Путь к исцелению. Ты больше не одна

Ксения У-Го

Путь к исцелению. Ты больше не одна

Глава 1

Четверг кончился ровно в семь вечера – секунда в секунду, как отрезало.

Рита подняла голову от монитора и несколько секунд просто сидела неподвижно, глядя в одну точку. Экран погас, оставив после себя темный прямоугольник, в котором отражался пустой офис. Глаза саднило – она терла их так часто за последний час, что кожа вокруг покраснела и стала сухой, как пергамент.

Офис дышал усталостью.

Днем здесь всегда шумно: гудят принтеры, звенят телефоны, кто-то смеется в курилке, кто-то спорит в переговорной. Но к вечеру пространство будто выдыхает. Лампы дневного света гудят ровно и монотонно, отбрасывая на столы мертвенно-бледные пятна. В углу, у окна, чей-то забытый цветок давно поник – его не поливали, наверное, с прошлой пятницы. Листья обвисли, как тряпки, и в этом было что-то безнадежно-осеннее.

Рита медленно провела ладонью по затылку. Шея затекла – она сидела в одной позе почти четыре часа, впившись глазами в макет, который этот придурок из отдела рекламы заставил переделывать в третий раз.

«Сделайте поярче».

Она сжала пальцы в кулак, вспоминая его голос. Спокойный, уверенный, будто он имеет право решать, что такое «ярче». Что значит «поярче», кретин? Я тебе не художник в шапито.

Она разжала кулак и посмотрела на ладонь. Ногти оставили на коже белые полумесяцы.

На столе – идеальный порядок. Так было всегда. Рита не выносила хаоса. Когда вокруг разбросаны бумаги, в голове тоже начинает мести. Поэтому перед уходом она всегда раскладывала всё по местам: ручки в стаканчик, стикеры в лоток, папки в стопку. Единственное, что выбивалось из этой стерильной геометрии, – листок с правками, который она сжимала в руке последние полчаса. Красная паста, зачеркивания, стрелки, приписки на полях. Она посмотрела на него, хотела разорвать, но передумала. Сунула в ящик стола. Завтра. Всё завтра.

Она встала. Ноги затекли – под колготками чувствовался легкий отек, пальцы в туфлях будто распухли. Она сделала несколько шагов по проходу между столами, разминая ступни.

В дальнем углу кто-то всё еще говорил по телефону. Голос был приглушенным, усталым, мужским. Обрывки фраз долетали до нее сквозь гул кондиционера – этот кондиционер никто не мог починить уже полгода, и теперь он просто гудел, не охлаждая, не нагревая, только напоминая о себе, как занудный сосед.

Рита накинула пальто, взяла сумку. Кружка с остатками кофе так и осталась стоять на столе – темная жижа на дне, разводы на эмали. Она посмотрела на нее, подумала: «Надо бы помыть», – и махнула рукой. Утром. Всё утром.

В лифт она не стала ждать. Нажала кнопку, подождала секунд тридцать, увидела, что он застрял на пятом, и пошла пешком.

Лестница пахла сыростью и цементной пылью. Стены были выкрашены в тот унылый серо-зеленый, который почему-то обожают во всех бюджетных учреждениях страны. Перила холодные, в мелкой пыли, которую никто никогда не вытирает. Шаги звучали гулко, разносились эхом, будто за ней кто-то шел.

Рита спускалась медленно, держась за перила, и думала о том, что ждет ее дома.

Пустой холодильник. Она опять не зашла в магазин. Молчаливые стены. Телевизор, который она включит для фона, чтобы не слышать тишину. Диван, на котором она заснет под какую-нибудь глупую передачу, потому что в постели слишком просторно и слишком тихо.

Нормально, – сказала она себе. – Ты привыкла.

На первом этаже она толкнула тяжелую дверь – и холод ударил в лицо так резко, будто ждал ее там всё это время.

***

– Наконец-то этот день закончился… – пробормотала Рита, выходя из здания редакции.

Тяжёлая стеклянная дверь с тихим стоном закрылась за её спиной, отрезая шум офиса и запах бумаги с кофе. Вечер уже успел укутать улицу синими сумерками, и холодный воздух ударил в лицо неожиданно резко – не просто холодно, а промозгло, глубоко, до костей. Но после духоты лестницы это было почти наслаждением.

