Пока носишь моё кольцо

Они не были людьми. Они были конвоем. Моей персональной, передвижной тюрьмой.

Я откинулась на сиденье и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на проплывающие мимо древние фасады Рима. В горле встал горький, знакомый с самого детства ком.

Ничего не изменилось.

Вся моя жизнь была именно такой. Люди думали, что родиться в семье Лоренцо Риччи – это значит вытащить золотой билет. Они видели дорогие частные школы во Флоренции, закрытые виллы, лучшие курорты и шелковые простыни. Но никто не видел обратной стороны.

Я вспомнила свой десятый день рождения. Мне так хотелось просто покататься на велосипеде в городском парке с обычными детьми. Я умоляла отца отпустить меня. В итоге я поехала. Но позади меня, на расстоянии пяти метров, медленно катился черный седан с тремя вооруженными охранниками, а другие двое шли по бокам от велосипедной дорожки, распугивая прохожих. Дети разбегались от меня, как от чумной. Я была прокаженной в золотой короне.

Вспоминался выпускной в миланском университете. Пока мои сокурсники пили дешевое вино на ступенях площади и целовались под дождем, празднуя свободу, меня ждал бронированный лимузин и четкий приказ начальника охраны отца: «Синьорина Альба, не задерживайтесь на открытом пространстве, у нас оперативная информация о перемещениях калабрийцев».

У меня никогда не было права на импульсивный поступок. На глупость и на то, чтобы просто потеряться в незнакомом городе. Мой отец Лоренцо Риччи построил вокруг меня идеальную, пуленепробиваемую клетку. Он говорил, что любит меня. Но эта любовь душила.

И вот теперь, когда его не стало, он умудрился передать ключи от этой клетки другому человеку. Еще более жесткому, грубому и бескомпромиссному. Матео Торре принял эстафету с пугающей легкостью. Для него я тоже была не человеком, а драгоценным грузом, чертовым пакетом акций, который нужно беречь от чужих рук.

– Синьорина Риччи, мы приехали, – глухой голос Сантьяго вырвал меня из воспоминаний.

Минивэн плавно затормозил у небольшого кафе. Марко мгновенно вышел первым, оглядел улицу, придерживая дверь, и только после этого сделал мне знак, что можно выходить.

Я ступила на римский асфальт, чувствуя, как солнце припекает плечи, но внутри у меня было холодно. Охрана встала в нескольких метрах от моего столика, делая вид, что изучают меню на витрине.

Я заказала эспрессо, но даже не прикоснулась к нему. Набрав дрожащими пальцами сообщение, я отправила его единственному человеку, который сейчас имел надо мной власть.

«Ты победил, Торре. Охрана на месте. Надеюсь, твои квоты в безопасности. Но помни: клетка, какую бы броню ты на нее ни вешал, все равно остается клеткой. И однажды я найду способ сломать замок».

Ответ пришел через минуту. Короткий и емкий, в его стиле: «Пей кофе, Альба. И не ищи замки там, где стены сделаны из монолита».

Глава 11

Кофе в моей чашке уже давно остыл, покрывшись тонкой темной пленкой. Я гипнотизировала его взглядом, пытаяс унять глухую, пульсирующую тревогу в груди, когда Сантьяго, стоявший у края террасы, резко дернул плечом. Его рука мгновенно ушла под полу пиджака, снимая оружие с предохранителя.

– Синьорина Риччи, вниз! – рявкнул он.

Звук первого выстрела разорвал сонный полдень Рима с сухим, оглушительным треском. Стекло витрины позади меня разлетелось на тысячи сверкающих осколков, которые с перезвоном посыпались на асфальт. От неожиданности и резкого ультразвукового шока в ушах у меня перехватило дыхание.

Сантьяго действовал на чистых рефлексах – он мертвой хваткой вцепился в мое плечо, буквально швыряя меня на пол между столиками, перекрывая своим огромным телом. Еще два выстрела глухо звякнули о металлическую обшивку минивэна. Воздух мгновенно пропитался запахом пороха и жженой резины – тяжелый черный внедорожник без номеров пытался заблокировать выезд с улицы.

– Держись за меня! – прохрипел сицилиец.

