Проект "New de Goya" или Алина в стране кошмаров

- По ней дурка плачет! - издевательский голос Изольды.

- Дурку! Её нужно сдать в дурку! - вторит ей Ленка...

- Ты должна пойти к психологу!.. - приятный голос Вадима Петровича.

Алина помнила, как один из посетителей сайта пытался возразить под картиной НьюГойи о докторе:

- Сейчас психологи на каждом шагу. Некоторые в туалет без их советов не ходят.

- Смейся, смейся! - НьюГойя тут же прикрепил в ответ голосовое с одновременной расшифровкой. - Раньше карательная система работала через принудительную госпитализацию и невозможность выйти, пока тебя не обколют всевозможными препаратами. Теперь и принуждать никого не нужно. Достаточно просто внушить, что это модно. Сейчас все так делают.

- Все так делают, - прошептала Алина и сжала кулаки. - Если я пойду к психиатру, возможно даже заслужу похвалу Изольды.

Она представила холеную девицу в барбиевском розовом платьишке. Она улыбалась своей отбрекетированной улыбкой и протягивала руку с длинными наманикюренными пальцами. На каждом ногте яркая кричащая наклейка.

- Молодец! Теперь ты как все! Теперь ты можешь стать моей подругой...

Алину затрясло. НьюГрйя прав. Преподаватели, доктора, чиновники. Все хотят нашей слабости! Они хотят взять нас в рабство и принуждать делать то, что выгодно им, не нам. Кругом враги!

Она резко встала. Сама не заметила, как покинула школу и добежала до калитки в школьном заборе.

Но в одном НьюГойя не прав. Ведь у меня есть мама! Допускаю, у многих нет таких отношений с мамой, но мне точно повезло. Я слышала, что табуретки бывают и на одной ноге.

На тему семьи у НьюГойи была целая серия картин. Отец, пожирающий сына. Брат, пожирающий сестру. И та, которая колыхнула внутри Алины волну неприятия. Мать, пожирающая дочку.

Слишком уж эта картина была натуралистичной. И девочка там была совсем кроха. И мать совершенно типичная и высокомерная, но лицом слишком похожая на Алинину маму.

- Ничего святого у этого НьюГойи, - писали в комментах. Алина кивнула и закрыла картинку. Отчего-то ощутила себя грязной. Она даже пару дней не заходила на сайт. Но потом всплыли другие картины, с которыми Алина уже была согласна. Именно тогда впервые появилась "Устроитель конкурса красоты пожирает победительницу". В этой победительнице Алина узнала Изольду. Нет, это конечно была не она, но тяга Зольки быть как все сыграла с ней злую шутку. Она была очень похожа на красавицу с этой картины.

А ещё у этой красавицы так натуралистично торчали ребра, что Алина ощутила сладкий ужас и приятное покалывание прямо в том боку, который был откушен.

Тогда новые картины НьюГойи затмили неприятное впечатления от одной единственной, вызвавшей отторжение. И вот теперь воспоминание всплыло, совершенно не вовремя.

- Мама! - проговорила Алина и остановилась. — Вот кто меня спасёт. Ведь последнее слово за родителем. А она точно будет на моей стороне. После того раза она обещала.

В кармане ожил и завибрировал смартфон. Она не хотела никого слышать, но жест был настолько привычным, что рука взяла телефон сама собой, не думая. На экране пульсировала надпись "мамочка".

Алина не успела подумать, как нажала зелёную трубочку и приложила трубку к уху.

- Алло...

- Привет, дочь. У тебя все хорошо?..

Какой голос. Родной и знакомый из глубин детства. Кажется всю жизнь этот голос рядом. Оберегает и хранит. Вот и теперь мама интересуется, как её дела. Алина раскрыла рот, чтобы обо всем рассказать...

- Мне тут звонила Валерия Сергеевна, — это была классная руководительница, а значит Вадим Петрович уже наябедничал. - Я не могла говорить, сбросила. Надеюсь, у тебя все в порядке, у меня сейчас сложный проект, мне не нужны проблемы с твоей школой...

Алина закрыла рот и слушала. Тело обратилось в соляной столб. Прохожие натыкались и с бурчанием обходили ее, а она просто стояла и слушала. Стояла и слушала. Маму.

- А эти твои картинки, которые ты все время глядишь в сети. Такие отвратительные. Как будто мы вернулись в тогда. Помнишь? Право, лучше бы ты аниме глядела и наряжалась как... Эти...

