Проект «Эхо». Объект 7.

На десятый день Драйг вызвал меня. Без Краава.

— Лейтенант ди Сольде. Год назад вас прислали как командира отряда. Отряда нет. Вы — помощник детектива. За год — одиннадцать дел, три — довоенной категории. Вы — единственный лейтенант в северной провинции с таким результатом. Почему вы здесь, а не в столице?

— Меня сюда прислали. Я приехала. Я работаю.

— Это не ответ.

— Это единственный. Я не просила перевода. Не просила повышения. Делала то, что Краав говорил. Потом — то, что видела сама.

Драйг смотрел. Считал.

— Повышаем ваше отделение до второго класса. Финансирование — утроенное. Новое оборудование — по списку. Дополнительный персонал — пять единиц, включая двух выпускников академии. Аттестация Краава — на инспектора первого класса. Заместитель — лейтенант ди Сольде. Официально, с этого дня.

Я молчала. Слово «заместитель» — звучало тяжелее, чем я ожидала.

— Вопросы? — спросил Драйг.

— Новые выпускники. Какие?

— Криминальный анализ, как у вас. Столичная академия. Оба — добровольно. В Сильвертин добровольно не едут, но после ваших отчётов — два человека попросили. Я не спрашивал почему.

Драйг встал. Протянул руку. Сухо, коротко.

— Не разочаруйте. Столица вкладывается в вас. Не в Краава — в вас. Краав — пятнадцать лет «удовлетворительно». Вы — год «отлично». Не подведите.

«Не подведите». Второй раз за год — от двух разных людей.

Комиссия уехала. Через три дня — грузовик с оборудованием. Сервер — новый, столичный, в заводской упаковке. Мониторы — четыре, плоских. Оборудование для допросной — цифровое. Анализаторы — портативные. И камера — одна, но цифровая, с ночным режимом.

Лин увидела сервер — и заплакала. Тихо, без звука, слёзы побежали по щекам. Вытерла рукавом.

— За два года — первый раз новое, — сказала она. — Я привыкла чинить. Я не привыкла — получать.

— Привыкай, — сказала я. — Теперь будет.

— Ты серьезно?

— Более чем, Лин.

Поль перенёс мониторы, подключил — аккуратно, как обращаются с вещами, которые жалко уронить. Олдер записал всё в книгу — пером, чернилами, с нажимом.

Через месяц приехали выпускники. Рейн Кальвер — двадцать четыре, тощий, с лицом, которое ещё не знало, что такое провинция. Корн Велт — коренастый, рыжий, с веснушками и смехом, который напоминал мне Морта.

— Почему Сильвертин? — спросила я у Рейна.

— Вы — единственная, кто работает. В столицу —не попасть. Здесь —хотя бы какие-то дела.

— Здесь не дела. Здесь — люди. Тяжёлые, молчащие, врущие. Редкие — честные. Приехали за делами — разочаруетесь. За работой — оставайтесь.

Он остался. Корн — тоже. Краав посмотрел на них — сквозь — и сказал: «Завтра в шесть. Обход.» И они пошли.

Год. Ровно год.

Я сидела в кабинете номер тринадцать — за своим столом, напротив Краава. Два стола в одном кабинете. Его — завален папками, трубкой, картой. Мой — чистый, с монитором, с папками по номерам.

— Ди Сольде, — сказал Краав.

— Да.

— Год.

— Год.

— Вы — заместитель. Бумаги пришли утром.

— Знаю. Поль сказал. Он — первый, кто узнаёт всё.

— Поль — первый, кто знает всё.

Краав хмыкнул.

— Я хотел сказать при всех. Поль опередил. Поль — всегда опережает.

Он помолчал. Зажал трубку в зубах, немного улыбнувшись уголком рта.

— Пятнадцать лет — один. С сержантом, который ест на дежурстве. С техником, которая плачет над сервером. С бухгалтером, который молчит. С двадцатью магами, которые уходят. Год назад пришла лейтенант, которая смотрит тяжело и не улыбается. Я думал — ещё одна. Приедет, посмотрит, испугается, уедет.

— Не уехала.

— Не уехала. И раскрыла одиннадцать дел. И нашла довоенные компоненты. И заставила стражу работать. И выбила финансирование. И привезла выпускников. И стала заместителем. За год.

— Вы — всё сделали. Я — только увидела.

— Вы — увидели. А я — смотрел. Пятнадцать лет. Разница — как между смотреть и видеть.

