Проект «Эхо». Объект 7.

Я поцеловала племянника. Мужчину, который считает меня своей тётей. Мужчину, который, может быть, убил мою мать. Мужчину, который обнял меня — с сочувствием, по-родственному, — а я сделала так, как не отвечают родственницы.

И он — сбежал. Не от меня — от того, что произошло. От того, что не должно было произойти. От того, что ломало его картину мира, в которой тётя — тётя, а не — это.

Он вернулся через два часа. Мокрый. Молчаливый. Прошёл мимо кухни, не заглянув. Дверь комнаты — закрылась. Тихо.

Утром он спустился. Как всегда. Сел за стол. Я поставила перед ним чай. Он взял чашку. Посмотрел на меня — и я увидела: всё. Он помнил. Каждую секунду. Но — не поднимал. Ни взглядом, ни словом, ни жестом. Он сидел и пил чай, и я сидела и пила чай, и между нами — на столе, в воздухе, в тишине — висело то, что произошло, и мы оба делали вид, что ничего не было.

И больше — не поднимали.

Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

Но я видела. По тому, как он избегал смотреть мне в глаза дольше двух секунд. По тому, как он перестал обнимать меня при встрече — раньше обнимал, коротко, по-родственному, теперь — кивал. По тому, как он садился за стол — напротив, не рядом. Больше никогда — рядом.

И по тому, как он замолкал, когда я говорила «я устала». Больше я не говорила. Больше — не могла. Потому что эти два слова — «я устала» — были причиной, и он это знал, и я это знала, и молчание между нами — стало другим. Не тяжёлым — больным. Не враждебным — раненым.

Я поцеловала его, потому что забылась. Он сбежал, потому что не забыл. И мы оба — молчали, потому что сказать — нечего. Потому что я — его тётя. И я — не его тётя. И он — не знает. И я — не скажу. И между нами — кольцо, ложь, расследование, и поцелуй, которого не было.

Который был.

И мы делали вид, что его не было.

Пару дней напряженной тишины, Андрес написал короткое сообщение, что возвращается в Фромвиль, сказал, что нам надо поговорить, и снова исчез.

Объявился через месяц — попросил пожить в квартире. Легенда трещала по швам. И если бы он захотел, уже давно бы всё понял. Но он видел перед собой тётушку Мари — и всякие странности списывал на возраст, горе, усталость. Я пользовалась этим. И ненавидела себя за это.

А потом он решил познакомить меня со своей невестой.

Девушка приехала вечерним поездом. Мы встречали её на перроне. Я стояла в чёрном мамином платье в цветочек и смотрела, как Андрес целует другую. Хотелось разреветься. Но я улыбалась и смахивала слёзы — показывала, как счастлива за молодых.

Холли была мне незнакома. Не хамила, держалась вежливо. Старалась мне понравиться. Я не лезла в их отношения, они не мешали мне. Но что-то в ней было не так. С первых минут.

Красивая, молодая девушка, с женственными чертами лица, тонкий нос, мягкие губы. Красивая фигура. Невысокого роста, с темно-рыжими волосами, подстриженными по самую шею раскосыми золотистыми глазами.

Каждый раз, когда Андрес и Холли были рядом, я замечала невербальные знаки. То она отстранялась от него, когда надо было приблизиться. То уводила голову в сторону, когда он её целовал. То вдруг замолкала посреди разговора и смотрела на меня — быстро, изучающе, — будто проверяла, не слушаю ли. Я видела, что они, что-то скрывают. Влюбленные так себя не ведут. Они не были парой. Или были?

Допрос свидетелей ничего не дал, кроме одного.

У мамы была подруга, с которой они ужинали в тот вечер. Подруга клялась на магии, что купила торт в магазине и не желала Марии смерти. В здании технополиции я проторчала час. Детектив попросил носить личину ещё какое-то время: появилась зацепка. Мама переводила кому-то деньги в заграничный банк, причём большие суммы. Откуда у обычного учителя такие деньги? Тем более в нашем захолустье?

Папка с досье на маму принес маг. Молодому парню передали в отделении администрации, и вертели положить лично мне на стол. Он не запомнил ни лица ни внешности. Судя по всему, был использован медальон для отвода глаз.

Я решила провести обыск по квартире, пока Холли и Андрес ушли по своим делам. Долгий взгляд Андреса был устремлен мне в спину. Да, я не горжусь этим, но хотелось бы знать точно, что они скрывают, и что в их вещах. Не то чтобы надеялась найти что-то конкретное — просто Холли не давала мне покоя. Слишком уж она была правильная, слишком гладкая. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста. Я никогда не доверяла людям, которые не ошибаются.

Перерыла шкафы, ящики, заглянула под матрас и за батарею. Перебрала какую-то коробку, лежавшую в чемодане, с документами — ничего нового. Бумаги обычные, накладные, расходные чеки и платежи. Тогда взялась за чемодан Холли. Надела перчатки из баллистического шелка, которые не оставляют следов. Аккуратно, открыла, чемодан не заперт. Внутри — одежда, косметичка, потрёпанный блокнот. Я пролистала его: расписание поездов, список покупок, кулинарные рецепты. На последней странице — адрес, написанный от руки. Без имени, без пояснений. Просто адрес. Я сфотографировала и убрала блокнот обратно.

Под косметичкой нашла телефон. Не тот, которым она пользуется — другой. Маленький, дешёвый, с кнопками. Выключенный. Я не рискнула включать, только запомнила модель. В отделении для документов — билеты. Туда и обратно. Она приезжала раньше. За три месяца до того, как Андрес привёз её знакомиться. Зачем?

Андрес часто маме писал. Они общались, как близкие родственники, и отношения у них были очень тёплыми. Для него тетушка была практически лучшим другом. В маминой комнате я нашла письма, ничего не понимала, но прочитала все, племянник и правда очень любил тетушку и дорожил ей. Я читала письма с комом в горле, и большим стыдом, что никому не сказала о смерти мамы.