- Косплееры, - машинально проговорила Алина, но голос подвёл ее. Ледяная безысходность не давала шевелиться.

- Его теперь все смотрят... - продолжала мама, а в ушах девушки эхом отдавались совсем другие слова:

- Так теперь все делают!

- Дурка! По тебе плачет дурка!

- Дерьмо!

- Нет... Мама... - пролепетала она, но комок не давал говорить.

- Поневоле думаю, может зря мы тогда бросили твое лечение. Пробоема не исчезла. Может...

Алина услышала хруст. Последняя ножка опоры подалась. На грани слуха раздался хохот мима с черными губами. Перед глазами во всей красе предстала картина.

Холеная ухоженная женщина. Совершенно ясно, что она тратит на себя и свой внешний вид кучу времени и средств. На косметическом столике лежат карты таро и книжка "Психология женского успеха".

- Как все! Быть как все! - бормочет женщина. Сзади к ней подходит ребёнок.

- Мама, я меня проблема... Я хотела...

Не глядя мама хватает ребёнка холеной рукой и - ХАМ! - откусывает...

Алина услышала в трубке шуршание и хруст. Мама перекусывала на бегу.

Этот звук отозвался болью в боку. Даже поглядела туда, ожидая увидеть обнажённые ребра.

- Мама. Ты меня предала!..

Настолько тихо прошептала это в трубку, что сама удивилась, когда мама сказала:

- Ты что-то сказала? Я тебя не слышу!

И снова хруст укуса.

"Мать, пожирающая свою дочку". Я была против этой картины. Я не приняла ее. Эта картина едва не рассорила меня с НьюГойей.

- Ты меня предала! - уже громче проговорила она. Голос дрогнул, она затряслась и выкрикнула: - Ты меня предала! Слышишь? Хватит жрать, когда говоришь с дочерью!

- Алина, что с тобой?..

На миг в голосе послышалась былая теплота и участие. Как давным-давно в детстве. Когда она не смотря на свою тревогу согласилась больше не отправлять свою дочь на лечение в определенные места.

Но этот миг тут же прошёл. Детей нельзя баловать. Тем более подростков. Так говорят психологи. А родители их слушают. И подчиняются.

- Что ты себе позволяешь?! Так не говорят с родителями! - голос мамы сделался строгим. Мама медленно превращалась в Мать. Мать с картинки НьюГойи.

- Ты меня предала! - почти спокойно сказала девушка. - Все меня предали! Вы все!

Она с размаху бросила телефон о мостовую и с хрустом впечатала в него толстую подошву ботинка.

- Ненавижу!

Невидящим взглядом она глядела по сторонам. Ноги начали двигаться. Мир вокруг дрогнул и пошёл. Куда? Мимо. Мимо неё.

Глаза её застилали то слезы, то темнота. В ушах тонко звенело. Мускулы ног сокращались, она отчётливо чувствовала это, но совершенно не соотносила с движением картинок вокруг.

Визг тормозов пробился, словно сквозь толстую ватную подушку. Она опознала его по инерции, тело даже начало привычно отрабатывать реакцию страха, но мысль тут же забылась. Страх упал в пустоту, а мир снова пошёл мимо. В ту же бездну следом за страхом канули радость, интерес к жизни, ощущение того, что ты жива...

Дальше она помнила плохо. Рваными картинками. Раз - лужа на асфальте. Полоски пешеходного перехода. Раз - сгорбленный карлик на обочине. Раз - черные кованые перила с замочками, прицепленными возлюбленными, чтобы чувство осталось с ними навеки. Навеки? Серая гладь реки внизу. Глубокий омут...

В груди началось жжение. Пустоту заполнила боль, как вода заполняет трюм корабля с пробоиной в борту. И вот уже Алина стоит и кричит, не в силах это перенести.

Стоит и кричит. Последняя ножка табуретки с хрустом подломилась, опора покинула ее, горло захлестнула судорога. Алина взмахнула руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но ничего не было. В мире больше не было ничего, за что можно было ухватиться.

Грудь давило все сильнее. Сквозь сведённое горло прорвалось нечто уродливое и страшное, разодравшее связки в клочья. Рыдания.

Сердце никак не могло продавить кровь сквозь сосуды, словно она разом сделалась густой и клейкой. Оно заныло, заболело.

Глаза застлала пелена. Она сморгнула ее, сердито утёрлась. Но пелена набегала ещё и ещё раз. Она тряхнула головой, разбрызгивая слезы.