Он затянулся. Выдохнул. Дым — вверх.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Не как Краав — как человек. — Не за дела. За то, что остались.

Я кивнула.Строго по-военному.

Вечер.

Тот вечер.

Я не знала, что он изменит всё. Не знала, что через час — через один час — перестанет существовать та Видена, которая была заместителем, которая раскрыла одиннадцать дел, которая пила чай с охранниками и не молчала на допросах. Что начнётся другая. Тёмная. Молчаливая. Носительница кольца. Охотница.

Я не знала. Но я чувствовала.

Неясная тревога, сосала под ложечкой. Не голод, не усталость. Что-то другое, чему я не знала названия. Как будто зверь внутри — тот, тёплый, молчаливый, который спал все двадцать лет, в академии и год в Сильвертине — вдруг повернулся. Не проснулся. Повернулся, как ворочаются во сне, и от этого движения внутри стало тесно и не по себе.

Хотелось — к Мари. Не домой — к маме. Прямо сейчас, бросить всё, ехать, зайти, сесть на кухне, слушать, как она возится у плиты, и говорить о пустяках, о работе, о Поле, который опять опередил, о Лин, которая плакала над сервером. Но Мари была дома, и я была на службе, и нужно было донести бумаги в архив. Обычные бумаги. Подшитые дела, готовые к сдаче. Рутинa.

Теперь ещё один сотрудник в нашей технополиции, столичный архивариус. Прислали вместе с комиссией, задержался — разбирал наши архивы. Многие дела — старые, закрытые, «приостановленные» — пересматривались. Архивариус — тихий, дотошный, с руками, которые пахли пылью и клеем, как у Олдера, — работал по вечерам, когда отделение пустело, и требовал, чтобы все подшитые дела приносили ему лично, в архив, с описью, с печатью. Я не любила его. Не за то, что дотошный — за то, что от его присутствия в подвале, рядом с Лин и сервером, мне было не по себе. Как будто он смотрел не на дела — на что-то другое. На что-то, что лежало между строк и только в отчетах.

Но — бумаги есть бумаги. Архив — архив. Я собрала дела, подшила, сложила в стопку. Взяла.

Прошла по коридору. Дверь кабинета номер десять — моего кабинета, который мне выделили после повышения, но в который я почти не заходила, потому что работала в тринадцатом, рядом с Краавом. Десятый — формальность. Стол, стул, окно во двор, к берёзе. Я зашла — поставить телефон на зарядку. Зарядка — на столе, рядом с лампой.

На столе лежала папка.

Я не приносила папку. В кабинете, куда я почти не захожу, на столе, который я почти не трогаю, — лежала папка. Тонкая, серая, без этикетки. Как те, что Краав складывал в ящик. Но эта не из его ящика. Эта — другая. Я не знала, откуда она. Не знала, кто положил. Архивариус? Кто-то из стражи? Кто-то, кто вошёл в отделение, поднялся на второй этаж, прошёл по коридору, открыл дверь незапертого кабинета и положил папку на стол — и ушёл?

Я не открыла. Не тогда. Потом, все потом. Я поставила телефон на зарядку, посмотрела на папку, почувствовала, как сосало под ложечкой сильнее, и вышла.

Спустилась в архив. Подвал. Лин уже ушла — поздно, десять вечера. Архивариус сидел. Тихий, в углу, с лампой и лупой. Взял дела. Проверил опись. Поставил печать. Молча. Я тоже промолчала. Мы не разговаривали. Я ушла.

Поднялась. По лестнице — чугунные перила, тусклый свет, камера в углу, мигающая красным. Второй этаж. Коридор. Кабинет десять. Дверь приоткрыта — я оставила приоткрытой? Не помнила.

Зашла. Телефон на зарядке — экран загорелся: пропущенный. Один. Номер — больничный. Сильвертинская городская больница.

Я стояла и смотрела на экран. Смотрела — три секунды. Телефон зазвонил. Опять. Тот же номер.

Я взяла трубку.

— Лейтенант ди Сольде? — голос. Женский, усталый, без интонации. Голос, который произносит слова, которые произносил сто раз и привык.

— Да.

— Это дежурная врач городской больницы. Персона… — пауза. Шелест бумаги. — Ди Сольде, Мари. Пятьдесят семь лет. Скоропостижно скончалась. Чуть больше трёх часов назад.

Я стояла. Телефон — в руке. Рука — не дрожала. Голос у меня не дрожал. Меня учили не дрожать.

— Причина? — спросила я. Голос — мой. Ровный. Тяжёлый.

