Дом по улице Горького

Бабушка никогда не заставляла нас, детей, трудиться. Помочь отнести огурцы и помидоры в летнюю кухню, проследить, когда грядка наполнится водой. Что-то отнести или принести — это совсем не труд, это часть игры. Если бы на нас возложили более сложные задачи, думаю, мы бы справились. Но никто не считал нужным заставлять детей трудиться. Возможно, слишком тяжелое было прошлое и хотелось, чтобы хотя бы дети о нем не знали.

К девяти часам утра становилось жарко, а к десяти — нестерпимо. С бабушки пот лил градом, к телу противно прилипала одежда. Она бросала заниматься огородом, заходила в летний душ, сооруженный из огромных листов шифера. На полке стоял ромашковый шампунь, и лежали бруски дешевого мыла, пахнущего яблоками и земляникой. Вода в душе, что поступала из большого железного жбана на крыше, еще не прогрелась на солнце и хорошенько бодрила. Я ждала бабушку рядышком, сидела на скамейке напротив душа. По просьбе бегала то за полотенцем, то за сменным халатом.

После душа, смыв с себя утренний труд, бабушка шла в кухню. Летом никто не готовил в доме. Если готовить еду дома, спать ночью станет невозможным. В жаркие дни ночью столбик термометра не опускался ниже двадцати двух, а если еще весь день кашеварить в доме, то сроду не уснешь. Это сейчас у нас в каждой квартире системы кондиционирования стоят, а раньше спасались от жары — кто как мог. В ночь открывались все двери и окна, чтобы хоть немного продувало. Люди переползали с кроватей и диванов на пол, а, если совсем невмоготу, укрывались смоченной в холодной воде простыней. Поэтому у каждого во дворе стоял основной дом и где-нибудь рядом летняя кухня. Весной кухню мыли и, как становилось тепло, перевозили плиту, часть посуды, приборов и припасов, чтобы готовить. У бабушки была не просто летняя маленькая кухонька. Строение больше походило на серьезное жилое помещение с низкими потолками и двумя комнатами. Одна комната — поменьше, там готовили, вторая — большая, в ней печь стояла, два холодильника бурчали старыми уставшими моторами, стол, железная на пружинах кровать, зеркало. Осенью в этой комнате расстилали брезент, и перебирали картошку. Зимой отапливали и стирали, а летом готовили. В комнате поменьше стояли потускневшие деревом буфеты, круглый стол, куда ставили банки-склянки и все, что необходимо для готовки. Здесь же у бабушки, сколько себя помню, царил творческий беспорядок, в который лучше не лезть, ибо у нее все лежало под рукой и на своих местах.

В кухне тесто уже подошло и переваливалось боками через край чашки. Бабушка любила готовить пышки. Рецепт простой. В теплой воде с добавлением молока растворить сухие дрожжи, обязательно масло сливочное и яйцо, сахар, щепотка соли. Оставить тесто отдохнуть, подождать пока выйдет из «берегов» железной миски. Отщипывать тесто, делать из него шарики. Шарик расплющить скалкой, ножиком сделать на пышках надрезы и на сковороду в кипящее масло. Одну сторону обжарить и накрыть крышкой. Уже готовые пышки обильно полить топленым маслом. Правда, чаще завтракали мы бутербродами и тем, что найдем в холодильнике. Бабушка более сосредотачивалась на готовке обеда и ужина.

Когда приезжала тетя Ирина — старшая дочь бабушки — она помогала матери с готовкой и закрутками, а еще бегала в магазин и устраивала настоящее пиршество. Но даже если никаких кухонных изысков нам не заблагорассудилось попробовать, то всегда под рукой был огород, а там огурчики, помидорчики, а вкуснее всех — яблоки «Белый налив». Их можно есть в любом состоянии, не дожидаться, когда поспеют, ведь зелеными они еще вкусней — червяков не сыщешь, а от кислинки приятно сощуришься.

Помню, как решила кашеварить. Что я хуже бабушки и тетки? Задумала приготовить особенное блюдо, которое никогда еще не ели за столом. В обычный салат из помидоров и огурцов место зелени добавила те самые яблоки, мелко нарезанные, и все заправила майонезом. Мне жутко не понравилось, а вот сестра Оля, наоборот, оценила мое творение, сказала, что вкусно, доела салат. На этом все. Больше так, как я, никто не издевался над яблоками. Я же подумала, что готовка — это не мое, не умею я, как эти повара из телевизора, все красиво смешивают и перемешивают, а по итогу вкусные блюда выдают.