Впереди показалось что-то знакомое. Тёмное и кишащее отвратительной жизнью. Извивающиеся черви, как в пакетиках мармелада из детства. Только настоящие...

- В ад! Я попаду в ад... — прошептала она, ускоряя шаг. Почему он так похож на сайт НьюГойя? Сладкий ужас медленно растворил боль.

- О да, - сказал электронный голос. - Иди ко мне... Куда же тебе ещё пойти?

Сквозь червей проступило бледное лицо мима с черными губами. Алина механически улыбнулась в ответ и послушно шагнула к нему. И тут все кругом заволокло белыми клубами тумана. Боль в груди сделалась совсем нестерпимой, и Алина канула в небытие.

Глава 7. Детские качели. Виселица. Облака

Когда пришла в себя, боль уже не была такой острой. Или быть может боль была уже не ее? Вернее не только ее.

- Неужели болью можно поделиться?

Спиной к ней стоял щуплый паренек в старомодной холщовой одежде. Она видела только взъерошенный затылок, щуплую спину и босые лодыжки торчащие из оборванных штанин.

- Кто это?

Едва задалась этим вопросом, как в сознании соткалась, будто выступила из тумана, картина. Вершина холма. Вздымается какое-то строение. Это крест? Как на картине Доре? Нет. Старые качели. Не такие, какие делают сейчас, из стального профиля, с цепями, залитыми резиной. Это качели из детства. Не ее, Алининого детства, скорее из детства родителей, а то и дедушки с бабушкой. Ведь у них тоже было детство.

Деревянные столбы с такой же деревянной перекладиной сверху. На старых потертых веревках прилажены две дощечки. Не крашеные, не лакированные. Просто истертые долгим употреблением.

Алина коснулась груди. Боль все не унималась. Парень повторил её движение, словно в зеркале.

- Этот мир несовершенен, - говорил звонкий, почти юношеский голос. Слова выводил настолько правильно и педантично, что Алина усомнилась - русский ли человек говорит. Потом он продолжил, и она поняла - нет, не русский. - Много свободной земли принадлежит не нам, арийской избранной нации, а вам, по сути своей недолюдям, свиньям. Это не правильно. Мы должны исправить это недоразумение. Мой фюрер поручил мне очистить эти земли от скверны, дабы расширить нашу великую Германию. Но нам потребуется обслуга. Не столько, сколько вас здесь живет.

Как до того с качелями, девушка увидела говорившего разом, будто он вынырнул из небытия. Только что его не было и вот уже удивительно, как не заметила его раньше. Говорил молодой человек в немецкой военной форме. Неоднократно видела подобное в фильмах про войну, поэтому сразу узнала.

- Потому я, как творческий человек, - продолжал офицер, - должен довести до совершенства процесс очистки земель от ненужного. Для вас это будет большой честью. Такой художник как я приложил свой творческий потенциал, чтобы исправить этот несовершенный мир. Пока вы этого не понимаете, но я докажу вам, как я прав.

Он ударил по раскрытой ладони кулаком. Раздался скрип. Обе руки были затянуты в кожаные перчатки.

- Мы не партизаны! - перебил его женский голос. - Пожалуйста. Отпустите детей! Они ни в чем не виноваты...

Вновь мир будто немного сместился, и Алина увидела новых персонажей. Женщина, в старомодной очень бедной и ветхой одежде. И девочка, которая была укутана в тряпье.

- Как же они не виноваты, - делано изумился немецкий офицер. - Они посмели родится на землях, которым было суждено стать нашими.

Женщина всхлипнула и начала что-то причитать, совсем неразборчиво.

- К тому же твой муж и твой старший сын в партизанах. Дети отвечают за грехи родителей...

Он взмахнул рукой. Тут же соткались солдаты в немецкой форме, в касках, с автоматами. Они ухватили женщину и девочку и заставили их встать на табуретки. На шеи легли петли из толстой грубой веревки. Веревки тянулись вверх, к перекладинам качелей. Возможно это были те самые веревки, на которых только что висели деревяшки сидений.

Паренек смотрел на это широко распахнутыми глазами. Боль в груди Алины сделалась острей.

- Ох, - она вжала кулак в районе сердца. Как он может терпеть такую боль? Все, что угодно, только не терпеть такое!

- Сделай же что-нибудь! Не стой! - сказала она ему.

Солдаты с хохотом отступили, натягивая веревки, девочка и женщина зашатались на хрупких табуретках.