— Предварительно — сердечная недостаточность. Окончательно — после вскрытия.

— Вскрытие?

— Стандартная процедура при скоропостижной смерти. Через час тело доставят в морг. Вы — ближайшая родственница?

— Да, — сказала я. — Я — ближайшая.

Я положила трубку. Встала. Телефон — на зарядке. Папка — на столе. Не тронутая.

Через час тело доставят в морг.

Через час.

Этот вечер изменил всё.

Глава 3

Я открываю папку и у меня дрожат руки. Тело мамы доставлено в морг.

Читаю досье и волосы встают дыбом.

Мари ди Сольде. Пятьдесят семь лет. Учитель начальных классов в Сильвертине — Серебряном городе, столице северной провинции. Урожденная Бреквуст. Фамилия досталась ей от мужа, с которым она прожила недолгие десять лет и которого схоронила в тридцать с небольшим. Чужая, не местная фамилия, которая в силвертинском загсе заставила клерка поднять брови, но Мари ди Сольде носила её ровно, спокойно, без вызова. Всю жизнь она держалась подальше от сестёр и братьев — не из ссоры, из характера. Виделись раз в год, на праздники, по инерции. Больше замуж не выходила. Четырёхкомнатная квартира на втором этаже панельной пятиэтажки — для одной женщины это было слишком много места, и Мари это знала. Ещё одну квартиру ту, что осталась от мужа, поменьше, на соседней улице она сдала семье, молодой паре с ребёнком. Детей нет. Есть приемная дочь.

Бог не дал ей своих детей. Поэтому она и работала в школе — чтобы чужие дети называли её по имени, тянули руки на уроках, дарили мятые открытки к весеннему празднику. Дети её любили. Она умела быть тёплой без сюсюканья и строгой без жестокости. Сильвертин - город маленький, жизнь размеренная, и лишь раз в какое-то время наезжали «родственники» что бы проверить, жива ли она. Может, из долга. Может, из страха, что она кому-то что-то отписала. Я не берусь судить. Я перелистнула дело, смахивая слёзы.

Родом из Фромвиля. Города Острых зубов. Родственники Брат Костан Бреквуст, Сестра-Камалия Бреквуст-Торн. Сын Камалии - Андрес Торн, единственный сын Камалии, наследник ныне покойного герцога Артиса Торна.

Я вспомнила когда приезжала на каникулы, и племянник приехал впервые.

Андрес. Сын её старшей сестры, которого я видела до того, только на редких,общих фотографиях, которые родственники пересылали друг другу в праздники, чинно с поздравлениями, пожеланием крепкого здоровья.

Молодой, тридцати с небольшим, Высокий, широкоплечий мужчина, с черными волосами, и пронзительным серым взглядом. Мари сразу забеспокоилась — родственники избегали ее и редко приезжали, в тот поздний вечер я закрылась в комнате и сидела тихо, а мама, покормила гостя, постелила ему в одной из свободных комнат, устроила ему выводлочку за какие-то дела. Тогда они разговаривали практически всю ночь. Мужчина находился у неё недолго, но перед отъездом садился на кухне, просил поговорить. Тогда он ушел, а позже прислал сообщение что вернется позже, и он обязательно обо всем расскажет. Я спросила, что случилось? Она отшучивалась. Он уехал, мама проводила его на перрон. Мария ему звонила, места себе не находила, Андрес перестал выходить на связь — не отвечал на звонки, на сообщения. Мари переживала, но молчала, как умела. Как ни странно, тогда мы не столкнулись, не увиделись. Утром я вышла на кухню, а мужчины и след простыл.

Не то что бы я пряталась, да и мама не скрывала обо мне. Так вышел случай.

Я — приёмная дочь, о которой не знали много лет. Мама взяла меня тихо, без официальных формальностей, без огласки. Ни один из родственников Мари ди Сольде даже не подозревал, что в её жизни есть ещё кто-то. Я жила в соседней комнате — из четырёх одна была моя, сколько себя помню, ходила в местный сад, потом в школу, росла как обычный ребенок, а потом уехала — поступила в академию технополиции в столице, отучилась, получила лейтенантские нашивки, диплом. За время учебы я возвращалась только на лето. Когда вернулась в последний раз, я начала вспоминать этот год. Маме не здоровилось. Она часто кашляла, останавливалась на более большее время когда уставала. Я отвезла ее в больницу, и вроде бы все хорошо, мама пошла на поправку. Ее выписали.

Я как раз хотела уходить домой с дежурства, хотела набрать маме, спросить что купить.