Хлопала деревянная дверь, появлялась Оксана, и я напрочь забывала обо всем. Мне хотелось больше играть, чем помогать бабушке или следить за тем, что она говорит. Единение с бабушкой, наше чувство наполненности друг другом пропадали. Пространство в один миг расширялось, становилось весело, шумно, задорно, в голове появлялась куча мыслей, что делать, как делать, во что играть и чем заниматься. Впереди целый день, наполненный делами и открытиями.

Вечер. Из большого окна над столом, что стоял на летней веранде дома, виднелся закат. Прозрачное голубое небо с нежно-лиловыми облаками. Облака — пушистые нежные подушечки — впитывали оранжевые лучи солнца. Я сидела за столом, смотрела в окно, на верхушки деревьев, на горизонт, скрывающийся за зеленью и постройками других домов, и ждала, когда за мной приедут родители, заберут домой.

Из форточки задувал легкий ветерок. Наконец-то прохлада. Ветерок тонкой струйкой вмешивался в нагретый воздух, приносил с собой свежесть, отдых после утомительного дня.

Я сидела за столом и думала: «Неужели еще один день закончился? Так быстро! А что будем делать завтра? Надо же игры придумать! А ведь впереди ночь, осталось мало времени, чтобы подумать», потому что ночь полна грез и мечтаний, ночью приходят удивительные сны, полные надежд и сбывшихся желаний.

Солнце опускалось все ниже и ниже, дом погружался в темноту. Никто не включал свет. Считалось, что комары налетят, да и свет опять же нагревает помещение, а нужно, чтобы оно остывало.

Я обернулась, посмотрела за порог, вглубь дома. Темный дом казался пустым и одиноким. Будто сумрак пробирался не только через заросли кустов и ветки деревьев, навевая страх, но и неведомыми путями забирался в самое сердце дома, сгустками прятался по углам и окрашивал стены дома серыми тусклыми красками. Иногда, правда, в доме в некоторых комнатах включали свет, чтобы что-то найти, переодеться, лечь спать. Но лампочки светили так по-желтому душно, что зажигать их не хотелось совсем. Мне не нравилось вечером у бабушки. Дом становился томным, грустным и даже пугающим. Будто из него кто-то большой и страшный выкачал смех, радость и детское счастье. Дом будто засыпал и отрекался от своих жителей, мол, живите здесь как хотите, а я в этом не участвую.

Обязательно задергивали занавески на окнах. Но это были непривычные толстые портьеры, а белая ткань сродни современным жалюзи. Сначала окна закрывала тюль в дырочку с рисунком роз, чтобы в комнатах было красиво. А затем посередине окна, ближе к стеклу, на гвоздиках протягивали тонкую веревку, на которой гармошкой висели белые прямоугольники хлопковой ткани. Как только приходил вечер, ткань задергивали. Заглядывая в такое наполовину зашторенное окно, можно было увидеть только верхушки стен, белый потолок и люстру. Если посмотреть на дом с улицы, то и правда, подумаешь, что тот засыпает, прикрыв глаза-шторки.

И в этот момент мне страсть как хотелось домой. Я выжидала минуты, когда к деревянному забору, остановившись возле тротуара, подъедет «Волга» Тогда собаки взорвутся лаем, изображая из себя настоящих защитников. Я сорвусь с места и побегу из темного, дремлющего дома.

Приезду папы я не могла нарадоваться. Подпрыгивала на месте, подхватывала вещи, прощалась наспех с девчонками. В основном вечером оставалась Оля, она погружалась в заботу о Джине, иногда слушала музыку на кассетном плеере или читала книги. Марина уходила гулять с друзьями, дома вечером ее было не найти. Дед Лёшка лежал на софе и мерно вздыхал. Когда приезжал папа, дед выходил, встречал его, чтобы сесть на завалинку и выкурить папиросу. Папа садился рядом, угощал деда сигаретой с фильтром. Дед, затянувшись, громко откашливался и заводил разговор с папой. Им всегда было, о чем поговорить — техника их объединяла. Дед старался рассказать истории о прошлой работе и заслугах, которые теплыми воспоминаниями грели его старческую душу.