Рита глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются чем-то живым. Плотнее запахнула пальто и подняла воротник – ветер сегодня был особенно настойчивым, словно решил проверить её на прочность.

Он тянул за волосы, забирался под шарф, цеплялся за подол пальто и заставлял ускорять шаг. Но сегодня Рите не хотелось торопиться. Внутри было странное чувство – не усталость, не облегчение, а что-то между. День был длинным, тяжёлым, с бесконечными правками, звонками и раздражающими мелочами, но теперь всё это осталось там, за стеклянной дверью.

Она пошла не к остановке, а в другую сторону – туда, где улица становилась тише, где витрины магазинов уже зажгли тёплый свет и прохожих было меньше. Ей хотелось продлить этот момент между работой и домом. Между «надо» и «можно не надо».

Витрина продуктового светилась желтым. Рита замедлила шаг, разглядывая пирамиды апельсинов, коробки конфет, яркие этикетки. За стеклом женщина в фартуке раскладывала выпечку – свежие круассаны, ещё тёплые, наверное, пахнут маслом. Рита представила этот запах и поняла, что голодна. Но заходить не стала. Потом.

Она шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и окурками. Где-то вдалеке хлопнула дверь метро – этот звук прозвучал глухо, будто ватный.

И вдруг – вспышка.

Тот же звук, та же хлопающая дверь, но пятнадцать лет назад. Они с Женькой бегут на последнюю электричку, опаздывают, смеются так, что невозможно дышать. Зима, мороз, пар изо рта, он тащит её за руку, кричит: «Быстрее, Ритка, быстрее, мы не успеем!», а она спотыкается, падает в сугроб, и он падает рядом, и они сидят в снегу, оба мокрые, и хохочут до слез.

А потом он покупает ей горячий чай в бумажном стаканчике. Всегда покупал. Говорил: «У тебя вечно руки ледяные, как у лягушки».

Рита улыбнулась своим мыслям и пошла дальше.

Фары машин скользили по мокрому асфальту – днём был дождь, и теперь лужи отражали огни, дрожали, расплывались. Шины шуршали влажно, мягко. От ларька на углу тянуло шаурмой и жареным луком – запах тошнотворный, но до того знакомый, городской, что от него почему-то становилось спокойнее.

Мимо прошла женщина с тяжелыми сумками. Пакеты тянули ей руки, она шла, чуть ссутулившись, и смотрела под ноги. За ней – двое подростков, парень и девушка. Девушка смеялась, запрокинув голову, и в свете фонаря блеснули ее зубы, молодые, белые. Парень что-то говорил в телефон, но одной рукой обнимал ее за талию.

Рита отвела взгляд.

У всех всё просто, – подумала она. – Или только кажется?

Она достала из кармана резинку и, не останавливаясь, собрала волосы в хвост. Пальцы мерзли, несмотря на перчатки. Она подышала на них, потерла друг о друга и сунула обратно в карманы.

Мысли сами собой вернулись к Насте.

Настя – это единственное, что у неё осталось по-настоящему ценного. Если бы не она, Рита давно превратилась бы в соль. В стоячую лужу. В тишину, в которой никто не отзывается.

Они выжили вдвоем. В интернате, где чужие стены пахнут казенным мылом и страхом. Где по ночам хочется плакать, но нельзя, потому что если Настя услышит – она тоже заплачет. Поэтому Рита научилась молчать. Сжимать зубы и молчать.

Но с ней я еще могу двигаться, – подумала Рита. – Ради нее стоит держаться.

Она подняла голову и увидела машину.

Чёрная, знакомая до последней царапины на бампере. Эта царапина появилась пять лет назад, когда они с Женькой учились кататься на этой машине. Он купил её подержанную, гордый, счастливый, и в первый же день они въехали в столб на парковке. Не сильно, но царапина осталась. Женька тогда сказал: «Это память. Первая любовь».

Рядом с машиной – фигура, оживлённо разговаривающая с кем-то внутри салона.

Сердце на секунду замерло.

Неужели?

Рита прищурилась, вглядываясь сквозь полумрак. Свет фонаря упал на плечи, на профиль, и она узнала.

– Женька… – выдохнула она.

Плечи расслабились сами собой. Напряжение, которое держало её весь день – в шее, в челюсти, в сжатых кулаках, – вдруг отпустило. Она даже не замечала его, пока оно не исчезло.