Он рванул меня за руку, заставляя бежать, почти волоча по асфальту к открытой дверце нашей машины. Вокруг кричали люди, выли сирены, а в моей голове остался только этот сухой, страшный стук пуль. Мы запрыгнули внутрь за долю секунды до того, как внедорожник преследователей на полной скорости снес кованое ограждение кафе. Сантьяго вдавил педаль газа в пол. Бронированный минивэн швыряло на крутых поворотах промзоны, колеса выли, а преследователи неотступно висели на хвосте, пока Сантьяго резким, опасным маневром не увел машину в узкий, глухой переулок под мостом, окончательно сбрасывая погоню.

Конспиративная квартира Матео встретила нас глухим полумраком. Огромное, холодное пространство заброшенной текстильной фабрики на окраине города: кирпичные стены, наглухо заколоченные железными листами окна, сквозь щели которых едва пробивался серый свет.

Стоило Сантьяго запереть тяжелую дубовую дверь на три засова, как она тут же снова распахнулась. В помещение буквально влетел Матео.

На нем не было пиджака – только черная рубашка с разорванным воротом, мокрая от пота. Его лицо было мертвенно-бледным, а в серых eyes горела слепая, дикая ярость. Он за секунду пересек комнату и силой перехватил меня у Сантьяго, вырывая из рук охранника.

– Уйди, – глухо бросил Торре сицилийцу, и тот молча вышел на лестничную клетку.

Матео развернул меня к себе, его пальцы стальными тисками впились в мои плечи.

– Ты цела?! Отвечай мне, Альба! – рявкнул он, и его голос сорвался на хрип. – Где кровь? Они задели тебя?!

Его руки лихорадочно, грубо заскользили по моим ключицам, плечам, спускаясь к ребрам. Он проверял ткань белого платья на наличие бурых пятен, бесцеремонно выворачивал мои запястья, осматривал ладони. Это был сухой, механический осмотр – так проверяют целостность дорогого груза перед отправкой.

– Чисто, – тяжело выдохнул он, убедившись, что ран нет, и сделал шаг назад, ослабляя хватку. – Сантьяго сработал быстро.

И именно в этот момент, когда физическая угроза миновала, меня окончательно накрыло.

Воздух в легких резко закончился, словно кто-то невидимый сжал мою грудную клетку железным обручем. Я попыталась сделать вдох, но горло перехватило сухим, удушливым спазмом. Сердце забилось в сумасшедшем, рваном ритме, ударяя в барабанные перепонки. Перед глазами всё поплыло, багровые щели в окнах превратились в ломаные, колеблющиеся линии, а стены начали стремительно сдвигаться.

Я начала падать. Ноги просто отказались меня держать, превратившись в вату. Перед глазами встал тот самый детский кошмар: выстрелы, визг шин и темнота клетки, из которой нет выхода.

Матео среагировал мгновенно. Он перехватил мое обмякшее тело до того, как я рухнула на бетон, и жестко, без тени нежности, прижал к своему каменно-твердому торсу.

Он опустился вместе со мной на пол, сажая меня себе на ноги и намертво зажимая в своих огромных, тяжелых объятиях. Его руки обхватили меня, как спасательный жилет, полностью лишая возможности двигаться. Это не было лаской – это была фиксация раненого, бьющегося в истерике человека.

– Дыши, – его низкий, прокуренный голос раздался у самого моего уха, тяжелый и ровный, как удары метронома. – Слышишь меня? Дыши, Риччи. Хватит глотать воздух, ты сдохнешь от гипервентиляции.

Я судорожно затряслась, пальцы впились в жесткую ткань его рубашки, а из глаз брызнули слезы, которых я так не хотела ему показывать. Меня колотило крупной, неуправляемой дрожью. Ощущение полной беспомощности давило сильнее, чем калабрийские пули.

Матео не отпускал. Его огромная ладонь легла мне на затылок, пальцы грубовато, но размеренно заскользили по темным волосам, насильно прижимая мою голову к его плечу, чтобы я не видела темноты комнаты. Он продолжал монотонно гладить меня, сбивая мою панику своей монументальной, пугающей стабильностью. От него пахло порохом, бензином и холодным потом, и этот резкий, заземляющий запах удерживал меня на плаву.