Я изводилась, ходила вокруг, пританцовывала, ждала папу. Втягивала в легкие горький дым сигарет. Тогда никто не считал это плохим примером, никто не говорил: «Уйди, не дыши дымом» Тогда дети были детьми. Они хоть и вились возле родителей сорняком-березкой, но послушно ждали взрослых. Мы изнывали в безделье, а разговорам не было конца и края, но не ныли и не стонали. Взрослых нужно слушаться, ждать и уважать.

Если папа задерживался, внутри рождалось беспокойство. А вдруг родители бросят, забудут, и мне придется остаться здесь, в бабушкином доме? Я боялась дом, пугалась его темноты, рисовала себе в воображении нелепые картины чего-то потустороннего. Но на самом деле, я просто боялась разлуки с родителями. Для маленького ребенка — это серьезный страх, что проникает и остается с тобой на уровне инстинктов. И ты ребенку никакими словами не объяснишь, что бояться не нужно, что все будет хорошо.

Папа приезжал всегда. Один раз только меня маленькую оставили у бабушки, а родители уехали на свадьбу. Стояло лето, было жарко, мы спали на полу. Все, что я помнила, это ночь, тусклый свет лампочки в коридоре и невозможность крепко уснуть. Мне тогда еще не было и трех.

Ближе к десяти годам, в последние годы жизни бабушки, я поняла, что ничего не боюсь. Ушли все тени, страхи. Развеялись в одночасье. И я оставалась у бабушки ночевать, ложилась с ней в одну кровать. Мы разговаривали. Для меня эти беседы были как глоток воздуха. Бабушка рассказывала про прошлое и давала напутствие: «Мы жили тяжелым трудом и с верой в светлое будущее. Строили коммунизм. Мы знали, для чего и зачем все это делаем. Но теперь Советский Союз распался, строй переменился, все изменилось. Но как бы ни было, твори свой путь, дочка, не бойся. Мы были другими, а у вас своя жизнь и совсем другое время». Говорила бабушка с вызовом, затем переходила на легкую беседу о насущном и быстро засыпала. Приходилось дожидаться утра и заново начинать разговор, ибо я не решалась будить бабушку. Тогда я выключала лампу-свечку, отворачивалась к синтетическому ковру, что висел на стене, и спокойно засыпала под монотонный глухой стук ее уставшего сердца.

Глава 4. Бабушка

Бабушке Клаве исполнилось шестьдесят два года, когда я родилась. Я не помню бабушку молодой, сильной и пышущей здоровьем. Дело в том, что бабушка поздно вышла замуж, поздно родила дочерей. Моя мама тоже не торопилась и вышла замуж — за уже сложившегося характером мужчину под сорок — в свои двадцать семь лет.

Молодую бабушку я видела только на фотографиях. У бабушки были шикарные волосы. Совсем юной она разделяла волосы на прямой пробор и плела косы, каждая из которых в три пальца толщиной. Когда стала молодой девушкой, как того требовала мода, высоко зачесывала волосы назад и опять заплетала косу. Распущенными, волосы распрямлялись, не держали даже легкой волны и переливались красивым смоляным отблеском. Волосы пришлось отстричь после родов младшей дочери Аллы — голова стала болеть от тяжести волос, будто неведомая сила тянула каждый локон вниз, цеплялась у самых корней опоясывающей дланью.

Лицо у бабушки было квадратным. Сама бабушка его называла блюдечком, считала слишком круглым, особенно по молодости, когда щечки еще не припадают к скулам, а имеют игривую припухлость. Глаза голубо-серые не отличались выразительностью. Но бабушка обладала природным артистизмом. С такими глазами хорошо играть в театре на сцене или в кино. Бабушка могла бы одним взглядом передать всю суть монолога. Иногда она пользовалась этим, когда играла с нами, детьми. В меру широкие губы и добрая улыбка, которую бабушка прятала на черно-белых фотографиях.

Мать бабушки, Мария Спиридоновна, строгая, волевая астраханская казачка никогда не считала дочь красивой. Не удалась, не получилась Клавдия ни лицом, ни телом. Деревенская девочка с тугой косой, без особой грации, с возрастом прибавляющая в поясе. Слишком простодушна и честна, как ее муж — знатный рыбак Василий Константинович или проще, как запомнили внуки, дед Васька. Тот ничем особо не выделялся, окромя как добротой душевной, которая лилась через край так, что можно было по ней докатиться до самого Каспийского моря.

