Фонарик Лилька

Она потянула носом.

– Не шмыгай, – мрачно велела я, – салфетки на подоконнике. Не для оригами, для носа!

– Вы прямо как моя мама!

Меня это сравнение слегка разозлило. Прячется в моей берлоге от мамаши и меня же с ней и сравнивает. Но сил её поучать у меня уже не было, поэтому я просто сунула ей коробку салфеток («Ой, какая славная! С „Энгри Бёрдс“! Где вы такую купили?»), повалилась на кровать и, нащупав подушку, подсунула её под голову.

Я плохо помню, как мы провели следующий час. Кажется, она собирала фигурки из бумаги, пытаясь доказать, что она «не всё наврала». Как будто бумажная ящерица отменяла её уверенный тон и фразы без пауз. «Алло, мамуля! Я на секундочку забежала к Наташке!»

Ещё она снова восторгалась моими штуками, особенно коллекцией мягких игрушек: Серёня дружил с художницей, которая делала мягких зайцев с большими серьёзными глазами и нестрашных зелёных и фиолетовых монстриков, и на каждый праздник я получала нового «друга». Я иногда проваливалась в сон, а иногда выплывала и что-то отвечала ей. Кажется, диктовала какие-то цифры. То ли дату рождения, то ли номер телефона своего. Что-то ей там нужно было от меня, и я сдала, лишь бы отвязалась. Помню точно, что не имя своё.

В девять утра слова у меня кончились, мысли тоже, веки были как намагниченные, так что я просто молча встала и вышла в прихожую. Там посмотрела на себя в зеркало. «Зелёная, как щавель», – сказала бы про меня мама. А Лиля застряла в комнате. Я вставила в дверь ключ и провернула намеренно резко, с грохотом, чтобы девочка поняла намёк. Лили по-прежнему не было, зато засветилась щель между бабы-Клавиной дверью и полом.

– Ну ты скоро? – раздражённо спросила я. – Ошибки, что ли, в мемах ищешь?

– Простите…

Она появилась в прихожей, шмыгнула носом, сделала бровки домиком.

– Эти штучки оставь для мамы, – предупредила я, – мне на работу к двенадцати.

Лиля кивнула, вышла из квартиры, обернулась и помахала рукой, но я вышла за ней.

– Иди.

– Да я дойду, тут всего два этажа.

Я прикрыла глаза, склонила голову набок и скрестила руки на груди. Когда послышались её лёгкие шаги, я открыла глаза, а когда я услышала: «Ну наконец-то! Лиль, ну ты соображаешь, я могу на работу…» – то, не дослушав, вернулась обратно и хлопнула дверью.

У себя в комнате, растянувшись на кровати, я увидела, что сделала Лилька: прицепила всех зверей, которых подарил мне Серёня, к бортику моей кровати: кого-то – за передние лапы, кого-то за шею. Но теперь они все таращились на меня, словно видели в первый раз. Я фыркнула, и мне вдруг стало уютно, как дома у мамы. Я натянула одеяло до самого носа и выключилась.

Меня разбудил грохот кастрюль. Судя по запаху, баба Клава уже занялась своим мелким бизнесом. Я представила себе, как я вхожу в кухню, а она следит за мною водянистыми, цвета сыворотки глазами, а в кислом воздухе висит вопрос: «Возьми творожку-то хоть грамм на сто, помоги старухе, а?» Я открыла глаза и на секунду увидела квартиру Серёни, которую он снимал в центре, залитую светом, с книжным шкафом, где однажды я нашла «Карлсона», сдула пыль и читала, читала, читала всю ночь. Смеялась. Вспомнила его квартирную хозяйку, в платке с надписью «Венеция» и в пальто вишнёвого цвета. Она всегда приходила по звонку и очень долго извинялась за что-то, прежде чем взять у Серёни деньги. Потом вспомнила Серёнины руки и его мокрую от моих слёз куртку и заплакала.

Звери глазели на меня, но от боли по телеку рекламируют пенталгин, а не вытаращенные глаза и мягкие лапы зайцев и монстриков.