Офицер встал рядом с пареньком и участливо улыбнулся ему. Лицо офицера было как-то по особому смазливое и правильное. Как у Драко Малфоя из фильма о волшебниках. Светлые волосы аккуратно зачесаны назад.

- Моя интуиция говорить мне, что если я сломаю тебя, ты станешь прекрасный обслуга, - он похлопал парня по плечу. Тот стоял, как кукла.

- Ну же! Почему ты не сопротивляешься? - прошептала Алина. Её здесь похоже никто не замечал. - Вдарь ему по морде! Обрати их злость на себя! Отвлеки от мамы!

Алина не знала, откуда в ней взялась эта злость и смелость. Возможно дело было в том, что её никто не видит. А может быть эти чувства немного заглушали боль, которая и вовсе становилась нестерпимой.

- Поэтому гляди, - продолжал офицер улыбаясь. Один солдат пихнул другого, призывая к вниманию. Они притихли, словно ожидая представления.

- Я придумал для тебя игру. Цени мое творчество, оно арбайтен на тебя. Ты счастливый человек. Великая Германия дает тебе шанс.

Мать и дочь стоят на табуретках с петлями на шее. Земля под качелями неровная, поэтому им приходилось переступать, чтобы удержать равновесие.

- Мама. Мамочка... - пролепетала девочка, смаргивая слезы.

- Все будет хорошо, дочка... - отозвалась мать, она протянула руку в сторону дочери, но расстояние было слишком велико.

Паренек заскулил, словно щенок. Тело его мелко подрагивало, но он так и не сдвинулся с места.

- Ну же... - сжала кулаки Алина. Злоба душила ее, готова была самолично ринутся на фашистов и... Что? Она не принадлежит этому времени. Она не может все сделать за него. Откуда-то она знала это, настолько непреложно, что так и не попробовала напасть.

- Давай глядеть кого ты больше любишь, - продолжал глумиться офицер и достал из кобуры на боку пистолет. Он стал театрально метится, солдаты пихали друг друга и гоготали. Как Золеблюды, точь в точь.

Бах! Одна из ножек с хрустом рассыпалась, мать пошатнулась и с трудом поймала равновесие.

- Нет! Пожалуйста! Нет!

Парень, наконец, совладал с телом и кинулся к матери.

- Мама! Мама! Что мне делать? Я удержу тебя!

Он схватил её за ноги и силился приподнять, отчего её шатнуло и веревка плотнее ухватила шею.

- Святик! Тише... Спасай.. сестру... Сестру...

Бах! Еще один выстрел. Приглушеный вскрик девочки.

- Ну же! Спаси ее! Живите долго и...

Он оглянулся. В распахнутых глазах застыла хрупкая девичья фигурка, отчаянно балансирующая на распадающемся стуле.

- Спаси же ее! - крикнула женщина, разом потратив остатки воздуха и повалилась вбок. Подчиняясь её крику, он ринулся к соседней табуретке. Под ногу подвернулось что-то плотное, он вскрикнул и повалился вперед. Растопыренные пальцы искали опору и нашли ее. Он ухватился, навалился всем весом. Сверху придушенно всхлипнуло и хрустнуло. Он отпустил, упал на спину и сел, в ужасе глядя вверх.

Сестра больше не кричала. И не шевелилась. её шею изогнуло, тело неподвижно висело, а с ног капала влага.

Распахнутые синие глаза жаждали и одновременно страшились обратится к маме. Увидеть ужас в её глазах.

Фашисты надрывались от хохота. Офицер хлопал себя по бедру ладонью.

- Ну парень. Ты нас веселить! Я подберу тебе лучшее место! Будешь король. Король прислуги...

Парень сжался, замотал головой, потом отвернулся и пополз. С трудом встал и пошел.

- Стоять! Ты куда?.. - сзади раздались немецкие команды.

А он дернул плечем, отстаньте, это не может быть правдой. Просто передвигал ноги. Одну. Другую. Одну. Другую. И мотал головой. Влево. Вправо. Нет. Этого не может быть. Влево. Вправо.

Его так никто и не остановил. Когда он пришел в себя, вокруг плыл туман. А в нем стояла Алина с мокрым от слез лицом.

Глава 8. Святазар. Картина. Путь

Слезы застилали глаза. Она сморгнула их. Еще и еще. Когда взор прояснился, она вновь увидела качели. Виселицы не было, качели вновь стали качелями, а на одной из дощечек спиной к ней сидел давешний парень.