Деда Ваську в слободе Владимировской (тогда еще населеный пунк не имел статус города) знали все. Василий Константинович был мастак на рыбалку. В этом деле он поднаторел. Молодость провел на рыбном промысле на Волге, а после — на извозе. Имел высшую солдатскую награду — Георгиевский крест и множество медалей, полученных в Первую мировую. На досуге он занимался тем, что быстро и качественно умел вязать сети и бредни для ловли рыбы. За этим и ходили к нему и стар, и млад. Но вояки — отдельная прослойка населения, которая не только заказывала сети у деда, но и таскала к нему тормозные парашюты с самолетов. Парашюты дед с внуком Сергеем, что был рожден от старшего сына, растягивали на шелковые нити. Из них и изготавливали сети посредством тяжелого ручного труда. После того, как сеть 30-50 метров была готова, деду Ваське приносили магарыч, отмечали это дело в летней кухне под жареную рыбу с картошкой. А бывало вояки угощали деда выпивкой в парке у самого дома по улице Пушкина, где располагался деревянный буфет с мраморными столешницами.

У Марии и Василия было двое детей. Старшего сына назвали в честь отца — тоже Василием. Мария сына считала настоящим красавцем. Она без зазрения совести отдавала ему лучшие порции еды, лучшие материи ткани шли на пошив именно его одежды и, конечно, похвала всегда звучала в сторону сына. Несомненно, сын был молод и хорош собой — широкие губы и глаза, высокие скулы и потрясающая шевелюра. В Василии мать видела свою кровь, свою похожесть. Высок, плечист, настоящий атлет и завидный жених. «Моя кровь!”, — про себя думала Мария, и гордость приятно грела ее душу. Клавдия — младшая дочь — считалась посредственностью, а артистизм, доброта и искренность не брались в расчет.

Старший сын Василий прошел Вторую мировую связистом с сорок второго и по сорок пятый. Имел медаль за отвагу — тянул связь, когда над спиной шли обстрелы нацистов, а небо разрывалось шумом снарядов. После войны Мария еще больше загордилась сыном. «Надо же, какой молодец — под пулями лежал, а вернулся без единого шрама! Значит, под Богом ходит”, — думала про сына набожная мать.

Клавдия же во время войны была еще подростком. Помогала по дому, таскала еду отцу, который из-за ранения мог трудиться только в тылу. Отец Василий валял валенки — дело настолько трудоемкое и времязатратное, что даже домой не приходил ночевать. После войны Клава окончила школу и уехала в Астрахань.

Клавдия очень любила детей. Еще девчонкой на зимовках она перенянчила всех маленьких деток, что имелись в округе. Ей нравились их ангельские лица с крохотными носиками, пальчики с размером с взрослый ноготок и чистейшая любовь в глазах-пуговках. Клава мечтала стать воспитателем или учителем начальных классов. Для этого отправилась в Астрахань и поступила в педагогический. Продержалась полгода. Училась она прилежно и старательно, но не могла петь. Раньше все педагоги должны были знать музыкальный инструмент и уметь петь, чтобы преподавать урок музыки своим ученикам. У бабушки в доме отродясь песен не слышали, мать Мария Спиридоновна только читала молитвы у красного угла, пока отец Василий плел сети в другой части дома, но более — никакой музыки. Клавдия стеснялась своего голоса. Звучал он как-то резко и вместе с тем глухо. Разве так подобает петь будущей учительнице? Засмеют ученики, да и экзаменационная комиссия не оценит. Клавдия завалила первую сессию и попросила брата Василия, чтобы тот подсуетился и перевел ее в Учетно-кредитный техникум, где она впоследствии отучилась на бухгалтера.

После учебы по распределению Клава попала в Калужскую область в маленькое село. Жили там очень бедно — в землянках с глиняными полами. Холодно и плачевно: то мышки, то вошки, то еще какая напасть. Клава терпела сколько могла, а потом опять поросила помощи у брата, чтобы подсобил, чтобы перевел обратно в слободу Владимирскую. За это время, пока Клавдия училась и работала, брат Васька успел жениться и родить сына Сергея. Мария смотрела на подрастающего внука и видела в нем то самое блюдечко. Ничего не говорила, но про себя думала, что у всех детей лица круглые, щеки надутые и «восемнадцатая вода»как-то вымоет.