Глава 4

Ревизор

В нашем районе много разных мест, где можно потусоваться, есть и боулинг, есть и рестораны на любой вкус – и с японской кухней, и с итальянской. Есть и кафешки: попроще – на фудкорте торгового центра, покрасивее – рядом с тем же центром. Но я считаю, что лучший кофе в нашем районе варят за скромной стеклянной дверью заведения, расположенного между аптекой и сберкассой. Наверное, я так думаю потому, что пять дней в неделю этот кофе варю там я.

Я бариста, кофейных дел мастер. Я разбираюсь в кофе, знаю всё о зёрнах, о помоле, об ароматах и, конечно, умею варить его. А также – правильно подавать и, что изумляет моих друзей больше всего, рисовать на поверхности напитка разные узоры: сердечки, листики, следы лапки, даже мордочки животных. Сами кофемейкеры относятся к латте-арту спокойно, то есть когда мы пьём кофе дома, то ничего себе на поверхности кофе не рисуем. Для нас важнее другое – сложный аромат кофе, вкус и послевкусие. Но на посетителей эти штучки действуют. Каждый раз, когда я рисую на капучино розочку или рожицу, слышу восторженное «Ах!», и это приятно.

Вообще, умение добавить правильное количество молочной пены в эспрессо макиато и отличить на вкус марагоджип из Бразилии от такиры из Венесуэлы – это далеко не всё, что должен уметь бариста. Контакт с людьми – вот на что я посоветовала бы сделать упор тем, кто гуглит «как стать баристой» и копит деньги на питерский Институт чая и кофе. Человек приходит за настроением, и ты обязан сделать всё, чтобы оно стало отличным. Бариста должен улыбаться, даже если ему в сотый раз за день приходится объяснять, чем отличается капучино от американо и какое молоко добавляется в топлёный кортадо (топлёное! Тадам!).

Мне вообще кажется, что наша профессия закаляет характер. Ты должен всегда быть на высоте и в хорошем настроении, что бы ни происходило в твоей личной жизни.

Так что сегодня я шла на работу с надеждой, что рутина дел поможет мне выбраться из болота, в которое я попала благодаря своему несдержанному языку.

Ещё хотелось поговорить с Липатовой. Вряд ли я услышала бы от неё какой-то дельный совет, все свои проблемы, как и проблемы других, я привыкла решать сама, но мне нужно было с кем-то проговорить вчерашний день.

Я подошла к кофейне, взялась за ручку двери и вздрогнула: соединив ладони домиком надо лбом, у двери стояла Зарина и кого-то выглядывала.

– Мать, ты чего? – возмутилась я, открывая дверь. – Зачем людей пугаешь? А стулья почему на столах? Зарин, что с тобой?

Заринка работала в кофейне месяц. До этого – трудилась в «Сбарро-пицце» на фудкорте, грела пиццу в огромной железной печке. У нас она моет посуду, протирает пол и пыль, забирает со столиков грязные чашки, а в свободное время восторгается, как у нас в кафе круто. Потому что на фудкорте она стояла за стойкой одна-одинёшенька, а нас тут много, самое главное, мы все – одна команда, и у нас нет такого: раз ты уборщица, так и убирай грязные тарелки. У нас даже управляющий может и посуду со стола забрать, и заказ на кофе принять. И мы, бариста, тоже, конечно, и посуду моем, и пол протираем, если кто-то что-то разлил, а Зарина не заметила. В общем, у нас демократия, и Зарина чаще всего улыбалась во весь рот, сверкая золотыми зубами (это меня, конечно, в ней поражало – молодая, чуть старше меня, а верхняя челюсть – вся из золота), а сегодня встретила меня не улыбкой, а испуганной гримаской.

Ладно – Зарина, но и Лёвка-бариста, который сегодня открывал кофейню, тоже выглядел растерянным, что уже совсем выходило, как говорится, за рамки.

