так, Европейский союз называют «хайекианской федерацией» одни, в то время как другие видят в желании выйти из ЕС способ «оживить мечту Хайека». Чего именно хотели такие мыслители, как Хайек, и где и когда зародились идеи неолиберального глобализма? Если мы хотим проследить нить неолиберальной глобалистской мысли от её истоков, конец империи является ключевым моментом – подлинной сменой эпох, когда деколонизация сыграла определяющую роль в возникновении неолиберальной модели глобального управления.

Обрамление, а не освобождение

Одним из препятствий на пути понимания неолибералов такими, какими они себя видели, стало чрезмерное использование идей, заимствованных у Карла Поланьи – венгерского историка экономики, который «после Мишеля Фуко, вероятно, является самым популярным теоретиком в современном социальном знании». Ретроактивное влияние его книги «Великая трансформация», вышедшей в 1944 году, прослеживается во многих попытках охарактеризовать неолиберальную глобализацию. Адаптируя тезис Поланьи, некоторые утверждают, что именно «рыночный фундаментализм» неолибералов побудил их стремиться к «дезэмбеддингу» «естественного» рынка из общества, чтобы воплотить свою утопическую мечту о «саморегулирующемся рынке». Хотя они часто напоминают, что Поланьи писал о XIX веке, многие авторы тем не менее сделали шаг вперёд и увидели в нём предвосхищающего критика неолиберализма. Представление о том, что цель неолибералов – освободить рынки или предоставить их самим себе, относится к языку Поланьи. Формулировка «без помех», кстати, нечасто встречающаяся, обычно прилагается к «рынкам» как к неолиберальной цели и предполагаемой реальности. Вопреки намерениям теоретиков неолиберализма, эта метафора эссенциализирует объект критики: она превращает рынок в вещь, которую могут освободить некие агенты, тогда как неолибералы определяют его как совокупность отношений, опирающихся на институциональные рамки.

Использование категорий Поланьи позволило выработать важные идеи, и эта книга опирается на эти работы, ведущиеся с начала тысячелетия, которые рассматривают неолиберальный проект как «одновременное отступление и расширение функций государства». Адаптируя Поланьи, некоторые исследователи говорят даже о «встроенном неолиберализме». Однако если мы хотим понять неолиберальную мысль в её собственных терминах – первый необходимый шаг для критики – мы должны избегать заблуждений, порождаемых понятием саморегулирующегося рынка, освобождённого от государства. Если проанализировать writings неолибералов, обеспокоенных мировым порядком, можно понять, что их современность Поланьи имеет значение. Как и он, они видели в Великой депрессии доказательство того, что капитализм в его старой форме не может функционировать, и взялись за теоретизирование более широких условий, необходимых для его выживания. По выражению исследователя Андреа Мигоне, Хайек и Поланьи оба были «озабочены социально-институциональными ответами на вопрос о свободном рынке». Фактически, Хайек разработал собственную концепцию «социально встроенных свободных рынков». Слишком сильная сосредоточенность на понятии рыночного фундаментализма рискованна тем, что не позволяет увидеть: в центре неолиберальных предложений находится не рынок как таковой, а перестройка государств, права и других институтов для его защиты. Правоведы ясно показали развитие юридизации международной торговли. Сосредоточение на Хайеке и его окружении позволяет поместить это явление в интеллектуальную историю неолиберальной мысли.

В статье, опубликованной в 2006 году в ведущем неолиберальном журнале Ordo, Ханс Вильгеродт напоминал, что основатели неолиберального движения «добавили слог „нео“» именно потому, что осознали необходимость «более чёткого и иного определения роли государства», уделяя особое внимание «правовым и институциональным рамкам». Далеко не питая утопической веры в функционирование рынка независимо от человеческого вмешательства, «неолибералы… уточнили внешние по отношению к экономике условия для свободной экономической системы». Это недостаточно признаётся: в центре внимания как немецкого ордолиберализма, так и австрийской школы находится не экономика как таковая, а институты, создающие пространство для неё. Когда Хайек ссылался на «саморегулирующиеся экономические силы» – как в своей вступительной лекции при вступлении в должность во Фрайбурге, – он сразу же переходил к обсуждению необходимости «рамок» для экономики. Основная часть его работы была посвящена вопросу о том, как сконструировать то, что он называл в своей книге, вышедшей после «Дороги к рабству», «конституцией свободы».

«Хайек ясно видел, что рынок – это социальный институт, встроенный в самое широкое разнообразие институтов, в которых он обретает смысл», – отмечает Оливер Кесслер. Сам Хайек оспаривал приписываемое ему мнение о необходимости «минимального государства». Хотя формула «сильное государство и свободный рынок» полезна для объяснения неолиберализма, способ определения этой силы не очевиден. Для Стефана Колева мало смысла мыслить государство в количественных, а не качественных терминах; было бы уместно заменить вопрос «сколько государства» на вопрос «какого типа государство». В последующих главах прослеживается во времени неолиберальная идея о том, что рынки не естественны, а скорее являются продуктом политического конструирования институтов, которые их обрамляют. Рынки укрепляют фундамент культурных ценностей, которые являются необходимым, но не достаточным условием их устойчивости.