Через два года после рождения сына Сергея, Василий погиб. Ехал ночью на мотоцикле по дороге из села Болхуны, там Василий расследование проводил, крупные хищения в колхозе образовались. Догнали мотоцикл на бензовозе, вроде как столкновение, нечаянно передавили. Привезли бездыханное тело Василия к дому по Пушкина. Мать Мария вышла, хватилась за сердце, а потом бросилась к сыну на грудь. Василия держали на руках чужие люди. «Мой сынок”, — рыдала Мария и подмечала все еще красивые черты лица, пусть и с кровоподтеками, взъерошенными волосами, струйкой крови изо рта и пыльного. Такой молодой, такой красивый, со стеклянными глазами, смотрящими в безмятежное небо.

Когда внук Сергей был в третьем классе к дому пришел незнакомый мужчина. Мужчина позвал Марию и деда Василия. Вышли. Внук Сергей рядом бегал, хоть и повзрослел, но сильно ничего не понимал, бабушка его отгоняла, а он так и норовил подслушать. Незнакомый мужчина стоял, потупив взор, выпросил у деда сигарету, закурил, а потом признался, что это он сидел за рулем бензовоза. Это он задавил Василия. Вытащил старый платок с блеклым рисунком, раскрыл, а там пачка денег пятерками. Просил простить его и деньги забрать. Не хотел он этого делать, подговорили, а теперь места себе не находит. Да и деньги ему не нужны. Мария плакала горькими слезами. Денег не взяли, сказали, чтобы ступал себе и больше здесь не появлялся.

Клавдия вскоре вышла замуж. За Алексея — труженика-тракториста, что жил здесь же рядышком по улице Ленина. Родились у них дети. Старшая Иринка — темноволосая, губки-уточкой супила, когда думала, зевала сладко и засыпала на руках матери. Только вот случился у Иринки такой отит, что казалось — не выживет бедное дите, до года похоронят. Но отошла потихоньку, поправилась и росла здоровой девочкой. Правда, Алексей повторял многократно:

— Сына хочу, сына!

Через пять лет Клавдия родила. Вторым ребенком опять стала девочка Наташа, с густыми, как смоль, волосами, пухлыми губами, а глазами зыркала так, будто про всех все знала. При этом Наталья спокойная была и тихая. Оставит ее мамка у родителей, а сама побежит в типографию работать, бухгалтерские учеты вести. Дед Васька возьмет Наталью за руку, заведет в дом или в летнюю кухню, накидает ей лоскутков, да деревяшек. Наташа вошкается, вошкается, если совсем тихо стало — значит заснула. Где играла, там и уснула — чаще всего под столом.

Еще через два года родилась Алла. Волосики короткие, глаза огромные и бескрайние словно морские берега, хлопала Алла ресницами будто крыльями. Правда, на сестер своих вовсе не похожа — ни лицом, ни фигурой, будто из другого табора привели.

Бабушка Клава любила ходить беременной, сама признавалась, что это лучшее время. С внучками тоже со всеми перенянчилась. Приходила к дочкам на помощь, купала, баюкала. Да, так сложилась жизнь, что дочери тоже родили дочек. Как дед ни просил, но так не появился у него ни сын, ни внук. Он пробовал учить старшую Иринку ездить на мотоцикле, брал с собой на охоту и на рыбалку. Однажды выкинул с резиновой лодки, чтобы та научилась плавать. Хотел сделать пацана, но девочки оказались настоящими девочками.

Бабушку я застала уже с приятными лучистыми морщинками вокруг глаз. У нее уже не было того круглого лица и никакого блюдечка, как она про себя говорила. Наоборот, овал заострился к подбородку и открыл взору складки на стареющей шее. Стрижку она носила короткую, под мальчика. А волосы были не просто седые, они были цвета светло-серого пепла. Волосы вились в мелкие кудряшки, которые ей делала младшая дочь-парикмахер при помощи химической завивки.

Однажды Алла покрасила мать в каштановый. Бабушке не понравилось, она долго ходила, мучилась. С дуру купила темный тоник, покрасилась в летнем душе. Волосы стали чуть отливать фиолетовым на концах. Бабушка плюнула на это дело и стала ждать, пока отрастут. Больше экспериментов не проводила.

А еще бабушка никогда не носила косынок, платков и не покрывала голову, как делали остальные бабушки в годах. Вместо платков она пользовалась ободками с зубчиками. Зачесывала волосы, надевала гребень-ободок и слегка надвигала его ко лбу, чтобы волосы спереди красиво поднимались. Но вот утром, после сна, короткие волосы торчали у бабушки в разные стороны и напоминали непослушные растянутые пружинки. Седые волосы будто лучики устремлялись в разные стороны, бабушка казалась тогда невероятно смешной. Разве могут с такой прической просыпаться сердитые и злые люди?