– У вас обоих такой вид, будто у нас всё молоко прокисло, – заметила я им, развязывая на ходу шарф. – Или у нас в подсобке грабитель? Решил свистнуть пальто, которое висит уже с сентября?

Лёвка слабо улыбнулся и, оглядываясь на папу с дочкой, которые завтракали в углу, пояснил шёпотом, что приходил «какой-то дядька, представительный, явно из какой-то официальной организации» и, строго глядя на Лёвку, требовал менеджера.

– Она не на тебя, она на меня смотрел, – шёпотом повторила Зарина, опираясь на швабру, – она на меня точно смотрел.

Её карие глаза заблестели. До меня дошло: Лёвка бегает от военкомата, а у Зарины что-то с регистрацией. Вот почему они так разволновались.

– Вон она, на улице гуляет туда-сюда, – указала Зарина.

– Не, ребят, так нельзя, – покачала я головой. – Держите себя в руках, что ли.

Я нырнула в подсобку, скинула куртку, натянула футболку с надписью «Какой кофе желаете? Только скажите!», завязала фартук, вымыла руки и вернулась в зал. Улыбаясь, подошла к папе с дочкой и сняла с соседнего стола перевёрнутый стул. Глянула за окно, на дядьку, который прогуливался перед витриной. Подумала и вышла на улицу.

– Добрый день! – радостно сказала я ему. – Мы можем вас угостить?

Он удивлённо поднял брови, а потом пожал плечами и всё-таки зашёл.

Я усадила его в кресло, так, чтобы было видно телевизор, сделала Лёвке знак: показала два пальца, повернутые вбок, – это был сигнал «один капучино».

– Сейчас я найду пульт, – улыбнулась я дядьке и вернулась к Лёвке за стойку.

– Ты с ума сошла, – прошипел он.

Пачка молока в его руках так и прыгала.

– Дай пульт, – спокойно сказала я. – Вон, справа, за микроволновкой.

Зарины в зале не было, наверное, уже умчалась в подсобку. Я забрала у Лёвки капучино, на миг соприкоснувшись с его ледяными пальцами, и, хотя у нас было самообслуживание, отнесла кофе дядьке. Включила телевизор и пожелала приятного отдыха. Обернулась и увидела, что Лёвку тоже сдуло ветром в подсобку. Я разозлилась: так и будем бояться всего на свете? А работать кто будет? Поразмыслила и направилась к дядьке.

Через пару минут я ввалилась в подсобку, еле дыша от смеха. Заринка взвизгнула и спряталась под тем самым чёрным пальто, что висело у нас с осени, а Лёвка мрачно поглядел на меня.

– Чудаки! – смеялась я. – Дон Кихоты! Боретесь с ветряными мельницами! Это салфетки!

– Какие салфетки? – не понял Лёвка.

– Дядька ваш! Салфетки принёс! Полотенца бумажные! И туалетную бумагу! А вы – прямо заиньки-побегаиньки!

Лёвкино лицо расплылось в улыбке, а Заринка выглянула из-под пальто, и правда похожая на зайца в кустах. И мы засмеялись уже все вместе.

– Военкомат, регистрация, – веселилась я. – Котики мои, так нельзя – жить в вечном страхе! Расслабьтесь! Прекратите вы носиться каждый со своим тараканом!

– Посмотрел бы я на тебя, если бы за тобой гонялся такой таракан, – обиженно сказал Лёвка, поднимаясь и приглаживая волнистые волосы. – А выражение про ветряные мельницы не употребляется в таком контексте.

– Ой, ой, ой, какие мы учёные, – усмехнулась я. – Ну простите, мы умных книжек не читаем, в литературный институт, как некоторые, не метим. Нам бы кофеёк хороший сварить – вот и все запросы.

– А зря не метишь, – сказал Лёвка и распахнул дверь.

Послышался громкий хохот дядьки, которому я включила «Тома и Джерри».