Мамы не стало. Увезли в больницу, и через пару часов все.

Вынырнув из воспоминаний, я закрыла личное дело.

Я не стала сообщать родственникам. Я решила, что сначала должна узнать, кто её убил.

До морга я добралась быстро. Местный санитар кивнул мне, и пошёл вглубь коридора. Мы знакомы. Ни раз и не два я была тут. Город у нас хоть и тихий, но смерти и убийства происходят, провинция, как ни крути.

Мужчина открыл морозильник, откатил тело, снял простыню.

И вот ее тело лежит передо мной.

Волосы утратили блеск. Некогда пшеничная шевелюра, посерела. Лицо осунулось. Впало. Я Кивнула головой, гор в горле стоял невозможный. На руках и ногах-черные вены поднимающиеся от запястий к плечам, от лодыжек к бедру.

—Соболезную, —сказал мужчина.

—Спасибо, магический анализ крови готов? Гистология органов?

—Да, сейчас вам отдам, лейтенант ди Сольде.

На негнущихся ногах, я добрела до дома.

А результаты анализов повергли в шок. Яд аурекуса. Маленькой ящерицы из Фромвиля с диких болот. Редкий и запрещенный яд в Сильвертине.

Я набрала детективу. Ясно что Мари ди Сольде не умерла от болезни. Она умерла от едкого яда. Тот, кто это сделал, знал, что делает. Едкие яды убивают не тихо — они выжигают изнутри, и человек уходит в сознании, и последние часы — это боль, которую не заглушить. Мари молчала о том, что с ней происходит. Может, не понимала. Может, понимала и не хотела, чтобы я видела. Я не видела!

Я схватилась руками за голову и заревела на взрыд. Первый раз я дала выход эмоциям. Магия заструилась по воздуху.

Я лейтенант технополиции — меня учили находить следы, которые преступник оставляет не на полу, а в данных, в поведении, в мелочах, которые обычный человек не заметит. Я знаю признаки отравления едким ядом, знаю, как выглядит смерть от химического ожога изнутри, когда ткани разрушаются слой за слоем и организм отключается, не справляясь. Я знаю, как это выглядит.

Я не заметила этого всего! А самое главное я не знаю — кто и зачем это сделал. Во всем виновата только — я. Груз вины давил на плечи, тяжесть могильной плиты моей матери придавила все живое что было во мне. ЭТО.Я.ВО.ВСЕМ.ВИНОВАТА.

И поэтому я стала ею.

Глава 4.

Видена — исчезла. Мари ди Сольде — продолжала выходить на работу, пить утренний кофе, поливать герань на подоконнике, здороваться с соседями на лестничной клетке. Я носила её одежду, её манеру говорить, её привычку чуть щуриться, когда она чему-то не верила. Мне двадцать восемь, но издалека — женщина с седой прядью в убранных волосах, в тёмном пальто, с той же походкой, что и раньше, не вызывает вопросов. Косметика, грим, изменение голоса. Оборотное кольцо — серебряное, с тусклым камнем, — я носила не снимая. Детектив дал мне его,когда разрабатывали операцию. Я снимала только на ночь. Кольцо не магия, не в прежнем смысле слова, — скорее технология, старая, довоенная, из тех, что в Сивелирии запрещены, но не уничтожены. Оно меняет контур лица, тембр голоса, осанку. Не до неузнаваемости — ровно настолько, чтобы обмануть глаз, который не всматривается. А здесь не всматриваются.

Маму кремировали и похоронили тихо. Только я, детектив Краав, и семья что проживала в квартире которую мама сдавала.

Три месяца я держалась. Работа-дом. Сложнее всего было с детьми. Я их любила, но разница между мной и Мари была ощутимая.

Семья Талинн — та самая молодая пара с ребёнком, которая снимала у Мари вторую квартиру — знала мой секрет. Ниналь и Артемий, и их дочь Ксена, пяти лет. Нина догадалась сама, недели через две: зашла к Мари — то есть ко мне — за долгом по аренде, а я ещё не успела надеть кольцо. Она замерла в дверях, посмотрела долго, потом сказала: «Вы не Мари». Я ответила прямо. С того дня они стали мне практически семьёй. Артемий ходил за продуктами, Ниналь помогала с деталями — какие лекарства Мари принимала, как здоровалась на лестнице, кому и что говорила. Ксена просто звала меня «тётя Ма» — так, как не могла выговорить букву «р»и имя «Мари» — мне каждый раз становилось одновременно тепло и больно. Они приходили почти каждый день — то по делу, то просто так, для поддержки, что бы я не оставалась одна.

