Дом по улице Горького

Еще один мальчик Витя дожил только до четырнадцати лет. Ему сломали позвоночник на школьной игре «Куча-мала». Дворовая забава — перепрыгивать друг через друга — оказалась ценою в жизнь.

Пришел тогда Витя домой, говорит, что больно, сильно больно. Припухать шея начала, туда же ведь соседский дружок попал, когда прыгал. Жаловался Витя, что ни ногу, ни руку поднять не может. Сделали рентген — ничего хорошего. Сказали, что позвоночник выбит. Вите лучше не становилось, на том месте, куда пришелся удар, горб начал расти. Местные врачи развели руками и отправили в Астрахань.

Лежал Витя в Астрахани два года. Мать Дарья — ездила к нему на перекладных — долгая тогда дорога до Астрахани была. Каждый раз Дарья собирала яйца, масло — чужим людям гостиниц и докторам. Когда мать приходила в палату к Вите, тот плакал и просил, чтоб не уходила. «Мама, как хорошо жить на свете, когда ничего не болит!»— жалобно просил мальчик. Каждый раз Дарья ехала домой и плакала, ночами не спала. А потом телеграмму дали, что Витя совсем плохой. Так и не стало Вити, похоронили в Астрахани.

Самыми живучими оказались последние. Дед Алексей получился старшим, за ним шел Анатолий и Валентина. Анатолий решил учиться. Сам окончил школу, поступил в Новочеркасск на инженера, по распределению попал в Нижний Новгород на автомобильный завод. По карьерной лестницы дошел до назначения директора, но так и не смог встать на должность — погиб в автомобильной аварии.

Валентина — единственная дочь Дарьи и Ивана. До этого в их семье рождались мальчишки. Девочка получилась славной: круглые щечки, волосы-пушинки, глазки-пуговки. Алексей любил маленькую Валю сильно. Защищал перед отцом, прикрывал за все шалости, баловал, сажал к себе на колени и катал, а она смеялась. Когда Алексей отправился в армию, привез лично Валентине из Риги маленькую кожаную сумочку — настоящий ридикюль на железных застежках. Привез и познакомить своего друга, сулил Валентину — еще ребенка — тому в жены. Но не случилось. Валентина выучилась на учительницу начальных классов, вышла замуж за будущего заслуженного штурмана СССР, и после того, как родила двоих детей, уехала за мужем жить в Подмосковье.

Дед Лешка учиться не хотел. Слишком много времени отнимала учеба. Да и жили родители бедно. Когда там учиться в послевоенные годы, когда семье помогать надо, младшие есть хотят. А обуть? А одеть? Надо. Да и к тому же Алексей во время войны работал прицепщиком. Прицепщик — это человек, сидящий позади трактора и смотрящий за прицепным оборудованием — плугом, сеялкой, сенокосилкой. Работа была несложная — сиди себе, да следи, чтобы тот же плуг правильно шел. Но вот только из-под плуга летела пыль, земля, трава и прошлогодние посадки. Поэтому работа была хоть и простая, но грязная, пыльная, да и платили мало. Но для мальчика, которому считали трудодни в войну и выдавалась зарплата зерном, хлебом, картошкой — это была большая помощь родителям. Поэтому в свои пятнадцать лет он забросил учебу и пошел работать. Работал он в колхозе с утра и до самой зори. Пока солнце не опускалось за горизонт, домой не приходил.

В восемнадцать лет отправился в армию в Ригу, определили водолазом. Пробыл там три года, заработал Кессонную болезнь — это когда организм начинает болеть от резкого перепада температур и давления. А еще в те годы всех военных поголовно учили танцевать вальс. Обязательно танцы и музыка, даже на войне, даже если тяжело — потому что музыка и танец заставляли жить. Без песни и в бой не пойдешь.

После войны, пришел домой и опять работать в колхоз, уже на трактор. Трактор под дедом слушался, а он слушал его, как работает двигатель, как трансмиссия заставляет колеса двигаться, как тянет за собой плуг. Но дед не просто слушал трактор, он его понимал. Трактор деду отзывался, будто ручной зверек. А когда его ручной любимец ломался, он делал все, чтобы снова заработал, не отходил от трактора, как от больного, которому срочно нужна реанимация. Со временем он настолько приноровился, что собрать и разобрать мотор трактора мог закрытыми глазами. Только сломанная машина оказывалась в мастерской, он по шуму определял, какая неисправность. Трактора и технику он знал, как свои пять пальцев.