– Всё, их здесь нет, – тихо шептал он мне прямо в макушку. – Стены из монолита, дверь —из стали. Сантьяго снаружи со стволом. Ни один ублюдок сюда не войдет. Ты под моим контролем, Альба. Твой отец сдох, но его клетка теперь моя, и я не позволяю ломать свои вещи. Дыши. Считай выдохи. Давай.

Его тяжелая грудь мерно вздымалась под моей щекой, заставляя мое собственное тело подстраиваться под этот глубокий, звериный ритм. Он шептал эти холодные, эгоистичные слова, лишенные какой-либо романтики или мягкости, но именно эта его абсолютная, непоколебимая жестокость и уверенность в своей силе начали медленно вытаскивать меня из черной воронки панической атаки.

Дрожь в моих руках постепенно утихла. Спазм в горле отпустил, позволяя сделать первый глубокий, чистый вдох.

Я замерла в его стальных руках, чувствуя, как сознание возвращается.

Глава 12

Сквозь щели железных листов на окнах пробивался блеклый, холодный свет раннего римского утра. Пылинки лениво кружились в полосах света, оседая на серый бетон лофта.

Я проснулась от того, что мне впервые за долгое время было... тепло. Я лежала на тяжелом кожаном диване, свернувшись калачиком, а сверху меня укрывала огромная куртка Матео – тяжелая, пахнущая его горьким табаком, бензином и утренней прохладой. Тело больше не колотило от паники, но вчерашний испуг оставил после себя глухую, свинцовую слабость в мышцах.

Я приподнялась на локте, и куртка сползла с моих плеч.

Матео не спал. Он сидел на корточках у старого деревянного стола в паре метров от меня, спиной ко мне. Его широкие плечи были напряжены, а на обнаженном торсе, залитом утренним светом, четко выделялся рваный шрам у лопатки. Он возился с портативной туристической горелкой – видимо, в этой конспиративной квартире не было стационарной плиты. С тихим шипением вспыхнуло синее пламя, и по комнате мгновенно поплыл густой, сумасшедший аромат свежесваренного кофе.

Услышав шуршание ткани, Торре медленно обернулся. Его серые глаза, обычно холодные и колючие, сейчас казались уставшими. На подбородке проступила жесткая темная щетина. Он смерил меня долгим, изучающим взглядом, задерживаясь на моих растрепанных черных волосах и бледном лице.

– Проснулась, – глухо констатировал он.

Его прокуренный голос спросонья звучал еще ниже.

Я ничего не ответила, лишь упрямо натянула воротник его куртки до самого подбородка, пытаясь спрятаться от его давящего присутствия.

Матео поднялся, взял со стола маленькую, закопченную металлическую кружку и неторопливым, тяжелым шагом подошел к дивану. Он опустился на одно колено прямо перед моим лицом, выравнивая наше положение, и протянул мне кружку. От нее шел густой пар.

– Пей, Риччи. Тебе нужно поднять давление после вчерашнего.

Я нерешительно выпростала руку из-под куртки. Мои пальцы до сих пор слегка подрагивали. Когда я брала кружку, мои тонкие пальцы неизбежно коснулись его огромной, мозолистой ладони. Его кожа была обжигающе горячей. Матео не отдернул руку сразу – он придержал дно кружки, помогая мне зафиксировать её, чтобы я не пролила кипяток на себя.

В этом простом, механическом жесте было столько непривычной, неуклюжей заботы, что внутри меня что-то дрогнуло. Этот двухметровый ликвидатор, который еще два дня назад грубо сжимал мои запястья и швырял меня на маты, сейчас аккуратно держал металлическую чашку, следя, чтобы я не обожглась.

К щекам вопреки моей воле прилил жар. Я почувствовала, как лицо заливает густой, смущенный румянец. Чтобы скрыть это, я резко опустила голову, утыкаясь носом в кружку, и сделала маленький глоток. Кофе был крепким, почти горьким, без капли сахара – именно таким, как я любила.

– Спасибо, – тихо буркнула я в самый край кружки.

Матео продолжал сидеть на одном колене перед диваном. Он не уходил. Его тяжелый, внимательный взгляд переместился на мои запястья, где синели отчетливые следы от его собственных пальцев после вчерашней фиксации во время моей панической атаки.

Он нахмурился. Его челюсть качнулась, выдавая внутреннее раздражение. Матео залез в карман своих брюк, достал оттуда небольшой тюбик с мазью от ушибов и молча положил его на край дивана, прямо рядом с моей ладонью.