Рита улыбнулась так, как улыбалась немногим: без осторожности, без маски, без внутренней проверки. Эта улыбка рождалась сама – изнутри, из того места, где ещё жила та девчонка, которая падала в сугробы и пила чай из бумажных стаканчиков.

Она ускорила шаг. Почти побежала.

– Женька! – окликнула она его уже вслух.

Он обернулся – и в его лице сразу появилось что-то домашнее, родное. Та самая улыбка, которую она помнила с Академии. Немного дурацкая, открытая, тёплая.

– О, привет, красавица!

Через секунду они уже обнимались.

Рита уткнулась носом в его куртку и вдохнула. Запах мороза, его парфюм – тот же, что и десять лет назад, какой-то свежий, цитрусовый – и что-то ещё, неуловимо родное. Его руки на спине – крепкие, уверенные. Он обнимал не для галочки, не потому что так надо, а по-настоящему. Так обнимают людей, которых не боятся потерять.

– Господи, – прошептала она ему в плечо. – Как же я соскучилась.

Он отстранился, взял её лицо в ладони и придирчиво осмотрел с головы до ног.

– Ну всё, глаз от тебя не оторвать. Как всегда шикарно выглядишь.

– Да ладно тебе, хитрюга, – рассмеялась она и шутливо толкнула его в грудь. – Ты меня ждёшь?

– А как же! Мы только сегодня приехали, а Настя уже срочно требует твоего присутствия. Ей жизненно необходимо посплетничать.

Он закатил глаза так выразительно, что Рита снова рассмеялась. Это было их старым приколом: Женька всегда изображал, что Настя его мучает сплетнями, хотя сам обожал все эти разговоры не меньше.

– Я по вам соскучилась… – сказала Рита уже тише, глядя на него с той теплотой, которая бывает только у старых друзей. – Как родители? Не надоело им жить у моря?

– Куда там! – фыркнул Женька. – Они уже разбили сад и строят дополнительные комнаты. Минимум на дюжину внуков, которых мы, по их мнению, просто обязаны им подарить.

– Ну да, конечно, – усмехнулась Рита. – План по демографии.

– Именно, – рассмеялся он. – Я уже чувствую себя племенным производителем.

В этот момент дверь машины открылась.

Сначала Рита увидела ногу – длинную, обутую в дорогой ботинок. Потом мужчина выпрямился во весь рост. Высокий. Очень. Он словно занял собой сразу слишком много пространства – воздуха стало будто меньше.

Свет фонаря упал на его лицо: тёмные волосы, чёткая линия скул, тень от ресниц, которая делала взгляд глубже, чем он был на самом деле. Он посмотрел на Риту – и она физически почувствовала этот взгляд. Словно по коже провели чем-то колючим и тёплым одновременно.

Мужчина подошёл к ним и без всякого стеснения встал между ней и Женькой, словно не замечая, что прерывает чужой разговор.

– Жека, а это кто такая красотка? – его взгляд скользнул по Рите медленно, с ног до головы, с ленивой уверенностью кота, который знает, что ему ничего не будет. – Почему я до сих пор с ней не знаком?

Рита мгновенно напряглась.

Плечи поднялись сами собой. Руки в карманах сжались в кулаки. Пульс участился – от злости, и от того самого неприятного, чужого ощущения, которому она отказывалась давать название.

Дорогая куртка. «Канада Гус», оригинал. Часы блеснули – «Ролекс», тоже не подделка. Осанка. Улыбочка. Сейчас начнёт пыль в глаза пускать: «Мадам, вы так прекрасны».

– Смотри, красавчик, не обожгись, – сказала она холодно, глядя ему прямо в глаза. Голос прозвучал ровно, ледяно, но внутри всё кипело. – А то слишком прыткий.

Она повернулась к Жене, демонстративно игнорируя мужчину.

– Кир, это Рита. Я тебе про неё рассказывал, – строго сказал Женька, и в его голосе появились нотки старшего брата. – Так что держись от неё подальше.

– Да ладно, понял, – Кирилл поднял руки в примирительном жесте, будто сдаваясь. – Очень приятно познакомиться.

Но глаза его при этом смеялись. Откровенно, нагло, с вызовом.