Алексей стал отличным трактористом, потом мастером, а затем и начальником мастерских. Но это будет чуть позже. А пока на его пути встала любовь. Милая девушка, с которой он чувствовал страсть, безумие и первую настоящую любовь. Он смотрел ей в глаза и в венах закипала кровь, и уже трактора не звучали и не стучали так, как звук собственного сердца. Но у Алексея был один огромный недостаток — ревность. Ревность заставляла воспламенять душу, выворачивала на изнанку, она как огонь — испепеляла все вокруг, становилась пожаром, стоило только поджечь. И подожгли. Да так подожгли, что Алексей разорвал все отношения с девушкой. И даже ее беременность не остановила Алексея. Он нашел себе другую, в отместку.

Алексей ходил с Кладией под руку. Клавдия — девушка уже не юная, двадцать шесть лет, но из хорошей семьи, добрая, порядочная, ни одного плохо слова про Клавдию никогда никто не слышал. Клавдия же смотрела на него внизу вверх и удивлялась, как раньше его не приметила. Молодой, высокий, с мускулами на руках от тяжелой работы, с ямочкой на щеке, когда улыбался, с копной каштановых, отливающих золотом, волос. Клавдия смотрела на него и сердце трепетно отзывалось: «Красивый и смотрит только на меня. Неужели счастье?”. Клава наконец увидела в его глазах свою же красоту и влюбилась. Хоть с кем-то она действительно чувствовала себя красивой. Алексей же не испытывал таких огромных чувств. Сердце скулило и ныло, он не понимал, отчего — то ли от новой любви, то ли старая еще не перегорела.

А прошлая любовь, и правда, не перегорела. Девушка сделала оборот и в тот же день пришла на квартиру одного из товарищей Алексея, там часто собиралась компания молодых людей, сидели, общались, песни пели. Девушка смотрела на Алексея с вызовом, ее глаза будто говорили: «Не сломал меня и не сломаешь. Посмотрим, кто кого”. Сердце у обоих рвалось от гнева, ненависти, обиды друг на друга и страсти, которая не успела еще перегореть. Дед сказал: «Женюсь, парни!”. А девушка сидела, сжимала губы зубами, лишь бы не заплакать, лишь бы не болело так сильно, смотрела на друзей, злобно сощурившись, и думала о своем.

Накануне свадьбы на той же квартире друзья рассказали Алексею, что Клавдия гулящая. А что он думал, почему ее замуж не берут? Почему ей двадцать шесть лет, а до сих пор в девках ходит? Знамо! С мужиками трется из колхоза. Видели ее? Не точно! Но ведь рассказывают. А кто рассказывает? Да там…. но рассказывают же!

Злость, ненависть и обида опять вскружили голову Алексею: «Нельзя верить, бабам, нельзя. Все они одинаковые. Все из одного теста сделаны”.

— Свадьбы не будэ, — заявил Алексей матери вечером на кухне.

— Как так не будэ? — руки у Дарьи опустились.

— Не будэ, я сказал и всё! — ударил кулаком по столу Алексей — Уеду!

— Как уеду?

Наступила гробовая тишина. Алексей сидел и не смел смотреть в глаза матери, потому что понимал, все готово к свадьбе. Холодцы наварены, мясо порублено, каравай и пирожки напекли, соленья и компоты в банках улыбаются пузатыми боками. Шатер на улице неделю мастерили, скамейки и столы у всех соседей собрали, двор намели, лампочки повесили, баяниста наняли. Костюмы, да платья купили и выгладили, народ позвали, а он? Как в глаза людям смотреть?

— Клава, хорошая, красивая, — бросилась в ноги к брату тринадцатилетняя Валя. — Леша, не бросай Клаву. Она такая хорошая, она такая добрая.

Валя плакала навзрыд. Ей и, правда, полюбилась Клавдия за доброту, за чистую любовь, которой она одаривала каждого ребенка. И Валя не понимала, всем своим еще детским сердцем, как можно бросить в канун свадьбы невесту. К тому же, позора не оберешься. Вся Владимировка судачить будет, перешептываться, переглядываться, осуждать начнут Клавдию. Не дело! Плохо это.