Четырёхкомнатная квартира, в которой я жила одна, стала бы слишком тихой без них, и я была им за это благодарна. Тишина убивала во мне все живое, взращивая древний инстинкт.

Утром на мамин телефон пришло смс. Племянник попросил остаться на пару дней по работе.

Второй раз. И в этот раз — не на пару дней.

Он поселился в одной из комнат — той, что раньше была гостевой. Мари — то есть я — не смогла отказать: племянник, родная кровь, как не пустить. Он стал ходить по квартире, открывать шкафы, задавать вопросы о её-моем здоровье все ли в порядке, составила ли я завещание, о том, не нужно ли ей «помочь с делами». Он был тактичен и внимателен — в меру, без перебора. Я смотрела на него и не понимала: он пришёл проверить, жива ли она — или пришёл закончить то, что не закончилось в прошлый раз? Подозрения все росли.

Змея обвивала горло, но я не могла выдать свое секрет, ведь он-предполагаемый убийца.

И хуже того — он вызывал во мне те чувства, которых не должно быть у близких родственников.

Но я не родственник. Никогда им не была. Видена — это не ди Сольде. Оборотное кольцо на пальце, грим на лице, чужое имя на дверном почтовом ящике — ничто из этого не делает меня его тётей. И то, что поднималось в груди, когда он улыбался, — не имело отношения к кровосмешению. Но имело другое чувство, от которого мне было стыдно и горячо одновременно.

Прошло ещё три месяца. Я продолжаю носить кольцо, продолжаю быть Мари ди Сольде — для школы, для соседей, для родственников, которые звонят раз в два месяца, чтобы проверить, жива ли «она». Для Андреса.

Таллин знают. Ксена рисует мне каракули-открытки. Ниналь иногда молча обнимает. Артемий то починит кран который давно тек, то заменит замок в двери на мою комнату, и делает это просто так, ибо я не решаюсь что-то починить, потому что не знаю, как Мари относилась к работе по дому и посторонней помощи. Сколько ее помню, она всегда делала сама.

Я так же жду. Потому что убийца обязательно вернётся — проверить, не осталось ли следов. Или потому, что Андрес ещё не сказал того, что хотел сказать на свой первый приезд. Так и не поднял ту тему, но ничего, я умею ждать. Этот пазл не давал мне покоя, ибо все точки сводились к этому племяннику.

Глава 5

Я привела себя в порядок, надела кольцо и вновь увидела в зеркале такое знакомое и родное лицо. Сейчас всем нужна тётка — точнее, её квартира, доставшаяся ей от мужа. Родственников рядом нет. Может это брат или сестра заслали отравителя? Наследство у мамы не плохое, можно даже сказать—богатое. А кто посмел отравить маму? Наша технополиция не нашла следов. Но яд был в еде — в торте, который оставил чей-то внезапный гость.

У мамы не было магии, а у меня есть. Мы не похожи ни характером, ни внешне. Разве что обе блондинки. Мама была невысокой, худой, с короткими светло-пшеничными волосами закрученными в тугой пучок на затылке. Небольшие овальные очки, она носила постоянно. И, как оказалось, Мари очень скрытной. Про родственников рассказывала мало, да и они почти не приезжали. Не считая племянника.

Но когда Андрес свалился мне на голову и принялся портить всю операцию своими распросами, пришлось притворяться и перед ним. Он приехал как племянник — навестить любимую тётушку. Не знал, что тётушки нет пол года. Что перед ним приёмная дочь, которая носит её лицо, её кольцо и её имя.

В ходе расследования я часто ловила себя на мысли, что он мне симпатичен. Даже более чем. Кажется, я влюбилась в предполагаемого убийцу. Всегда вежлив, обходителен. Красивый тембр голоса, который я слушала часами, по большей части он рассказывал о своей матери, ведь они с Мари были в детстве очень дружны. Я делала вид что мне интересно и важно, хотя так и было, и в моменты когда могла спалится, ссылалась на поздний час или головную боль.

Мужчина заезжал по работе, и я заботилась о нём, как могла. Точнее, пыталась быть заботливой тетушкой. Доверие росло, и кажется, что этому человеку можно доверять. Мое чутье никогда не подводило, но практика и осторожность тормозили как никогда. Главный подозреваемый невиновен?