Женевская школа, а не Чикагская

В 1983 году Эрнст-Ульрих Петерсманн, правовед, специалист по международным экономическим вопросам и бывший ученик Хайека, писал: «Общей отправной точкой неолиберальной экономической теории является идея о том, что в любой хорошо работающей рыночной экономике „невидимая рука“ конкуренции должна дополняться „видимой рукой“ права». Он перечислял известные неолиберальные школы мысли: Фрайбургскую школу – колыбель немецкого ордолиберализма с Вальтером Ойкеном и Францем Бёмом; Чикагскую школу, ассоциируемую с Милтоном Фридманом, Аароном Директором, Ричардом Познером и другими; и Кёльнскую школу Альфреда Мюллер-Армака. Затем он упоминал почти неизвестную: Женевскую школу.

Кто входил в эту Женевскую школу и что она представляла? В следующих главах рассматривается эта ветвь неолиберализма, которая в значительной степени игнорировалась историками. Я представляю группу мыслителей, не занимающих центрального места в англоязычной литературе, и пересматриваю вклад других, таких как Хайек, привлекавших больше внимания. Я возобновляю и расширяю этот ярлык «Женевской школы», чтобы обозначить направление неолиберальной мысли, берущее начало в семинарах Вены конца века и находящее своё завершение в залах ВТО в Женеве в конце тысячелетия. Вводя это обозначение, я отнюдь не намерен разжигать дебаты о том, что может охватывать эта школа, или исчерпывающе перечислять её состав. Скорее, моя цель – исправить путаницу, возникающую при объединении разнородных мыслителей под общим ярлыком «неолибералы». Направление прожектора на Женевскую школу позволяет высветить некоторые аспекты неолиберальной мысли, связанные с мировым порядком, которые оставались в тени. В том понимании, которое здесь используется, Женевская школа объединяет интеллектуалов, занимавших академические должности в швейцарском городе, включая Вильгельма Рёпке, Людвига фон Мизеса и Майкла Хайльперина; тех, кто проводил или представлял там ключевые исследования, в частности Фридриха Хайека, Лайонела Роббинса и Готфрида Хаберлера; и тех, кто работал в Генеральном соглашении по тарифам и торговле (ГАТТ), таких как Ян Тумлир, Фридер Рёсслер и Эрнст-Ульрих Петерсманн. Хотя они разделяют близость с Фрайбургской школой, эти неолибералы Женевской школы характеризуются переносом ордолиберальной идеи «экономической конституции» – или всей совокупности правил, управляющих экономической жизнью, – в масштаб, выходящий за пределы нации.

В дебатах англоязычного мира специфический вклад этой школы в неолиберальную мысль часто отодвигается на второй план. Большинство историй неолиберального движения начинаются в континентальной Европе со встреч 1930-х и 1940-х годов, но затем обращаются к США и Великобритании, вплоть до неолиберального прорыва 1980-х годов при Рональде Рейгане и Маргарет Тэтчер. Этот поворот сопровождается фокусировкой на Чикагской школе и особенно на Фридмане. Хотя сейчас уделяется заслуженное внимание области права и экономики, а также теории общественного выбора Джеймса Бьюкенена и других представителей Вирджинской школы, работы по экспликации неолиберальной мысли были склонны крениться в англо-американскую сторону, недооценивая вклад тех, кто остался в континентальной Европе или, как Хайек, вернулся в Европу. Восполнить этот пробел необходимо, потому что именно европейские неолибералы уделяли наибольшее внимание вопросам международного порядка.

Мой рассказ представляет взгляд на неолиберальный глобализм из Центральной Европы, потому что именно неолибералы этого региона наиболее системно рассматривали мир в его целостности. Интеллектуалы Чикагской школы, как и Вирджинской, проявляли это типично американское качество – игнорировать остальной мир, одновременно предполагая, что Америка служит его образцом. Европейские неолибералы не могли позволить себе такой роскоши, поскольку они прожили значительную часть века под гегемонией Соединённых Штатов на разных уровнях. Поэтому неолибералы Центральной Европы закономерно оказались в числе первых, кто теоретизировал мировой порядок. Их страны не обладали внутренним рынком, столь же обширным, как американский, что вынуждало их быть внимательными к вопросу доступа на мировой рынок – будь то через торговлю или аннексию. Стремительный распад империи в Центральной Европе после Первой мировой войны также заставил их рассматривать стратегии балансирования государственной власти и экономической взаимозависимости. Хотя история, представленная здесь, начинается в Вене, именно Женева – город на берегу озера, где впоследствии разместилась штаб-квартира ВТО, – стала духовной столицей группы мыслителей, стремившихся разгадать загадку пост-имперского порядка.

Для большинства историков вопрос мирового порядка был более или менее решён в начале XX века благодаря идее национального самоопределения, выдвинутой Лениным и Вильсоном и поддержанной антиколониальными силами по всему миру. Согласно этой точке зрения, принцип самоопределения, сначала сорванный в Версале отказом США и европейских империй соответствовать собственным декларациям, затем подорванный фашистским экспансионизмом Италии и Германии, а позже – контролем СССР над своими сателлитами, в конечном счёте восторжествовал с волной деколонизации после Второй мировой войны, а в недавнее время – с падением апартеида в Южной Африке и советского господства в Восточной Европе. Неолибералы Женевской школы не разделяли этот нарратив. В их глазах приверженность национальному суверенитету и автономии представляла опасность, если воспринимать её всерьёз. Они яростно критиковали национальный суверенитет, поскольку считали, что после исчезновения империй нации должны быть встроены в международный институциональный порядок, защищающий капитал и его свободное обращение по всему миру. Главным грехом XX века была вера в абсолютную национальную независимость; неолиберальный мировой порядок требовал изономии – или «единого закона», как назовёт это Хайек, – против иллюзии автономии, то есть «собственного закона».