Все что он делал - покачивался едва заметно вперед-назад, вперед-назад.

Алина быстро зажмурилась и отвернулась. Медленно приоткрыла глаз. Облака. Кругом одни белые пушистые как вата облака. Украдкой глянула назад и быстро отвернулась. Парень с качелями никуда не делся.

- Почему мне показали историю моего умершего предка? - спросила она у облаков. На всякий случай говорила шепотом, так чтобы парень её не услышал. А то с ходу пополнит компанию тех, кто считает, что ей место в дурке.

- Что со мной случилось?

Перед глазами побежали образы. Проезжая часть и визг тормозов. Сердце застыло в груди. Меня сбил грузовик?

Перила и водная гладь внизу. Я прыгнула в реку и утонула?

Щиток с черепом и костями на крышке. Я прикоснулась к оголенным проводам?

Она тряхнула головой. Мысли путались и разбегались. Все перекрывала ухмылка мима с черными, как у нее, губами.

- Я умерла и попала...

В голове зашевелилось понимание. Облака. Белые и холодные облака. Слишком светло и прохладно!

- ... в рай?!

Такого ужаса не испытывала ни разу в жизни. Потом, когда снова смогла анализировать собственные мысли, Алина удивлялась. Испугалась в первую очередь не тому, что умерла, а тому, что попала в рай. С её вкусами это как ад, для обычного человека.

Сердце гулко забухало в груди, набирая обороты.

Разве может стучать сердце у мертвого человека?

Глаза застлали слезы, она сердито сморгнула их и утерлась ладонью.

Разве могут быть слезы у мертвого человека?

Она обхватила голову руками и присела. Замерла так, потом ладони начали ощупывать голову. Уши, щеки, шея, плечи...

Разве может быть тело у мертвого человека?

Она выпрямилась.

- Тогда где я? - спросила она.

- Ты в Облачном Крае.

Она вздрогнула и резко обернулась, спешно утирая остатки слез. Последнюю фразу произнесла слишком громко. Почти прокричала. И надо же, он ответил.

- В облачном крае? Где это? - она быстро подошла. Ей пришлось обогнуть качели и зайти к парню спереди, сам он не соблаговолил обернуться.

Он продолжал едва заметно покачиваться на качелях. Лицо спокойное, умиротворенное до полной неподвижности. Будто вода в крынке с тяжелым молоком. Волосы неровные, соломенного цвета, глаза серые, большие и выразительные. На нем тот же холщовый наряд, ноги босые. Алину поразила чистота. И одежда и сам парень, будто их кто-то взял, отмыл хорошенько и аккуратно посадил назад на качели.

Она посмотрела на свои ботинки. Пыльные с брызгами грязи. Как всегда, впрочем.

- Здравствуй, - проговорил со вселенским спокойствием парень и поглядел на нее. - Меня зовут Святазар.

Алина ощутила, как и её окутало теплотой и спокойствием. Одновременно в груди зародилось раздражение. Как он может быть таким спокойным, когда... Когда что? Она потерла виски. Когда я умерла? Когда он умер?

- Я Алина, - ответила она и вдруг устыдилась своего раздражения. Парень не сделал ей ничего плохого, она вообще его впервые видит. Отчего она должна на него злиться?

- Я увидел, что тебе больно… - проговорил он, и лицо его дрогнуло. У Алины возникло впечатление, что это впервые за долгие и долгие годы что-то поколебало его спокойствие. Будто камень треснул. - Так же, как мне тогда.

Алина нахмурилась. В груди ощутила чувство утраты. И правда, совсем недавно там гнездилась боль, такая сильная, что мозг постарался о ней позабыть сразу же, как она исчезла.

- Однажды мне тоже было больно… - продолжил он. – Давным давно. Во время Большой Войны. Мою сестру и мать хотели повесить на моих глазах. И я был тому виной. Кажется да. Мне было так больно, и я ничего не мог сделать...

Алина замедленно кивнула.

- Да, я видела...

Она подняла глаза на парня. Неужели... Если приглядется, он и правда напоминает...

- А твоя фамилия не Зорин, случайно?

Парень кивнул и продолжил:

- Боль была настолько сильная, что я просто отвернулся от нее и пошел. Это никак не могло помочь, они остановили бы меня и заставили глядеть... Но боль была столь сильна, желание не видеть, столь велико, что я... попал сюда…

Он говорил это спокойным голосом, но лицо мрачнело с каждым словом. Алина нахмурилась. НьюГойя учил их всегда говорить правду. А сейчас она чувствовала какую-то нестыковку.

