Кровь служанки

– Она в старой части города, и живет одна. Они с папой любили вещи с историей, особенно папа, и после его смерти мама не стала ничего менять, – сказала Эва и впервые заметила, что голос ее чуть дрогнул. Она до сих пор скучала по папе. Это благодаря ему она стала специалистом по антиквариату. И каждый раз когда брала в руки старинную вещь, словно слышала его голос.

– Понимаю, – вырвал ее из собственных мыслей Виктор Карлович, внимательно следя за выражением ее лица. – Старые дома умеют хранить память дольше, чем люди, и глубже, чем мы осмеливаемся узнать.

Эва настороженно посмотрела на него и ничего не ответила, а Виктор Карлович улыбнулся:

– Интересно было бы когда-нибудь побывать в Лионе, уверен, в старом городе есть что посмотреть.

– Наверное. Я выросла среди этих узких улиц и они никогда не были для меня чем-то сверхъестественным.

– Мама наверняка скучает по вам. Совсем одна… Раньше люди хоть письма друг другу писали, другая культура общения была. А теперь… Только представьте это волнение, когда получаешь открытку из другого города, или закрытый конверт с рукописным текстом… Я еще застал ребенком время, когда люди писали друг другу письма и отправляли открытки. Поверьте, это не то же самое, что нынешние мессенджеры.

Эва слегка улыбнулась, вспоминая, как мама и правда хранила стопки старых писем в резной шкатулке.

– Наверное, вы правы, – тихо сказала она. – Мама до сих пор иногда читает старые письма: свои, папины, бабушкины. Она все хранит.

– А давайте сделаем сюрприз для вашей мамы? Какая прекрасная идея у меня возникла! Только представьте, мама получит от вас открытку и снова почувствует это волшебство рукописного текста на красивой фотографии.

– Но открытка дойдет только после того, как я вернусь домой, – рассмеялась Эва.

– Так это же вообще не важно, – засмеялся вместе с ней Виктор Карлович. – Дело не в словах, а во внимании и любви, которые вы ей подарите. Кстати, зовите меня просто Виктором, мы же не в студенческой аудитории, а то я начинаю себя чувствовать древним динозавром.

– Я не против, интересная мысль, Виктор. Пожалуй, так и поступлю. Надо только уточнить, где купить открытки.

– Если хотите, Эва, можем это сделать прямо сейчас. Я сам люблю отправлять друзьям открытки и на станции купил целую упаковку вместе с конвертами. Как раз сейчас и подписывал, пока вас ждал. – он аккуратно отодвинул стопку книг, и она заметила на столе несколько карточек с изображением уже знакомого замка.

Историк протянул ей пару на выбор и улыбнулся:

– Ну что, добавим позитива в жизнь вашей мамы? Как ее, кстати, зовут?

– Ирэн. А давайте! – она выбрала открытку с изображением величественного замка Амброжевских на фоне леса и уже хотела уходить, но Виктор Карлович остановил ее:

– А хотите, я отправлю вашу вместе со своими? Утром как раз еду на почту с Яромиром Петровичем. Будет открытка с белорусским почтовым штемпелем. Ручаюсь, у нее такой нет.

Эва улыбнулась и взяла предложенную открытку.

– Красиво. Наверное, маме понравится.

– Отличный выбор, – одобрил Виктор Карлович, доставая перьевую ручку. – Хотите прямо сейчас подписать? Чтобы она знала, что даже в путешествии вы думаете о ней – мягко предложил он.

Она присела к столу, запах старой бумаги стал еще ощутимее.

Эва кивнула, чуть задумавшись:

– А это разве путешествие? – она отложила ручку. – Я ехала по работе и просто вынужденно задержалась в дороге. Странная поездка вышла…

– Иногда самые важные путешествия – те, которые мы не планировали, – мягко возразил он, наклонившись ближе. – Поверьте моему опыту: дорога всегда знает, куда ведет.

Эва написала несколько строк, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее, чем обычно.

"Мама, со мной все хорошо. Неожиданно попала в удивительный замок и захотелось поделиться с тобой этими эмоциями. Тебе бы точно понравилось: здесь потрясающие витражи и сама атмосфера. Обнимаю, Эви."

– Не забудьте написать адрес на конверте, чтобы я мог отправить завтра вместе со своими.

Она вывела аккуратным почерком название улицы и номер дома, в котором выросла, заклеила конверт, а потом протянула его Виктору.