Алексей смотрел, как плачет горькими слезами Валентина, затем махнул рукой и согласился на свадьбу. Клава, правда, была красивой женщиной — с игривыми глазами, подчеркнутой дужкой губ, толстой косой. Она молчаливо внимала мужу, и внутри разливалась гордость за сделанный в ее жизни выбор. Алексей же был холоден, курил часто, отходил от невесты, разговаривал с мужиками. Клава воспринимала все как должное. Она и не подозревала о том, что случилось. Не знала она и про девушку, которую бросил Алексей. Не догадывалась, какие сплетни про нее распустили. Клавдия была счастлива в своем неведении и верила, что начинает хорошую жизнь с человеком честным, трудящимся.

В тот день стояла прекрасная погода, на небе ни облачка. Деревья преобразились, зелень сочная, пионы набирают бутоны, а сирень цветет и запах ее разносится по всем дворам. Но в середине свадебного застолья поднялся ветер, откуда ни возьмись организовался смерч. Люди опешили, застыли. Пыль поднялась, прошлась по столу, веселилась, словно говоря: «Я вам покажу, как праздновать. На чужом горе счастья не построишь. Запомни, Клава! Запомни!»А потом разом все стихло, будто ничего и не было.

Бабушка часто повторяла нам, детям, что выходить в мае замуж нельзя.

— Почему, — спрашивали мы?

— Маяться будешь, всю жизнь промаешься.

— Как ты с дедом?

— Да, как я.

Клавдия не сразу поняла, в чем дело. Почему вдруг все переменилось, почему холодность стала во взгляде мужа. Свою боль Алексей гасил в спиртном, а когда напивался и возвращался домой, то начинал выговаривать все, о чем на трезвую голову бы промолчал. Он не верил жене, ревновал, говорил, что гулящая, что все про нее знает. Он наносил удары словами, говорил гадости, желая сделать больно. Чтобы поняла, какой бывает настоящая боль, такая боль, от которого не найти исцеления. Такая боль, что заставляет обезличить в тебе все хорошее, что когда-то было. Боль, что ломает изнутри и не дает жить ни себе, ни другим.

Не только алкоголем можно глушить душевные муки. Иногда помогает труд. Займешься работой и выйдет физически из тела все, что копится внутри. И Алексей работал. Алексей считался хорошим работником, умел руководить, имел партбилет, старался план перевыполнить. Не отказывал в помощи всем, кто приезжал к нему с поломкой. Денег за работу не брал, не считал нужным — в этом он был честным, как и его отец. Но менталитет у нашего народа такой, что за любую работу нужно что-то дать, чтобы в другой раз опять прийти. Везли с колхозов деду арбузы, дыни, овощи, рыбу в бочках. Уголь на зиму, дров. Чем могли, тем и благодарили. Ну и, конечно, тащили магарыч. Где один, там и второй. А зеленый змий — он такой, не дремлет, чем больше пьешь, тем больше требует.

К сожалению, я не помню деда Лёшку другим. Только с сигаретой, только в душном алкогольном опьянении. Дни трезвости бывали редки и удивительны. В здравом уме дед гневил постсоветское пространство, с камнем на душе смотрел цветные новости по телевизору и не понимал, куда катится мир. Мы никогда не обнимали деда, ни говорили по душам. Но я помню как он запевал свою любимую песню про море, вспоминая военную службу на морском флоте. Запевал её грубым голосом, на середине срывался и наливал ещё стопку. Он плакал сухими слезами о чем-то своем, о чем-то таком личном, куда нам входа не было.

Да и вообще нам детям всё это казалось забавой. Пьяный дед, над которым можно было подтрунивать. Все равно не догонит, а мы — маленькие дети, что с нас взять?

Алексей Иванович — когда-то умный, мастеровой, уважаемый мужчина, превратился в беспомощного деда, зависящего от алкоголя. Только он не понимал, что зависит он не только от спиртного. Клавдия все эти годы была его якорем, держащим на плаву. Она вытягивала его из всех болезней — желтуха, прободная язва, заворот кишок, переломы. Она выдерживала все обвинения, покорно терпела все пьянки, гулянки и ссоры. Почему? Зачем? Неужели, не могли жить по-другому?

Это сейчас нам умные умы рассказывают, что плохого отношения к себе терпеть нельзя. Что человек имеет право выбирать, какой жизнью ему жить. И что оставаться там, где плохо, ни в коем случае нельзя. Нужно идти к психологу, нутрициологу, астрологу и ко всем остальным умным умам, а не страдать.