Глава 5

Бег с препятствиями

Дверь за Лёвкой захлопнулась, а я призадумалась. Его слова кольнули в какое-то больное место. Я действительно не собиралась никуда поступать, по крайней мере пока. Меня вполне устраивала профессия бариста, которую я получила после школы на курсах и в которой я уже два года. И маму мою устраивала. Она меня никогда не пилила за то, что я не пошла вышку получать. Ну а что? Книжки я читаю. Вот Кортасара, например, вчера купила. Правда, он какую-то муть пишет, но я в целом всё понимаю. В общем, я и так умный человек, зачем мне высшее образование.

Снова послышался хохот дядьки – это вышла Зарина. Снова стало тихо, а я всё размышляла.

Почему меня всегда спрашивают: а вот ты работаешь бариста, но при этом учишься же где-то? Причём с такой уверенностью спрашивают, аж тошнит. Я сразу отвечаю резко, что буду кофе до старости варить. Да, обижаюсь слегка. Чем не профессия, я не пойму? Не каждый сможет, между прочим. Что же меня задевает в таких вопросах?

Додумать важную мысль я не успела: дверь распахнулась, и явилась Лариса Липатова собственной персоной.

– Только не говори про то, что опоздала на электричку.

– Я опоздала на электричку.

Мы произнесли с ней свои фразы одновременно, а потом я засмеялась, а она – нет.

Обычно Лариска бодро завязывает узлом свои фиолетовые дреды и травит какие-то байки про утреннюю поездку в электричке. Сегодня мы открылись позже, накануне у нас до ночи праздновался день рождения, так что сегодня Ларискин приезд на электричке не был подвигом, но обычно то, что она припирается к восьми утра и шутит, меня восхищает. Лариска тоже из Пушкино, но живёт с родителями, не снимает в Москве, как я. Вот и катается туда-сюда каждый день. Героиня!

Ещё я люблю Лариску за внимание к людям – она хорошо знает подробности из жизни клиентов и всегда готова сказать что-то милое вроде «Как вы загорели! На море были?».

Сегодня у Лариски было несчастное выражение лица. «Что за день?» – удивилась я и спросила:

– Отчего, мой друг, невесел, отчего ты нос повесил?

Вместо ответа Лариска развернулась спиной. Я ойкнула. На спине были две полоски, ровные, зелёные.

– Скамейка?!

– Угу. На станции. Я бежала. Но всё равно не успела. Присела вот отдохнуть. Кто просил?! – в отчаянии выпалила Лариска.

– М-да, – протянула я, – давай погуглю, может, есть какой-то способ.

Я достала телефон, но Лариска горестно покачала головой.

– Я уже смотрела. Там пятновыводитель нужен, а где я его сейчас возьму… Или жидкость для снятия лака.

– Можно у Заринки спросить…

– Нет, я боюсь. Даже если в ней нет ацетона, всё равно. Не хочу в куртке дырку протереть.

– Я всё равно посмотрю, – я мазнула пальцем по экрану, снимая блокировку.

Вздрогнула: на экране – конвертик. Сообщение от Серёни. Я сжала зубы, но всё-таки открыла. «Прости».

– Супер, – выдавила я.

– Нашла? – обрадовалась Лариска.

Я покачала головой.

– Самое обидное, – вздохнула Лариска, – что только одна скамейка была покрашена. Прикинь? Самая крайняя! Вот чего меня к ней понесло? А?

– Слушай, – сказала я, – тут один способ описан. Маслом подсолнечным. Я вспомнила, у меня так мама делает. Я в детстве на качелях весной качалась, перепачкала краской комбез. Она оттёрла. Маслом подсолнечным.

– А жирное пятно не останется? – с сомнением спросила Лариска.

– Не знаю, – призналась я. – Ну что, попробуем? Масла у нас много. Только потом надо сразу застирать будет. Тут написано на каком-то форуме.

Дверь распахнулась, заглянул Лёвка.

– Галь, там спрашивают кофе в зёрнах!

– Ну так отвесь.

– Они просят помолоть, – виновато сказал Лёвка. – Под гейзерную, но какую-то особую.

– Сейчас приду, – кивнула я.