– Вы правы, в этом есть какое-то волшебство.

Мужчина на мгновение задержал пальцы на конверте, будто это была драгоценность и бережно положил в карман.

– Уверен, ваша мама будет счастлива. – Его голос прозвучал слишком тепло, и в этой душевности промелькнуло что‑то еще, что Эва не успела понять.

Она поднялась из‑за стола и слегка смущенно поправив волосы.

– Спасибо, Виктор. Я давно не писала писем. Это довольно волнительно.

– Значит, сегодня вы сделали важный шаг, – тихо сказал он. – Иногда такие шаги меняют жизнь больше, чем мы думаем.

Эва уже шла к двери, когда вдруг поймала его взгляд: внимательный, чуть настороженный, будто он что‑то ждал.

Она отвернулась, решив, что просто устала. Но легкая тень сомнения все же осталась. Когда она шла по коридору ее не покидала мысль: что же на самом деле хотел показать Виктор и почему не показал?

Глава 12. Когда тишина говорит громче слов

Оставшийся день прошел на удивление спокойно. За обедом и ужином больше никто не упоминал ее кулон или странные совпадения. Говорили в основном о том, когда разберут завалы на дорогах. Трассы чистили в первую очередь и по ним уже можно было бы ехать. Но маленькие проселочные дороги, вроде той, что ведет к лесному замку, не значились среди первостепенных задач. Яромир Петрович уверил, что через три дня завалы на дороге разберут, и тогда все желающие смогут уехать.

– Так что придется найти себе занятие на эти дни, – заметил он, разливая по бокалам вино. – Замок, знаете ли, не самый скучный объект, было бы гораздо хуже, если бы вы застряли где-нибудь в районе больницы или завода. Вам бы там тоже оказали гостеприимство, но, уверяю, в их столовой готовят не так вкусно, как на нашей кухне.

– Ну, это смотря в какой, – с легкой улыбкой вставила Галина. – При желании и там можно устроить вкусный ужин. Мы, например, с моим фондом ежегодно организуем для онкоотделения праздничные вечера, вы бы видели какие у нас столы и как горят глаза у детей. А готовят все как раз в столовой.

– Фонд? – оживилась Диана. – А расскажите, какой у вас фонд?

– Благотворительный, – ответила Галина, чуть выпрямив спину. – Поддерживаем детей и семьи в сложных ситуациях. Недавно открыли программу для молодых врачей и медсестер.

– Чем же занимается ваш муж, что у вас такой фонд?

– Многим. Леонид Феофанович действительно человек не бедный, но всего добился сам. Это теперь он один из самых уважаемых людей в районе, а когда-то приехал сюда по распределению без жилья и денег. Человеку все под силу, было бы желание.

– Не буду спорить, – кивнул Яромир Петрович. Сам видел много таких примеров, когда человек за одно поколение смог построить вокруг себя практически целую империю. Не знаком лично с Леонидом Феофановичем, но, конечно, наслышан о масштабе его интересов.

– Благотворительный фонд… жена олигарха… звучит впечатляюще, конечно, – протянула Аркадия, наклонив голову. – Забавно только, что еще совсем недавно вы и сами в халате бегали по коридорам той самой больницы.

– Вы работали в больнице? – Виктор Карлович удивленно повернулся к Галине.

– Это давно было.

– Да-да, работала, я читала, – с улыбкой добавила Аркадия. – Кажется, именно там вы и познакомились с Леонидом Феофановичем. Трогательная история… Он ведь тогда часто навещал свою первую супругу в больнице, не так ли?

На мгновение за столом воцарилась тишина. Галина отложила вилку и нож и еле сдерживаясь ответила: – Хватит, есть темы и поинтереснее нашей семьи. Может, о себе расскажете и о своих мужьях? – Галина перевела взгляд с Аркадии на Диану и лицо ее снова стало непроницаемым, а взгляд холодным.

– Про вас интереснее. Про меня, например, не пишут в газетах, – не унималась Аркадия. А у вас – практически готовый сценарий для кино. Она отставила бокал и развернулась к окружающим прямо за столом: – Только представьте, районная больница, переполненные палаты и вдруг туда привозит заболевшую жену Леонид Феофанович. У него первая жена просто красавица была. А Галина работала как раз медсестрой. У вас же неоконченное высшее, верно? Я читала, что вы не окончили медицинский.