– Мажь два раза в день, – суховато произнес он, поднимаясь во весь рост и снова накрывая меня своей массивной тенью. – Синяки сойдут через три дня. Мне не нужно, чтобы на следующем совете Сальваторе подумал, будто я держу тебя в заложниках.

Я посмотрела на тюбик, затем вверх на его каменное лицо. Мое смущение смешалось с легким уколом раздражения. Он снова прятался за свои прагматичные мотивы, за свои чертовы квоты и контракты, будто пытался убедить самого себя, что в его заботе нет ничего личного.

– Ты не умеешь быть мягким, верно, Торре? – едко, но тихо спросила я, сжимая кружку обеими руками. – Тебе обязательно нужно привязать к каждому нормальному поступку бизнес-план?

Матео замер у стола, спиной ко мне. Он медленно натянул чистую черную футболку, скрывая свои шрамы, и бросил через плечо свою привычную, кривую ухмылку:

– Мягкие люди в нашем мире долго не живут, Альба. Твой отец был мягким с подрядчиками во Флоренции – и где он сейчас? Собирайся. Алекс прислал сообщение: в порту всё тихо, Сантьяго подогнал чистую машину к запасному выходу. Мы возвращаемся домой.

Я откинула его куртку, чувствуя, как внутри, вопреки его холодному тону, продолжает лениво разгораться то самое странное, теплое чувство. Монолит Матео Торре дал трещину, и сквозь нее я впервые увидела изнанку этого зверя. И эта изнанка пугала меня куда больше, чем его грубость.

Глава 13

Дождь за наглухо закрытыми окнами пентхауса превратился в сплошную серую стену, отрезая нас от остального Рима. В гостиной горела лишь скрытая неоновая подсветка вдоль плинтуса, отбрасывая длинные, мягкие тени на матовый базальтовый пол.

На низком журнальном столике стояла открытая бутылка темного сицилийского рома и два тяжелых стакана из толстого стекла. Матео сидел на диване, откинув голову на кожаную спинку. На нем была простая черная футболка, а в руке лениво покачивался стакан, в котором таял крупный кубик льда. Я сидела на противоположном конце дивана, поджав под себя ноги в мягких домашних штанах, и грела пальцами свой алкоголь.

Алкоголь медленно смывал ту жесткую, колючую броню, которую мы оба носили днем. Атмосфера между нами впервые за все время была не наэлектризованной, а... тягучей. Почти спокойной.

– Мой проект во Флоренции... – тихо нарушила я тишину, глядя на янтарные блики в своем стакане. – Это не просто бизнес, Матео. Это культурный центр для молодых художников и реставраторов. Независимое пространство, где не нужно было лизать пятки галеристам из совета кланов. Я три года выбивала разрешения, сама чертила каждый узел, каждую несущую балку. Я хотела создать что-то чистое. Что-то свое, не испачканное фамилией Риччи.

Я сделала глоток, чувствуя, как ром обжигает горло.

– А отец... просто взял и перекрыл мне финансирование за месяц до открытия. Он хотел показать, что без его грязных денег и его связей я – никто. Обычная девчонка с карандашом. Он загнал мое бюро в такие долги, из-за которых я сейчас и сижу здесь, с твоим кольцом на пальце. Я ненавижу его за это. Ненавижу за то, что даже из могилы он продолжает дергать за ниточки и решать, с кем мне спать и под чьей охраной ходить. Для него люди были просто лего-конструктором.

Матео молчал долго. Слышно было только, как лед в его стакане тихо бьется о стекло. Он перевел на меня свой тяжелый, трезвеющий серый взгляд. В нем не было привычной насмешки.

– Твой отец был ублюдком, Альба, – глухо произнес он, и его прокуренный голос прозвучал удивительно ровно. – Но он был гениальным ублюдком. И единственным, кто разглядел во мне человека, а не бешеного, которого нужно пристрелить.

Он сделал глубокий вдох, и его широкие плечи тяжело опустились.

– Ты ненавидишь свою клетку, потому что тебя в ней баловали. А я вырос в Палермо, в трущобах. Мой отец колол героин прямо при мне, а мать ушла, когда мне было шесть. В одиннадцать я уже воровал кошельки у туристов, чтобы купить гребаный кусок хлеба. В четырнадцать меня поймали калабрийцы, избили до полусмерти ногами и бросили гнить в подвале среди крыс. Вот этот шрам на ребрах – это их работа. Я думал, что сдохну там, в собственном дерьме.