– А дело вообще не в этом, – вдруг сказала Лариска, – а в том, что я не знаю, что мне с Вовчиком делать.

– А что с ним?

– Он меня достал, если честно. Прикинь? Он анекдоты рассказывает. Про пирсинг.

– А что, бывают такие анекдоты? – удивилась я.

– Конечно. Вот такой, например. «Знаешь, дорогая, зря мы запрещали нашей дочери вставлять кольцо в нос. Теперь поднимать её в школу стало гораздо проще». Прикинь? И ржёт.

Лариска потрогала кольцо в носу и шмыгнула. Я вспомнила Лильку.

«Интересно, – подумала я, – до неё дошло, какая опасная история могла с ней приключиться, если бы я оставила её в сквере? Или всё проехало мимо неё, вообще никаким боком не затронув? Есть такие – живут слегка параллельно, и ничего, спасает их жизнь. Я в её годы была умнее».

– «…а то сядет криво», – в возмущении закончила Лариска, – и опять ржёт. Нормально это?!

– Что? – очнулась я. – А, нет, конечно. Слушай, ну скажи ему. Что достал.

– Я не могу, – потупилась Лариска.

Теперь мои мысли переключились на Лариску. Вот человек! Волосы выкрасила фиолетовым. В одном ухе три серёжки, в другом – девять! В носу колечко, на руках татушки. Все, кто с ней не знаком, думают: «Ну брутальная мадам!» А она нежнее пиона. Как-то рассказывала мне, что ехала от Софрино в электричке и какой-то дядька у неё на ноге стоял всю дорогу. И она даже не сказала ему об этом! Весь вечер хромала потом.

– Знаешь, – вдруг сообразила я, – а ты ему скажи, что ты к нему испытываешь чувства только как к брату. Он и не обидится. Это же правда. Ты же не виновата в этом. И звучит нормально.

– О, – расширила глаза Лариска, – ты права! А я не догадалась! Ой, Галёк! Спасибо!

Дверь открылась, Лёвка просунул голову.

– Ну Га-аль, что лучше выставить – семёрку или тройку?

– Да иду, иду, – проворчала я. – Что бы вы все без меня делали?

– Не знаю, – честно ответил Лёвка, что вообще-то было приятно.

Я вышла из подсобки, улыбнулась клиентке – невысокой стриженой блондинке в мягком платье со смешными совами и занялась зёрнами кофе. Минут десять спустя к нам присоединилась сияющая Лариска.

– Получилось, – прошептала она, – маслом оттереть пятно получилось. Я сразу застирала. Как ты и сказала.

Я засыпала кофе в молотилку, нажала на кнопку.

– Галь, ты всё-таки крутая! – с восторгом добавила Лариска, перекрикивая грохот аппарата. – У тебя все проблемы на раз-два решаются.

– Все, кроме своих, – пробормотала я, выключив аппарат.

– Что? – переспросила Лариска.

Но я сначала пересыпала помолотый кофе в бумажный мешочек, написала название, не забыв в конце поставить смайл, завернула пакетик так, чтобы аромат не просочился наружу, закрепила его золотой проволочкой. Вручила клиентке, взяла у неё деньги, пожелала хорошего дня и только потом развернулась к Лариске, которая в это время ставила в микроволновку тарелку с вишнёвым штруделем.

– Он отказался, – сообщила я.

– От чего? – не поняла Лариска и тут же в ужасе прикрыла рот рукой. – Погоди… ты же вчера собиралась… да ты что?! Быть не может!

– Может. В общем, урок тебе, Липатова, на будущее. Не стоит в этих делах ориентироваться на историю о Магомете и горе.

– Ну погоди, – умоляюще сказала Лариска, – расскажи, как это вышло. Вы пришли в клуб.

– Да, мы пришли, – начала я, но тут из моего кармана запел Ленни Кравитц, «I want to get away, I want to fly away».

Я даже не сразу услышала – специально ставила на звонок песню, чтобы, если во время работы зазвонит, не слишком привлекал внимание гостей, сливаясь с музыкой, которая звучит у нас в кафе фоном. А когда услышала – психанула. А если Серёня?