Несколько человек в замешательстве переглянулись. Тишина натянулась, как струна. Галина положила руки на стол, медленно отодвинула приборы и сдержанно произнесла: – Да, у меня неоконченное высшее и нет диплома. Я ушла с учебы, чтобы работать и помогать больным, когда в отделении не хватало рук. Так что, Аркадия, я действительно бегала по коридорам в халате. И ни одного дня об этом не пожалела.

Ее голос был спокоен и тверд, а глаза холодно смотрели прямо на обидчицу.

– Это многое объясняет, – негромко вмешался Яромир Петрович. Он чуть улыбнулся, но взгляд оставался серьезным. – Когда человек знает цену чужой боли, у него получается создавать такие фонды, о которых вы говорите. В отличие от тех, кто только читает об этом в газетах.

Он поднял бокал, как будто подытоживая:

– Лично я считаю это куда большим достижением, чем любой диплом.

Несколько человек кивнули в знак согласия. Кто‑то тихо произнес: «Верно».

Эва уловила, как Аркадия чуть откинулась на спинку стула, сжала губы и попыталась скрыть досаду за невинной улыбкой. Не получилось – слишком резкий блеск в глазах выдавал раздражение. А вот Галина… Она подняла бокал, будто ничего не произошло, сделала спокойный глоток, и только по легкому дрожанию пальцев Эва поняла, сколько сил стоило ей сохранить это спокойствие. А еще она уловила взгляд Яромира – он задержался на Галине дольше, чем позволяла вежливость. Интересно, – подумала Эва, – это лишь жест хозяина, сглаживающего конфликт, или нечто большее?

Разговоры быстро перешли на что-то незначительное, хотя напряжение за столом ощущалось еще сильнее. Эва отказалась от кофе и вернулась к себе в комнату. На ужин тоже не захотелось выходить. Весь вечер она провела в своей комнате, бродя от окна к креслу и обратно. Мысли возвращались к коридору с темным пятном на камне, к встрече с историком и сцене за столом. Теперь становилась понятной маниакальная ревность Галины: если она сама когда-то увела мужа у другой женщины, то, наверное, и вправду видит угрозу в каждой, кто смеет задержать на себе его взгляд. Ведь самой Эве не приходило в голову так ужасно вести себя. Она всегда уважала личное пространство Арно. И его ценила за то, что муж тоже не вмешивался в ее дела.

Эва остановилась у окна. В замке стояла тишина, но тишина эта была гулкой, будто за каменными стенами дышало что-то невидимое.

Завтра у них с Арно годовщина свадьбы, и она так спешила вернуться, мечтала провести этот день вместе, а теперь придется встречать его врозь. Эва прижала ладони к холодному стеклу и с горечью подумала, что в такие дни особенно ясно понимаешь, как легко чужая жизнь может вторгнуться в твою и перекроить все без спроса. За окном снова начался дождь. Она отняла руки от окна, будто очнулась.

В комнате было душно, и от собственных мыслей стало тесно. Эва накинула на плечи светлый кардиган и тихо приоткрыла дверь. В коридоре струился мягкий приглушенный свет от настенных светильников. Ей вдруг отчаянно захотелось просто пройтись по замку. И несмотря на свою нелюбовь к длинным коридорам, она решительно закрыла дверь номера. Хотелось идти одной, слышать только собственные шаги и эхо, которое отзывалось в каменных сводах. Коридор переходил в следующий и потом еще в один. Свет от редких бра там был еще более тусклым, но его хватало, чтобы видеть изгибы сводов и резные двери.

Замок спал, но в этой тишине таилось что‑то тревожное, и именно это странным образом притягивало. Эва шла, сама себе не признаваясь, что она ищет и чего ей сейчас не хватает больше: покоя или ответа.

Очередной коридор вывел ее в длинную галерею, которую днем она едва заметила. Теперь же, в полумраке, все выглядело иначе. У стены стояли тяжелые резные кресла с высокими спинками, обитыми выцветшим бархатом. На низком столике темнела ваза, в которой давно завяли сухие цветы, но тонкий аромат пыли и старых трав все еще витал вокруг. Под ногой скрипнула доска, и Эва вздрогнула, будто кто-то шагнул рядом.