– Не скажу, что взаимно, но будем знакомы, – спокойно ответила Рита. – Ты ведь тот самый Кирилл, за которым тянется шлейф разбитых сердец?

Он усмехнулся – красиво, уверенно.

– Видимо, это я. Но слухи явно преувеличены. Я вообще-то ангел.

Рита невольно оглядела его ещё раз. Теперь внимательнее, уже не скрывая, что изучает.

Высокий. Тёмные волосы – чуть длиннее, чем надо, падают на лоб. Дорогая куртка из мягкой кожи, сидит идеально, будто сшита на него. Уверенная осанка – такие не сутулятся, даже когда устали. Взгляд человека, привыкшего, что ему улыбаются. Что перед ним открываются двери и женские сердца.

Типаж, который всегда раздражал её больше всего.

Красивый, гад, – подумала она. – Но это ничего не меняет. Такие, как он, ломают жизнь. Я знаю. Я уже проходила.

– Ну конечно. Очередной, – одними губами прошептала она и отвела взгляд.

– Ты домой? – вмешался Женька, чувствуя нарастающее напряжение. – Давай подвезём.

– Нет, – Рита покачала головой. – Мне хочется прогуляться. Воздухом подышать.

– Тогда я заеду за тобой в шесть тридцать, – сказал он. – Форма одежды?

– Свободная.

– Это просто ужин для своих. Без пафоса, – подмигнул Женька. – Хотя ты в любом случае будешь выглядеть идеально.

Рита наклонилась и чмокнула его в щёку. Щека была колючей – он не брился, наверное, со вчерашнего дня.

– До вечера.

Она выпрямилась, мельком махнула рукой Кириллу – даже не глядя в его сторону – и быстрым шагом пошла прочь.

Спина прямая. Шаг четкий. Она знала, что он смотрит ей вслед. Чувствовала этот взгляд между лопаток, как прикосновение. Но не обернулась.

– А мне что, не положен поцелуй? – донеслось ей вслед.

Голос насмешливый, тягучий, как карамель.

Рита только сильнее сжала челюсти и ускорила шаг.

– Успокойся, ловелас, – отрезал Женька. – Не лезь к ней. Вы мне оба дороги.

– Понял, – Кирилл проводил её взглядом. – Ну и язва же она.

– И почему-то именно это тебя задело, – усмехнулся Женька. – Поехали.

Машина резко сорвалась с места.

– Эй, аккуратнее! – возмутился Женька, вцепившись в ремень безопасности. – Настя меня убьёт, если ты не довезёшь меня живым. Это ты у нас беззаботен и свободен.

В салоне было тепло. Пахло кожей, деревом и легким ароматом парфюма – дорогого, сдержанного. Из колонок лился тихий джаз.

– И вполне доволен своей жизнью, – пожал плечами Кирилл, но в голосе проскользнула нотка, которой Женька раньше не слышал.

– А я вот влюбился. Раз и навсегда, – Женька откинулся на сиденье и улыбнулся своим мыслям.

Кирилл покосился на него.

– Настя у тебя чудо. И готовит так, что невозможно не влюбиться.

– Сегодня будут твои любимые заварные.

– Тогда я точно приду раньше всех.

– Как будто были сомнения!

Кирилл вел машину уверенно, но мысли его были не на дороге. Перед глазами всё ещё стояла эта рыжая. Её взгляд – холодный, острый, будто лезвие. Её осанка. То, как она развернулась и ушла, даже не удостоив его взглядом.

Интересно, – подумал он. – Обычно такие колючки внутри мягкие. Надо проверить.

Он усмехнулся своим мыслям и нажал на газ.

***

У дома Женька вышел и махнул рукой:

– Не опаздывай!

– Ради пирожных? Никогда! – крикнул Кирилл и, развернувшись, уехал.

В квартире пахло едой и уютом. С порога Женька вдохнул этот запах – жареного лука, специй, свежего теста – и почувствовал, как напряжение рабочего дня отпускает.

– Ммм, что за запахи! – он обнял Настю с порога, уткнувшись носом в её макушку. Волосы пахли ромашкой и чем-то домашним. – Как прошёл день?

– Отлично, – Настя повернулась в его объятиях и поцеловала в подбородок. – Встретил Риту?

– Конечно. Кир тоже был.

Она сразу напряглась – чуть-чуть, неуловимо, но Женька почувствовал.