Номер был незнакомый.

– Алло? – с опаской сказала я.

– Галя, – голос тоже был незнакомый, – извините меня. У меня, наверное, странный вопрос. Я прошу прощения… у вас есть лишний… э-э… бюс… бюстгальтер?

– Чего? – опешила я. – Кто это?!

В трубке шмыгнули.

– Лиля? – не поверила я. – Ты откуда мой номер взяла?

– Вы же сами дали.

– А имя?

– Вы же сами…

– Что – сама?!

– Сами сказали, что ваше имя означает «курица». Ну я и посмотрела…

– Ширли Холмс, – мрачно сказала я, – да, ты меня вычислила. Всё, отбой. Хорош баловаться, я на работе.

Я сунула телефон в карман.

– Кто это? – спросила Лариска, распахивая микроволновку и доставая оттуда штрудель.

У меня забурчало в животе от запаха вишни и ванильного сиропа, которым Лариска щедро полила штрудель.

– Девчонка одна, – отмахнулась я, сглатывая слюну. – Короче, мы пришли в клуб. Я волновалась, конечно. Он вроде нет. Хотя помнил, что у нас юбилей с ним. Подарил кольцо. Такое, модное, типа из серебра. Очень простое. Ну я и решила, что это знак. Точно знак. И говорю ему…

– I want to get away! I want to fly away!

Я нажала на кнопку «отбой».

– Я говорю ему: «Серёнь… давай, может…» А потом спохватилась. Что будет как в программе: «Давай поженимся!» Стала по-другому фразу строить. Начала подводить. Мы, типа, встречаемся сто лет. И в Москве уже не первый год. Давай, может…

– I want to get away!

– Да что это! – прорычала я. – Не разговор, а бег с препятствиями.

– Подойди, – предложила Лариска, – я пока «Молочный этюд» заварю молодому человеку.

Тонконосый молодой человек, напоминавший Фродо из «Властелина колец», покосился на меня с опаской.

– Ну чего тебе? – процедила я в трубку.

– Галя, – громко прошептала Лилька, – вы только не бросайте трубку. Я не прикалываюсь и не шучу. Мне правда очень-очень нужен лифчик. У вас… просто… нету запасного?

– Зачем тебе? – обалдело спросила я. – Почему ты мне звонишь, а не маме?

– Я не могу, – всхлипнула Лилька, – она… она на работе занята. А мне надо как-то из школы выйти.

– А что, без лифчика не пускают? – фыркнула я, и «Фродо» ещё больше на меня вытаращился. Я отвернулась к огромным стеклянным банкам, стоявшим на витрине, в которых хранились кофейные зёрна.

– Нет, – сказала Лилька отчётливо. – Они сказали, если я не покажу, что он у меня есть, то они меня не выпустят из школы.

– Кто – они? – спросила я, чувствуя, что у меня начинает сосать под ложечкой от неприятного ощущения. Ощущения под названием «придётся идти и разбираться».

– Ну, девочки.

– Ну покажи им!

– Я не могу! У меня его нет!

– У-у, – взвыла я, – ладно. Слышишь? Слушай. Я сейчас приду.

– Принесёте лифчик? – обрадовалась Лиля.

– Нет. Просто скажу этим твоим клячам…

– Тогда не надо, – перебила меня Лилька, – извините, что побеспокоила. Простите, правда. Не надо. Честно.

И повесила трубку. Вот ведь, а?

«Ну и прекрасно», – сказала я «Молочному этюду», чьи зёрна хитро поблескивали под лампой дневного света.

– И что? – спросила Лариска за моей спиной.

– Ты про что? А, ну да… и я ему говорю: «Давай мы будем жить вместе?» Он как-то неуверенно кивнул. Вот надо было мне остановиться. Но меня ж несло. Как тебя – на твою крашеную скамейку. Я добавила: «Только ты ж мою мамку знаешь. Она мне в жизни не разрешит. Если мы… не оформимся».