На стенах висели портреты. Мужчины в мундирах, женщины в жемчугах и бархате смотрели с холодным достоинством. Эва остановилась напротив портрета молодой девушки с удивительно строгими глазами. На первый взгляд – нежная, почти хрупкая красота, но взгляд у девушки был такой, словно она знала больше, чем ей позволяли говорить. Эва невольно задержала дыхание.

В этом взгляде было что-то знакомое, где-то она уже видела что-то похожее. Эва оглянулась. В коридоре никого не было, только кресла и длинная полоса ковра. Она вдруг почувствовала странное: словно эта девушка – единственная, кто видит ее настоящую, словно она заглянула ей в душу. Увидела ту Эву, которая днем всегда должна держать лицо, чтобы не подвести мужа и его семью, маму, своих работников в галерее, заказчиков и даже Мирона, у которого тоже есть какие-то планы, и даже они зависят от нее.

Она поймала себя на мысли, что даже здесь, среди чужих и равнодушных портретов, оставалась зажатой, словно она обязана всегда держать марку вместо того, чтобы просто смотреть на красоту вокруг. А ведь она находилась в другой стране среди совершенно незнакомых людей, и им совершенно не было дела до нее.

Интересно, кем была эта девушка с портрета? Рама сильно отличалась от остальных портретов, да и стиль художника был явно другим по сравнению с остальными картинами, но почему-то именно с этой девушкой она вдруг ощутила неясную внутреннюю связь, словно разделявшие их столетия ничего не значили и они были в чем-то очень похожи. Она попробовала найти подпись с именем девушки, но его нигде не было.

– Я назову ее Алисия, – подумала Эва и, улыбнувшись своей идее, повернула в следующее крыло, куда они так и не дошли во время экскурсии. И вдруг услышала. Все пространство вокруг наполняло ровное, вибрирующее звучание органа, будто сами стены замка тихо дышали в полумраке.

Глава 13. Вечер не для двоих

Музыка звучала негромко, но мелодия была настолько проникновенной и красивой, что трогала в душе Эвы самые тонкие и забытые струны. Она вспомнила, как в детстве отец однажды повел ее в старую церковь послушать орган. Ей тогда было лет десять. Она сидела рядом, крепко держась за его руку, и чувствовала, как каждый аккорд будто проникал в нее, заставляя сердце замирать и биться быстрее. С тех пор прошло столько лет, а звук органа все так же отзывался в ней чем-то светлым и невосполнимым. Эва прикрыла глаза – и на миг показалось, что отец снова рядом.

Она остановилась у тяжелой дубовой двери. Чуть помедлила в нерешительности, а потом приоткрыла ее и заглянула внутрь. Зал был освещен лишь парой бра, и слабое сияние медленно растворялось в темноте под высоким сводом.

У дальней стены стоял небольшой старый орган, за ним спиной к Эве сидел органист, в котором она безошибочно узнала Федора. Почему она сразу не подумала, что раз он реставрирует орган, то должен уметь и играть на нем?

Федор был уверен, что сейчас один. Его спина оставалась прямой, плечи – свободными, а движения под тонкой тканью рубашки были удивительно плавными, будто музыка текла не только через клавиши, но и через него самого.

Эва стояла неподвижно, стараясь не выдать своего присутствия. Она боялась сделать шаг, чтобы не спугнуть эту редкую открытость, которую позволял себе Федор сейчас в одиночестве.

На мгновение она застыла, не зная, имеет ли право так дерзко нарушить чужую уязвимость. Казалось, каждый аккорд принадлежал не людям, а какой‑то другой, сокровенной части его жизни.

В голове замаячила мысль, что стоит незаметно уйти, не нарушая его одиночества, но ноги все же не слушались. Ее тянуло ближе, словно сама музыка звала. Она сделала едва заметный шаг вперед, и под каблуком предательски скрипнула половица.

Федор тут же остановился. Его руки замерли над клавишами. Несколько секунд мужчина сидел неподвижно, будто прислушиваясь к наступившей паузе. Потом медленно повернул голову.

Эва задержала дыхание. В свете бра его лицо было в полутени, и ей показалось, что в глазах мелькнуло не удивление, а признание, будто он все это время знал, что она слушает.

– Вам нравится? – тихо спросил Федор, не поднимаясь с места.

У Эвы пересохло во рту. Он не сводил с нее глаз. В зале снова воцарилась тишина – уже не та, что до ее появления, а другая, наполненная чем‑то ощутимым и непроизнесенным.