Матео повернул голову к окну, и багровый свет подсветки подчеркнул ломаную линию его носа.

– Лоренцо Риччи нашел меня там случайно, когда приехал договариваться о поставках легального цемента. Он мог просто перешагнуть через меня, как через мусор. Но он остановился. Вытащил меня, оплатил врачей, а потом дал мне работу. Он не сделал меня сыном, нет. Он сделал меня своим лучшим ликвидатором. Он научил меня думать на три шага вперед, носить дорогие костюмы и контролировать порты. Всё, что у меня есть сейчас – этот дом, Maserati, уважение совета – это дал мне твой отец. Для меня его слово было законом. И когда он написал в завещании, что я должен взять тебя в жены и защитить активы Риччи... я просто не мог сказать "нет". Для меня это долг чести. Единственный долг в моей жизни.

Я смотрела на его суровый профиль, чувствуя, как внутри меня что-то переворачивается. Образ безжалостного уличного зверя, который я сама себе нарисовала, трещал по швам. Под этим монолитом скрывался мальчик из палермских подвалов, который просто умел быть преданным до самого конца.

Я слегка смутилась от такой степени его откровения и от того, насколько близко мы сейчас сидели. Опустив взгляд на свои колени, я тихо произнесла.

– Значит, мы оба заперты в его чертовом сценарии. Только ты из благодарности, а я из-за безысходности.

Матео медленно повернулся ко мне. Его рука, лежавшая на спинке дивана, едва заметно сдвинулась, и его пальцы коснулись выбившейся пряди моих темных волос, аккуратно заправляя её мне за ухо. Это прикосновение было коротким, почти невесомым, но от него по моей коже пробежала теплая, непривычная волна.

– Похоже на то, Риччи, – тихо ответил он, и его кривая ухмылка на этот раз оказалась удивительно мягкой. – Но, по крайней мере, теперь мы знаем, против кого воюем.

Глава 14

Римский палаццо Колонна сегодня блистал. Легальный сектор империи Риччи требовал красивой обёртки, и благотворительный вечер в честь реставрации фонтанов Трастевере подходил для этого идеально. Под высокими расписными сводами, среди мраморных колонн и старинных полотен, порхала вся элита: от крупных застройщиков и арт-дилеров до верхушки совета кланов, затянутой в смокинги.

Я бросила быстрый взгляд на наше отражение в огромном зеркале в золоченой раме. Мы выглядели безупречно. На мне было облегающее черное платье из шелка с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине. Волосы я уложила в высокую, элегантную прическу, открывая шею. Матео рядом со мной казался сошедшим с обложки журнала – безупречный черный смокинг, белоснежная рубашка и бабочка. Его монументальная фигура приковывала к себе все взгляды, но сегодня в его движениях не было портовой грубости. Только опасная, хищная грация.

– Улыбнись, Риччи, – не разжимая губ, тихо произнес Матео, пока мы поднимались по парадной лестнице.

Он уверенно положил свою большую, горячую ладонь мне на оголенную поясницу. Его пальцы собственнически сжались на моей коже, и эта тактильность мгновенно прошила меня разрядом тока. После нашей ночной беседы что-то неуловимо изменилось.

Я повернула к нему голову и ослепительно, мягко улыбнулась, глядя прямо в его серые глаза.

– Только если ты пообещаешь не называть меня по фамилии при журналистах, дорогой, – так же тихо, с игровой кокетливостью ответила я.

Матео тихо хмыкнул, и на его лице появилась редкая, удивительно открытая ухмылка. Со стороны мы казались идеальной, безумно влюбленной парой. Наша тактильность была выверена до миллиметра: я то и дело невзначай касалась пальцами лацкана его пиджака, поправляя невидимую пылинку, а он держал меня за талию, увлекая вглубь зала, мягко подталкивая вперед и демонстрируя всем присутствующим: эта женщина защищена.

Ближе к середине вечера Матео отошел к дону Сальваторе, который подозвал его коротким кивком головы. Я осталась у высокого фуршетного стола, лениво пригубливая шампанское из тонкого бокала.