– Ой, мамочки.

Этот бабий вздох совсем не вязался с Ларискиными фиолетовыми волосами, но в этом была она вся. Сочувствовала умеючи.

– Ну, в общем, он тут отвернулся. И сказал, что не готов. Что хочется профессию освоить. Разобраться с жильём. Дальше не помню. А, Настьку ещё приплёл!

– Это племянница?

– Ну да. Говорит, жениться надо, когда детей хочешь завести. А он ещё не готов, мол. Мол, Настька ему весь мозг выедает, когда сестра ему её подкидывает.

– А ты готова, что ли, к детям?

– Я – да, – уверенно сказала я, – конечно! Ну а что толку теперь… Я разревелась, как идиотка. Мы на улицу вышли, а я всё плакала. Всю куртку ему слезами залила. А он всё как дурак: «Прости, прости». Я разозлилась в конце концов. Пихнула его в грудь и сказала: «Ну и вали!» Он говорит: «А ты?» Я говорю: «А я пойду танцевать».

– И правда пошла?

– Ага. А он правда свалил. Я в клубе до утра протусила. Потом домой поехала.

Я вспомнила про «борова», но не стала рассказывать о нём Лариске.

– Бедная ты, бедная, – вздохнула Лариска и погладила меня по руке. – Вы со скольки лет вместе?

– С тринадцати, – буркнула я, – можешь себе представить? В одном классе, в одном доме. Родители дружат. В Москву вместе поехали. Он, кстати, хотел со мной вместе квартиру снять. Да всё мама. Мол, пока не поженитесь, не смейте! И что вот теперь?

– Ну а что бы это изменило, – грустно сказала Лариска и принялась говорить те банальности, которые подруги всегда говорят друг другу в качестве поддержки.

Обычно их очень скучно читать в книгах или слышать в кино, но, когда их произносят вживую в нужный момент, они выстреливают прямо в сердце, и ты правда начинаешь задумываться, что «жизнь на этом не кончается» и «всё у тебя впереди».

Правда, у меня сейчас не выстрелило. Почему-то мои мысли крутились не вокруг разрыва с Серёней, а вокруг Лильки, которая там сидит, наверное, скрючившись, у батареи и боится выйти на улицу. Наверное, это потому, что с Серёней дело было решено, а с Лилькой открыто. А может, я просто слегка в шоке от Серёниного «сюрприза» и до меня по-настоящему не дошло, что меня бросили, предали и подвели. Не знаю. Как бы то ни было, я всё думала, что эта балдища так до ночи и проторчит в школе. Голодная небось. Как я.

– Ларис, – сказала я неуверенно, – я отбегу на полчасика, ладно? Продержитесь тут без меня?

Глава 6

Школа

На выходе я столкнулась со своей клиенткой. У каждого из нас есть такие. Трудно сказать, почему между бариста и клиентом возникает симпатия. Лёвка вот нравится людям своей застенчивостью и повышенной лохматостью. Его обожает одна студентка-ботанша, которая всегда занимает столик напротив стойки, раскладывает перед собой учебники, но таращится не на них, а на Лёвку. Он, в принципе, мог бы впарить ей что угодно, хоть термокружку за триста рублей, хоть полкило молотого кофе. Она всё возьмёт не глядя, да ещё и сдачу забудет. Но он не может – застенчивый же. И в душе поэт.

У Лариски свои отношения с мамашками, особенно с одной, многодетной. Обычно у неё один в коляске, другой под мышкой, третий тычет во все сразу пирожные на витрине. Как правило, эта мамашка покупает себе мегакапучино или мегараф в пластиковом стакане и, виновато улыбаясь, толкает коляску к выходу. Мы все смотрим ей вслед, и у нас всех теплеет внутри, словно мы отхлебнули от её мегарафа, потому что знаем, что, как бы глупо ни выглядел в наших широтах тёплый пластиковый стаканчик, пахнущий кофе и ванилью, он вполне скрашивает прогулку под моросящим дождём.