- На твоих глазах повесили маму и сестру, – лицо его дрогнуло, она продолжала, будто не заметив. – И ты говоришь, что моя боль такая же? Меня всего-то предали близкие. В сравнении с тобой я просто капризная девчонка…

В голосе сверкнули слезы и она замолчала. Не хватало еще расплакаться перед незнакомым человеком, ровесником.

Он обратил к ней свои большие серые глаза. Алина увидела, как в них отражается небо и облака.

- Сердце человеческое не разбирается в причинах. Ему просто больно, и все. Твоя боль была такая же нестерпимая, как моя. И ты точно так же отвернулась и пошла...

Алина приложила руку к груди. И правда. Мне было так тесно тут.

- Может я умерла от сердечного приступа?

Она задумалась о такой возможности, потом вспомнила бессердечную Зольку, рассерженную Ленку, напуганного Вадима Петровича, равнодушную маму...

Каждое воспоминание, словно уколом булавки, отозвалось болью в сердце.

- Так то вам, - процедила она. - Помучтесь теперь совестью. Довели человека до смерти!

Какое-то время она упивалась этой мыслью, даже улыбнулась, представляя, как будет рыдать мама над её трупом. В груди кольнуло. Разве заслужила мама такое?

- Ну и что? - буркнула под нос. -Я все равно этого не увижу. К тому же у мамы с папой кроме меня никого нет, это будет для них удар, который перевернет всю жизнь.

Она приуныла.

- Да и я...

Она сжала кулаки и повернулась к парню.

- Я не хочу умирать! Мне рано! Слышишь?

- Слышу, - эхом отозвался тот.

- Ну так сделай что-нибудь!

Она встала перед ним руки в бока, как стояла перед ней мама, когда считала, что она слишком уж засиделась за рисованием и не делает домашние дела. Лоб Святазара пошел морщинами, брови слегка сдвинулись. Сквозь вселенское спокойствие медленно, словно он давным давно разучился это делать, проступило изумление.

- Сделать что-нибудь? - он прислушивался к собственным словам, словно пробовал их на вкус. - Я сижу здесь с того самого момента, как попал сюда. Смотрю вдаль. Мне ни разу не пришла мысль сделать что-нибудь.

Он смущенно оглянулся и пошевелил пальцами на ногах. Они были неестественно чистыми, словно он только что вышел из бани. Алина похолодела. Значит он и правда даже не пробовал встать.

А он уже снова глядел мимо Алины вдаль. Она поглядела туда же и ахнула, перед ней будто отдернули занавес. Они стояли на вершине холма, вниз уходили облака, а прямо перед ними раскрывалось пронзительно чистое звездное небо. Искорки далеких звезд сияли ярко и победно, будто созданные лишь для того, чтобы поражать красотой в самое сердце. Алина засмотрелась на это зрелище, ощущая как отпускает её напряжение. Потом спохватилась и фыркнула. И здесь эти прлтивные светлые тона...

Святозар качался с едва слышным скрипом. Поймав её взгляд, указал на соседние качели.

- Садись. Вечность слишком длинна.

Алина нахмурилась.

- Тебе не повезло, - сказала она. - Я не люблю красоту и всякие там пейзажи. Они меня удручают...

Он соскользнул с качелей и огляделся. Рядом со столбом лежал какой-то предмет, он поднял его и развернул.

- Мальберт? - воскликнула Алина. - Откуда он здесь?

Святазар небрежно дернул плечом, будто на пожимание обеими плечами не было ни сил, ни воли.

- Оттуда же, откуда качели.

Он взял кисть, палитру и принялся что-то рисовать. Алина стояла позади, его спина скрывала картину.

- Вот, - сказал он пару минут спустя и отодвинулся. Девушка ахнула. Половину листа занимало бурое месиво червей и жуков. Изображено это было не в стиле Алины, а тем более не в ярком натуралистичном стиле НьюГойи. Святазар изобразил то же самое, но сгладил ощущения, осветлил краски. В его исполнении это не выглядело столь отвратительным и не вызывало сладкого ужаса.

- Так ты тоже художник? - проговорила Алина, прищурившись и наблюдая картину. Святазар дернул плечем, потом мотнул головой.

- Нет. Это первая картина, которую я нарисовал.

- Тогда у тебя талант, - Алина улыбнулось, - ясно теперь в кого я.