Но раньше все было по-другому. Вышла замуж — живи, плохо с мужем — терпи. А разводиться — не смей. Что скажут люди? Разведенка. А кому дети твои нужны? Никому. На детей в школе пальцем буду показывать, хочешь? Нет. И куда ты пойдешь с тремя детьми? Никуда. Поэтому держись за мужа. Какой никакой, а деньги приносит. Ну пьет, сейчас все пьют. Главное, что не бьет — и на том спасибо! Вот и вся философия семейной жизни советского человека.

Я помню, как бабушка сидела за столом на летней веранде дома, сжав пальцы в замок. Голову слегка наклонила набок и невидящими глазами смотрела куда-то вдаль. Взгляд ее был полон печали и задумчивого тумана. О чем она думала? Жалела ли она, что жизнь прожила вот так — в упреках и ссорах? Что никогда не была по-настоящему счастлива? Что не знала ни любви, ни заботы? Что не испытала той поддержи, когда можно закрыть глаза и падать душой и телом в руки любящего человека, а он всегда подхватит. Улыбнется, обнимет, подставит плечо.

Бабушка так и не привыкла к ссорам, мотанию нерв и алкогольной зависимости мужа. Она не смогла отрастить толстую кожу, не смогла закрыть в сердце дверь и ничего не чувствовать. Каждый раз от его слов ей было больно как в первый. Каждый раз клокотало сердце и захлебывала горечь обиды. Она так и не стала циничной, боевой, жесткой. Не смогла. Душа рвалась в клочья, слезы катились из глаз. Чертова жизнь! Чертова доброта! Чертова сердечность! «За что?»— задавала она глухой вопрос себе в сердцах. Ответа не слышала. Утирала слезы, махала головой и шла заниматься делами. И все же, как бы там ни было, бабушка Клава была сильной женщиной. Ибо надо иметь внутри много света, чтобы пронести его через всю жизнь и не расплескать.

Глава 6. Дети

Когда приезжала тетя Ирина и привозила двух дочерей — Марину и Олю — мир преображался. Солнце разливалось по бетонным дорожкам, бликами запутывалось в кроне деревьев. Воробьи чирикали восторженно, дом улыбался раскрытыми зелеными ставнями, гладиолусы спешили распуститься раньше срока.

Ирина — старшая дочь — в попытках заработать больше и жить лучше очутилась в Усинске — в городе, что находится в республике Коми. Усинск от нас очень далеко, за тридевять земель — раньше мы с сестрой Оксаной так думали, но мнение мое не изменилось. И если бы не тетя Ира, мы бы в жизни не знали, что есть такой городок, где идет добыча нефти и работают крупнейшие российские нефтяные компании.

Ирина не просто добилась хорошей должности и зарплаты. Она стала для нас женщиной-праздник. «Гуляем”, — будто кричала она, заходя в дом, и невидимым шлейфом за ней тянулись шумные танцовщицы кабаре в цыганских юбках с бубнами и плясками. Ирина привозила всем подарки. Маленькие, но подарки.

— Иринка, ну что ты каждый раз выдумываешь, — наперебой голосили моя мама Наташа и бабушка Клава. Я же не могла дождаться, когда получу свой подарок. Подарки для нас с Оксаной, что старше меня на год, дарились одинаковые, чтобы мы не переругались: голубые кофточки-поло из полупрозрачной ткани, однотипные футболки только разного цвета, комплект ночнушки. Однажды тетя Ира посадила меня на дедову желтую софу и загадочным голосом начала объяснять вещи, которые должны были запомниться на долгие годы вперед. Но в висках стучала одна единственная мысль: «Что же там? Что!»Моя крестная Ирина достала бархатную коробочку, раскрыла ее, а там…. Там лежала золотая цепочка приличного качества. Я испытала шок. Потому что думала, а могу ли принять такой серьезный подарок? Я же маленькая, это мое первое золото — ценное и дорогое. А еще я думала, что одна получила такую цепочку. Но крылья гордости мне быстро обломали, когда я увидела у Оксаны на шее точно такую. Старшая дочь Ирины — Марина — крестная мать для Оксаны. Да и если цепочку подарили одной, другой тоже надо.