– И как прошло знакомство?

– Кир пытался распустить хвост. – Женька закатил глаза. – Безуспешно.

– Я так и думала.

– Его это только раззадорило. Он не привык, что при виде него не падают в обморок.

Настя вздохнула и прошла на кухню. Женька за ней.

– После всего, что Рита пережила, она вряд ли посмотрит на такого, – сказала она задумчиво, помешивая что-то в кастрюле.

Женька подошел сзади, обнял за талию.

– Ну, он не совсем плох…

– Он кобелина, – Настя усмехнулась, но без злости. – Добрая, но кобелина.

– Я надеялся, что они просто найдут общий язык, – вздохнул Женька. – Но, чувствую, нас ждёт шоу.

– Запасаться попкорном?

– Именно.

Они рассмеялись. Настя выключила плиту, повернулась к нему и вдруг стала серьёзной.

– Я переживаю, как мы им скажем, что решили пожениться.

Женька взял её лицо в ладони. Такое родное, такое любимое. Чуть тронул большим пальцем ямочку на щеке.

– Они скажут: «Наконец-то».

Она улыбнулась – той самой улыбкой, из-за которой он влюбился в неё пять лет назад.

– Тогда всё точно будет хорошо.

Он поцеловал её – долго, нежно, забывая обо всём на свете.

А где-то в ночном городе, в потоках машин и огней, Рита шла домой, считая шаги, и думала о том, что день всё-таки закончился не так уж плохо.

Глава 2

Завернув за угол, Рита сбавила шаг.

Шум проезжей части остался позади – сначала просто приглушился, а потом и вовсе растаял, будто его отрезало невидимой стеной. Улица стала тише, словно город вдруг сделал вдох и замер, проверяя, не слишком ли громко дышал всё это время.

Фонари только начинали загораться – один за другим, неуверенно, как будто проверяли, достаточно ли темно. Между кругами света оставались тёмные пятна, провалы, в которых вечер казался особенно густым, почти осязаемым. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и чьими-то окурками.

Рита шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу домой. Каблуки стучали по асфальту ровно, размеренно – цок-цок-цок, как метроном.

Настроение неожиданно стало легче. Мысли, которые весь день метались и путались, наконец начали выстраиваться в спокойные цепочки. Дыхание выровнялось, плечи понемногу расслабились.

Вечер обещал быть тёплым. Не по температуре – по ощущению.

Где-то за открытой форточкой запахло жареной картошкой – чей-то поздний ужин, домашний, уютный. Рита втянула носом воздух и вдруг, без всякой причины, вспомнила бабушкин дом.

Тот самый, куда их с Настей привезли после смерти родителей. Маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и геранью на подоконниках. Бабушка всегда жарила картошку с луком в чугунной сковороде – пахло на всю улицу. Они втроём сидели за столом, накрытым старой клеёнкой в цветочек, и бабушка говорила: «Ешьте, девоньки, ешьте. Силы вам понадобятся. Жизнь – она долгая».

Жизнь – она долгая…

Рита сглотнула комок в горле.

Из открытого окна второго этажа донеслась музыка – старая, ещё на кассетах, «Земляне» кажется. Кто-то подпевал фальшиво, но с душой. Рита невольно улыбнулась.

Она шла и собирала этот вечер по кусочкам: запахи, звуки, огни в окнах, силуэты за шторами. Чужая жизнь текла параллельно, тёплая, настоящая, и от этого внутри становилось спокойнее.

Впереди показался её дом.

Рита сбавила шаг ещё сильнее – почти остановилась. Не хотелось заходить. Там, за дверью, её ждала тишина. А здесь, на улице, была жизнь.

Ладно, – подумала она. – Ещё пять минут. Самых медленных пять минут в моей жизни.

Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений нет. Ни от кого.

Ну и хорошо, – соврала она себе. – Значит, никто не дёргает.

Но в груди всё равно кольнуло.

***

С Настей они были близки. Не просто подруги – они были семьёй.

Настоящей, выстраданной, сложенной не из крови, а из общей боли и общей привычки держаться друг за друга.

Родных у них не осталось ещё в детстве. Они рано стали сиротами – и это слово всегда звучало для Риты как приговор, который она не заслужила. Их не усыновили, не забрали добрые люди. Их отправили в интернат.