Поздний ужин на кухне, я поела, и принялась мыть посуду. За окном — темнота,свет луны, дождь по стеклу барабанит так, что слышно эхо в квартире. Около часа назад Ксена уснула у меня на коленях — пришла с Нинель после ужина и не захотела уходить, и Нинель унесла её домой, квартира опустела, остался только Андрес, который сидел напротив в кресле, читал книгу и молчал.

Я устала. Не от работы — от всего. От кольца, которое давило на палец, от лица, которое не было моим, от голоса с хрипотцой, который я натягивала каждое утро, как перчатки. От того, что я — не я. Уже пол года — не я. И в этот вечер, на кухне, под дождь, под тёплый свет лампы, — я забылась. На секунду. На одну секунду перестала быть лейтенантом, перестала быть охотницей, перестала быть Мари, я стала — просто уставшей женщиной за столом.

— Я устала, — сказала я. Просто — сказала. Без объяснений, без контекста, без причины. Мари бы так не сказала — Мари никогда не жаловалась. Но я — не Мари. И в этот вечер я забыла, что я Мари.

Андрес посмотрел на меня. Серые, стальные глаза, жёсткое выражение, которое не менялось. Но — что-то дрогнуло. Не на лице — внутри. Он встал, обошёл стол и сел рядом. Близко. Положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую, уверенную. Руку племянника, который сочувствует тёте.

— Тетушка Мари, — сказал он. Тихо. Просто. — Отдохните. Вы столько возитесь — с домом, со мной, с квартирой. Вам нужно отдохнуть.

Он обнял меня. Как обнимают тётю по-родственному, бережно, без подтекста. Широкие руки, тёплая грудь, запах дождя и табака. Обнял — и я почувствовала тепло. Настоящее, живое, чужое и — единственное. Три месяца я не чувствовала чужого тепла. Еще три месяца — только кольцо, только грим, только Нинель, которая обнимала молча и быстро.Только детектив Краав, который поддерживал строго, как умел. А тут — тепло, которое держало, которое не отпускало, которое было — для меня. Не для Мари. Для меня. Он не знал, что для меня. Он думал — для тёти. Но тело не знает имён. Тело знает только тепло.

И я — забылась.

Не думала. Не решала. Не выбирала. Просто — подняла лицо, и его губы были близко, потому что он обнимал и его лицо было у моего лица, и я — поцеловала. Коротко. Лёгко. Губами, которые не были моими, но тепло — было моё. Одну секунду. Может — две. Достаточно.

Он замер.

Тело его окаменело — руки, которые обнимали, застыли, не отпуская и не прижимая. Он не ответил. Не отстранился — не успел. Просто — замер, как замирают, когда реальность ломается и не сходится с тем, что было секунду назад.

Я отстранилась первая. Отпрянула. Резко, слишком резко для Мари — Мари не отрывалась резко, Мари двигалась плавно. Но я уже не думала о Мари. Я думала о его лице. О том, что на нём — не жёсткость, не сталь, не привычное выражение. На нём — шок. Чистый, голый, неприкрытый шок. Глаза — широко раскрыты, рот — приоткрыт, и он не дышал. Не дышал.

— Мари? — сказал он. Голос — пустой. Как у человека, который ищет слово и не находит.

Я молчала. Кольцо — на пальце, лицо — чужое, сердце — моё, и оно билось, как зверь внутри бился вместе с ним, и я не знала, что сказать, потому что сказать — нечего. Я — его тётя. Я — его тётя, которая только что поцеловала племянника. В губы. На кухне. Под дождь.

Андрес встал. Медленно, как встают, когда земля уходит из-под ног. Стул скрипнул. Он стоял надо мной — высокий, чёрные волосы, мужественные черты, и лицо, на котором — ничего. Пусто. Как будто вынули. Он смотрел на меня — и не видел. Не тётю. Не женщину. Не — кого-то. Просто — смотрел, и в стальных глазах был один вопрос, который он не задал, и хорошо, что не задал, потому что я не знала ответа.

Он повернулся. Молча. Прошёл к двери — чёткими, ровными шагами, которые были ровными от усилия, а не от спокойствия. Куртка — на вешалке у входа. Обувь — у порога. Дверь — открылась и закрылась. Тихо. Без хлопка. Тихо.

Его комната — справа, через коридор. Нет. Он вышел. Из дома. В дождь. В темноту. Не взял куртку.

Я сидела на кухне. Одна. Дождь по стеклу. Фонарь. Темнота. Кольцо на пальце — тёплое, живое, тяжёлое. Вкус — чужой, мимолётный, от которого горели губы, которые не были моими и моими в тоже время.