– Я не хотел вас спугнуть, – сказал Федор чуть глуше. – Здесь редко бывают слушатели. Если, конечно, не считать местных призраков.

Эва почувствовала, как стук сердца отдается и пульсирует у нее в висках.– Я… – голос сорвался, и она поспешила сделать вдох. – Простите, я не хотела мешать.

– Не мешаете, – тихо ответил он. – Музыка… она звучит иначе, когда кто‑то слушает, —он коснулся пальцами края клавиш и продолжил. – Композитор когда-то написал лишь ноты, но без соучастия людей, его музыка мертва. Исполнитель вдыхает в нее новую жизнь, пропуская через себя. А слушатель наделяет ее тем, что хранит в сердце… И только тогда она становится живой. В одной и той же мелодии каждый услышит что-то свое.

Эва на мгновение задумалась, вслушиваясь в тихие переливы мелодии, которую он снова начал наигрывать.

– А кто… композитор? – спросила она осторожно, будто боялась нарушить хрупкое очарование момента.

Федор провел пальцами по клавишам, извлекая еще несколько мягких аккордов, и только потом ответил:

– Неизвестный широкой публике автор… Я нашел эту тетрадь с нотами внутри органа, когда ремонтировал трубы. Он обернулся к ней и в его взгляде мелькнула искра, будто он делился личной тайной. – Композитором был последний хозяин замка, Станислав Амброжевский.

Эва ощутила легкий холодок по спине.

– Станислав Амброжевский… – повторила она. – Я видела его портрет. В галерее. Это ведь при нем случилась та история со служанкой?

Федор кивнул, задержав на ней внимательный взгляд.

– При нем, – подтвердил он. – Хотя, как по мне, так все это больше похоже на легенду, чем на правду.

Эва невольно обняла себя руками, ей показалось, что в зале стало прохладнее.

– Но ведь легенды всегда рождаются из чего-то реального, – тихо заметила она.

Федор вновь коснулся клавиш, и орган откликнулся низким, почти тревожным аккордом.

– Иногда их рождает обыкновенный страх, – сказал он негромко. – Некоторые и в призраков верят. Спросите у Оксаны с кухни. Она вам такого понараскажет.

– А вы не верите?

– Я верю в то, что вижу. И похоже, вы тоже. Иначе не стали бы экспертом по древностям. Часто приходится расстраивать клиентов?

– Бывает. Иногда семейные легенды хранят такие красивые истории, а стоит рассмотреть экспонат поближе, и он оказывается подделкой.

Федор перестал наигрывать, развернулся к ней и улыбнулся краешком губ, но взгляд оставался серьезным.

– Подделки умеют быть красивыми. Правда не всегда такая. Она бывает потертая, шероховатая, часто совсем не броская.

Эва чуть нахмурилась.

– Вы думаете там в алькове на камне … это правда кровь… или всего лишь старая мистификация?

– Туристы любят такие истории. Даже если бы такой легенды не существовало, ее бы стоило придумать.

Он чуть улыбнулся и продолжил:

– Забавно только, что пока туристов здесь не было. Замок еще закрыт. Открытие планировали через месяц, может быть два.

Эва удивленно вскинула брови:

– То есть… мы первые?

– По сути, да, – кивнул Федор. – Ураган просто… немного ускорил появление первых гостей в гостиничном крыле и самодельную экскурсию по залам. Настоящий экскурсовод приедет только через пару недель. Яромир Петрович пытается получить какого-нибудь толкового студента по распределению. Но молодежь не особо хочет ехать в такую глушь.

– Даже если к зарплате прилагается такой замок?

Федор снова поднял на нее глаза и улыбнулся, но Эва отметила про себя, что улыбка его совсем не радостная.

– Замок – не каждому дар. Для кого‑то это просто стены, для кого‑то – настоящее испытание.

Он повернулся вполоборота и провел пальцами по клавишам, извлекая глухой аккорд:

– Никак не могу понять почему этот регистр звучит так глухо. Несколько раз снимал трубы и перепроверял, а все равно не удается добиться правильного звучания.

Эва наклонила голову, внимательно глядя на него, и, словно не услышав последней реплики, вернулась к предыдущей теме разговора:

– Но ведь вы сами приехали сюда… из Петербурга, верно? – спросила она. – Зачем?

Он чуть замедлил движение рук, но глаза остались спокойными.