Носила бабушка зимой длинные юбки, летом — платья в мелкий цветок. Бабушке очень шли шляпки. Если бабушка надевала на голову шляпку, в ней сразу рождался артистизм, игривость и живость. Это видели мы, дети, ведь бабушка преображалась, когда играла с нами. Но в других случаях — она прятала свои сильные стороны: солнечную улыбку, красоту, женственность — все это было под запретом. Отпечаток наложила сама жить и непростые отношения с мужем.

Глава 5. Дед Лёшка

Дедушка Алексей запомнился мне уже старым, худым, даже высохшим, и высоким, с такими длинными ногами будто стропилами, особенно, когда ты — ребенок. Через все его лицо пролегли морщины, они будто порезали кожу как лезвие и оставались глубокими ранами. Поседевшую шевелюру волос с залысинами дед зачесывал назад. Ходил в рубашках, в нагрудном кармане таскал пачку сигарет и очки на веревочке — квадратные с одной сломанной дужкой, перемотанной синей изолентой. У деда было два положения: спал на софе дома или сидел на завалинке кухни и курил. От кончиков пальцев до кончиков волос дед был пропитан табаком и бесконечным дурманом зеленого змия.

Дед Лёшка часто просил внучек сбегать ему за сигаретами в магазин, что находился напротив проходящей шумной дороги. В такой момент у каждой внучки появлялись свои обязательные дела. Никто не хотел помогать ему, никто не обращал внимания просьбу, и на то, как скрежетал голос, будто несмазанные петли ворот. Оксана — старше меня на год — вызывалась первой. Ей было жалко деда, его поникшие плечи, сгорбленную сутулую фигуру над мателлической тростью. Оксана бежала в магазин — продавщицы знали, что это деду — за бело-голубой пачкой с самолетом ТУ-154 или красной «Примой». Он держал сигареты между указательным и средним пальцем, а большой слегка оттопыривал, бил по фильтру большим пальцем, стряхивал пепел. От того его широкие ногти имели старческий желто-коричневый оттенок. «Приму»без фильтра с долей роскоши вставлял он в потемневший малахитового цвета мундштук и растягивал удовольствие, особенно, если был навеселе.

На фотографиях ранней молодости дед Лёшка — очень красивый мужчина: сочные губы, прямой нос, густые брови, волевой взгляд. Высокий с гордо выпрямленной спиной создавал чувство, что мир не прост, но он знает, что делает.

Алексей Иванович родился в семье простых рабочих. Отец Иван работал, как и многие тогда, в колхозе. До войны трудился кладовщиком на складе. Другие воровали зерно, таскали домой. Иван осуждал воровство, говорил: «Я ни одного зернышка не принесу курам, горсти не положу в карман”. Страсть, как любил он честность, а еще сидеть перед радио и слушать политиков. Все политические новости, все съезды партий и выступления коммунистов слушал, не отрываясь. Но при этом не вступал в споры, не любил лишний раз слово сказать, все молчком делал.

Дарья — мать Алексея — женщина была статная, высокая, работала, как и муж, в колхозе. Жили бедно, зарабатывали честным трудом. А иногда это был тяжелый труд. Так Дарья молодой девушкой ходила в Астрахань на промысел — там в больших бочках рыбу засаливала. Неудачно повернулась, оступилась и упала попой на бочки, ударилась больно об их железные крепления. Повредила себе копчик. В те годы медицина не была настолько развита. Зажило как-то все само, правда, потом каждые роды проходили у Дарьи тяжело — на живот давили, детей вытаскивали щипцами. А рождала Дарья много раз, семь или девять детей. Выжило только трое. Раньше не лекарства и больницы выбирали, кому жить и ходить по земле, а естественный отбор оставлял самых сильных. Отец Иван горько плакал, кажется, впервые в жизни, когда умер маленький Коленька. Отчего-то он ждал этого ребенка, даже живот поглаживал жене, не думал ни о чем плохом, только о хорошем. И Коленька получился таким славным, таким крохотным ангелом с черными кучеряшками. Дожил до шести месяцев. Когда он умер, жалко было так, что жилы в душе хотелось порвать. Правда, что толку, когда не вернуть.