– Синьорина Риччи... О, простите, теперь ведь синьора Торре? – раздался сбоку приторный, излишне уверенный мужской голос.

Я обернулась. Передо мной стоял Марко Валло, молодой и амбициозный арт-дилер, чья семья крутилась около легального бизнеса моего отца во Флоренции. Парень был смазлив, одет по последней моде и явно переоценивал свое обаяние. Его скользкий, плотоядный взгляд прошелся по моим открытым плечам, задерживаясь на вырезе платья.

– Марко, – сухо ответила я, мгновенно вернув лицу ледяное выражение. – Кажется, я не давала повода для личных бесед.

– Брось, Альба, – он сделал шаг ближе, бесцеремонно нарушая мои границы, и потянулся рукой к моему бокалу, едва касаясь моих пальцев. – Мы все знаем, что этот брак просто сделка, чтобы спасти твоё бюро. Выйти замуж за сицилийского вышибалу? Это так не вяжется с твоим изысканным вкусом. Если тебе станет скучно в его бетонных стенах... я всегда открыт для обсуждения новых архитектурных проектов. В более приватной обстановке.

Он придвинулся почти вплотную, приторно улыбаясь и пытаясь поймать мой взгляд.

– Убери руки, Марко, – жестко, с отвращением отрезала я, делая шаг назад. – Иначе мой муж сломает их тебе прямо здесь, и ни одна твоя галерея его не остановит.

– Твой муж занят стариками, детка, он... – Марко не успел договорить.

Воздух за моей спиной словно мгновенно заледенел. Тяжелая, непреклонная тень накрыла нас обоих. Матео вырос за моим плечом бесшумно, как настоящий призрак. Он не стал устраивать сцену, не повысил голос. Он просто положил свою огромную ладонь мне на плечо, притягивая спиной к своей груди, и посмотрел на Марко сверху вниз.

В его серых глазах не было ярости – там была пугающая, абсолютная пустота ликвидатора. На губах Торре играла легкая, леденящая кровь ухмылка.

– Проблемы, синьора Торре? – тихо, с хрипотцой спросил Матео, глядя парню прямо в переносицу.

Марко мгновенно побледнел, его самоуверенность испарилась, а кадык судорожно дернулся.

– Нет, я... мы просто разговаривали об искусстве, Торре...

– Отлично, – Матео сделал полшага вперед, слегка заслоняя меня собой.

Его голос опустился до едва различимого, вкрадчивого шепота, от которого у меня самой по спине побежали мурашки.

– Тогда послушай меня внимательно, Валло. Всё, что находится в этом зале, принадлежит совету. Но женщина, которая стоит рядом со мной – принадлежит мне. Мое кольцо на её пальце. Если я еще раз увижу, что твои глаза опускаются ниже её подбородка, или твоя грязная рука дергается в её сторону... я найду тебя. Не в порту, и не на совете. В твоей собственной постели. И поверь, легального цемента у меня хватит на всю твою семью. Ты меня услышал?

Марко судорожно кивнул, едва сдерживая дрожь в коленях, пробормотал что-то невнятное и буквально сбежал в толпу гостей.

Матео проводил его ледяным взглядом, а затем повернулся ко мне. Его лицо по-прежнему было каменным, но в глубине зрачков прыгали шальные, темные искры. Его территориальный инстинкт сработал безупречно – он защищал свое. На глазах у всех.

Он не отпустил меня. Его рука скользнула с плеча на мою талию, и Матео с силой прижал меня к своему боку, практически лишая возможности сделать шаг в сторону. Его пальцы жестко впились в шелк платья на моем бедре.

– До конца вечера ты ходишь только со мной, Альба, – глухо, непреклонно произнес он мне прямо в макушку. – Слишком много голодных глаз вокруг.

Я подняла голову, встречая его давящий, собственнический взгляд. Мое сердце бешено колотилось, а к щекам снова прилил смущенный, горячий румянец. Но вопреки всему, в этой его грубой, абсолютной силе и в том, как крепко он держал меня, я впервые в жизни почувствовала себя в полной, абсолютной безопасности. Клетка Матео Торре была железной, но сегодня она защищала меня от всего мира. И это было... действительно горячо.

До самого конца приема, под прицелом софитов и шепотом толпы, он так и не разжал своей руки.