– У каждого бывают причины сменить шумный город на тишину, – кивнул он после короткой паузы. – Иногда не так важно даже, куда именно ехать, хотя сюда я точно не хотел.

Эва чуть подалась вперед:

– Но что изменило ваше решение?

Федор задержал взгляд на клавишах, словно в них искал ответ. Но пальцы его лишь мягко скользнули по слоновой кости, и вместо слов прозвучала короткая, почти печальная последовательность нот.

Эва поняла: отвечать он не собирается. Она сделала вдох, чтобы проглотить разочарование, и вдруг сказала:

– Сыграйте… что‑нибудь из той тетради. Федор вопросительно посмотрел на нее.

– Если, конечно, можно. Скорее всего ведь эта музыка родилась прямо здесь, в этом зале. Или возможно в Серебряном, где вы показывали нишу от органа. Но в любом случае в стенах этого замка.

Он молча кивнул и достал из папки на скамейке ксерокопию старых нот.

Эва села в уголке, стараясь не издать ни звука. Когда он заиграл, зал наполнился такой непривычной и личной мелодией, что казалось, будто сам Станислав Амброжевский рассказывает свою историю. Эва вслушивалась, и в голове мелькала мысль за мыслью. Что породило эти звуки? Какие события в жизни композитора звучат с такой болью? Почему он стал последним владельцем замка? И как она сама связана с этим местом?

Эва едва заметно прижала ладонь к груди, чтобы унять дрожь и коснулась кулона со львом. В этот момент тихо скрипнула дверь. Эва вздрогнула, но не издала ни шороха. На пороге появилась Диана.

Короткие платиновые волосы в стильной укладке блеснули в свете бра, полупрозрачный свитер лениво спадал с плеча, обнажая кожу, а плотные лосины очерчивали безупречные линии ее ног. Диана вошла в зал полная самоуверенности, даже не заметив ее.

Эва затаила дыхание, прячась в тени колонны. Только что зал был наполнен мелодией, в которой слышалось доверие, а теперь в нее вторгся чужой голос.

– Какая прелесть, – произнесла Диана нарочито мягко. – Федор, вы скрывали от нас такой талант?

Он не прервал игру, лишь слегка скосив на вошедщую девушку взгляд. Его пальцы продолжали скользить по клавишам, будто музыка могла защитить от ненужных слов.

Диана приблизилась и остановилась почти вплотную к инструменту. Свет упал на ее плечо, и ткань свитера едва заметно блеснула.

– Вы знаете, мужчины за органом всегда кажутся мне особенно… привлекательными.

Эве показалось, что мелодия дрогнула, будто на миг потеряла равновесие. Она прижалась к спинке неудобного кресла, стараясь не шелохнуться. В груди нарастало чувство, что то, что секунду назад принадлежало только ей, растворяется и улетучивается, как тонкая ткань, разорванная чужой рукой.

Федор чуть наклонил голову, не выказывая ни улыбки, ни протеста. Его взгляд остался сосредоточенным на клавишах.

– Музыка зовет сильнее любых слов – и те, кто должен услышать, всегда приходят.

Он не дал понять, что в зале не один и взгляд, недавно обращенный к Эве, теперь принадлежал Диане. Эва ощутила, как сердце сжалось, не от ревности, а от неловкой, почти детской боли: оттого, что ее можно просто забыть или не заметить. С ней не раз так случалось.

Диана была совсем другой. Она умела заполнять собой пространство. Даже не зная ничего о ее прошлом, Эва почти не сомневалась: в такой уверенности движений и в том, как свет ложился на ее лицо, читалось что‑то профессиональное. Та самая яркость, которая всегда выделяет человека из толпы. Возможно, раньше она и правда стояла перед камерами, а теперь каждый ее шаг выглядел как тщательно продуманная поза.

На этом фоне Эве вдруг стало неловко за собственное тихое случайное присутствие и она бесшумно выскользнула в коридор, оставив за спиной и музыку, и смех Дианы.

Глава 14. Тени в галерее

Эва долго не могла уснуть. Музыка все еще звучала внутри нее, будто орган продолжал играть, хотя зал давно остался позади и длинные коридоры отрезали от их крыла любые звуки из зала с органом. Но мелодия проникла в самое сердце и теперь сама звучала внутри Эвы, а вместе с этим внутри колола неприятная тяжесть, напоминавшая о том, как ее тень растворилась рядом с ярким светом Дианы.