Когда приезжала Ирина, у нас появлялись не только подарки, холодильник ломился от провианта. Закупались натуральные продукты: масло, творог, сметана, молоко, чтобы дочки всего попробовали. На полу на летней веранде в упаковках стояла газировка, к выходным пиво, тогда популярное в полторашках. На столе выставлялось хорошее кофе и чай подороже, чем покупала бабушка. И если бабушка на всем экономила, то Ирина хотела удивить, хотела показать, чего достигла в жизни и теперь и она может одаривать маму. Только благодаря тете Ире я тоже научилась делать подарки. Копила деньги, а потом ходила в «Восьмой магазин”, долго стояла у прилавка с посудой и выбирала подарки. Маме я купила на день рождения стопки и стаканы, а тете Ирине подсвечник в виде статуэтки голой женщины — это было своего рода ответное спасибо на привезенные ей подарки.

Сколько помню тетю Иру, у нее была короткая стрижка, которую она укладывала при помощи фена или горячих бигуди. Когда приходили гости — собирались на ее день рождения или на приезд/отъезд — она считала, что нужно выглядеть хорошо. Сначала в душ, затем сделать укладку и накраситься.

— А это обязательно? — для меня, маленькой девочки, было в диковинку краситься, чтобы сидеть во дворе под навесом летней кухни с тем, кто тебя видит обычной. Одно дело идти на какое-то мероприятие, а тут твои же сестры придут. К тому же, моя мама Наташа редко пользовалась косметикой. И все эти многочисленные тюбики, баллончики и палетки вызывали во мне дикий восторг.

— Красивой нужно быть всегда, вне зависимости от места и действия, — говорила тетя Ира и доставала зеленые тени. Она брала палочку-аппликатор с поролоновой подушечкой и ловко наносила тени одним махом: сначала в одну сторону, затем в другую, под глазами тоже наносила зеленый. Ирине шел зеленый цвет, правда от жары, что стояла летом, макияж плавился. Но главное, не как ты выглядишь, а как подаешь себя — от подачи и внутреннего чувства уверенности зависит многое. Ты можешь одет в обычные одежды, а перед тобой будет лежать целый мир.

Ирина научилась быть красивой, хоть никто никогда об этом в детстве не говорил. Но она смогла воспользоваться природным обаянием, игрой кокетки, артистизмом, которыми наградила ее мать Клавдия. А еще она любила чувствовать себя богатой. На каждом пальце по кольцу, особенности она любила перстни, на шее — толстая цепочка с круглой подвеской, в центре которой помещался знак зодиака «лев”. Для меня, тетя Ирина считалась — звездой, этаким счастливым порхающим лучиком, которая не давала никому унывать, особенно себе. Она молчала о том, как было ей тяжело и не всегда просто в чужом городе, без мужа и поддержки. Молчала, и ей это хорошо удавалось.

Ирина родила двух дочерей. Марина — старше меня на целых девять лет — настоящая девочка, любила наряжаться и краситься, крутиться перед зеркалом. Ольга — младше Марины на 3 года — пацанка, любила тяжелую музыку, смотрела футбол, носила футболки и приезжала к бабушке с собакой. Собак у Ольги было много, но самая знаменитая, что приезжала из года в год — это боксер по кличке Джина. Джина была дрессированной и вежливой собакой, ненавидела кошек и пьяных (к деду это не относилось). Обожала подходить к бабушке Клаве, когда та садилась в кресло, и подставляла ей спину, чтобы бабушка ее чесала. Джину гладили все, но больше всех она выделяла бабушку. Для таких мер Ольга даже привезла специальную чесалку.

— Ну, Джи-Джи, — говорила, смеясь, Ольга, когда собака к ней приставала с ласками, лезла целоваться, а точнее лизать языком.

Я к собаке относилась настороженно и особой любви не питала. Хоть она и дрессированная, но ее слюни, что стекали в жару водопадами с обвисших щек, гасили во мне любую эмпатию.

Средней дочерью бабушки Клавы стала Наталья — моя мама. Наталья в детстве имела белоснежную кожу и черные смоляные густые длинные волосы. Однажды приехала из Москвы с гостей с короткой стрижкой до плеч и завивкой, что делали волосы высокими, воздушными и разлетающимися, словно лучики, в разные стороны. Бабушка Клава за сердце схватилась, когда увидела, что дочь сделала со своими роскошными волосами.