Рита помнила тот день, как будто это было вчера.

Серое здание с облупившейся краской. Высокий забор, за которым росли старые тополя. Запах хлорки и казённого мыла, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, сам воздух здесь был пропитан им насквозь. Узкие коридоры, где эхо шагов звучало глухо, будто кралось.

Их привели в спальню – длинную комнату с рядами железных кроватей, заправленных серыми одеялами. На тумбочках – ничего лишнего. Ни игрушек, ни книжек, ни фотографий. Только кружка и ложка.

Настя тогда заплакала. Тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали. Рита обняла её и прошептала на ухо:

– Не плачь. Я рядом. Мы справимся.

Ей было восемь лет.

В первую же ночь Рита не могла уснуть. Кровать была жёсткой, матрас продавленным, одеяло колючим. Где-то в соседней комнате плакала новенькая девочка – захлёбывалась слезами, не могла остановиться. Воспитательница цыкнула на неё, и та затихла, но всхлипы ещё долго разрывали тишину.

Рита лежала, глядя в потолок, и считала трещины на побелке. Рядом зашевелилась Настя.

– Ты не спишь? – шепнула она.

– Нет.

Настя перелезла к ней под одеяло. Кровать жалобно скрипнула, но никто не проснулся.

– Мне страшно, – прошептала Настя, прижимаясь к сестре.

– Я знаю. Мне тоже.

Они лежали, обнявшись, грея друг друга своим детским теплом, и это стало их ритуалом на много лет вперёд. Ночью, когда становилось невыносимо, они забирались в одну кровать и молчали. Иногда разговаривали шёпотом. Иногда просто слушали дыхание друг друга.

Мы выжили только потому, что были вдвоём, – думала Рита сейчас, идя по вечерней улице. – Если бы не она, я бы давно озверела. Или сломалась.

Они были разными – как огонь и вода, как спичка и свеча.

Рита – рыжеволосая, стройная, миниатюрная, с взрывным характером и острым языком. Та, кто не умел молчать, если больно. Та, кто всегда шёл первым в бой. В интернате её боялись даже старшеклассники. Не потому что она была сильной – потому что она была отчаянной. За Настю – убила бы.

Настя – тоже невысокая, но светлая, мягкая, будто созданная для уюта и спокойствия. Она умела ждать, терпеть, слушать. Умела делать так, чтобы рядом с ней становилось тише внутри. В интернате она выбрала другую стратегию – быть незаметной, удобной, не привлекать внимания. Но внутри у неё был тот же стержень, что у Риты. Просто она прятала его под мягкостью.

Именно в этом они и находили равновесие.

Одна – вспыхивала, другая – согревала.

Иногда Рите казалось, что если бы не Настя, она давно бы ожесточилась окончательно. Превратилась бы в комок нервов и злости. Но Настя каждый раз вытаскивала её из этого состояния – одним своим присутствием, одной своей улыбкой.

Как ты там, сестрёнка? – подумала Рита. – Скучаю. Скоро увидимся.

Воспоминания накатывали волнами, и Рита не сопротивлялась. Она позволяла себе плыть по ним, как по тёплой воде.

Бабушка.

Её маленький домик, куда их отпускали на каникулы. Как пахло там пирогами и сушёными травами! Бабушка встречала их на крыльце, старая, сгорбленная, но с такими глазами, что сразу становилось тепло.

– Девоньки мои, – прижимала она их к себе. – Худющие-то какие! Кормить вас надо, кормить.

Она и кормила. От души, от сердца, до отвала.

А по вечерам они сидели на крыльце, и бабушка рассказывала истории из своей молодости. Про деда, которого уже не было в живых. Про войну. Про то, как они полюбили друг друга.

– Главное, девоньки, – говорила она, гладя Риту по голове шершавой ладонью, – сердце своё не озлобляйте. Злоба – она как ржавчина. Снаружи вроде ничего, а внутри всё съедает.

Рита кивала, но не до конца понимала. Тогда.

А сейчас понимала.

В последний раз они видели бабушку зимой. Она болела, но держалась, не жаловалась. На прощание сунула им в руки по пирожку и перекрестила.

– Храни вас Господь, девоньки.

Через месяц её не стало.

Рита помнила этот день до секунды. Как им сообщили. Как Настя не плакала – просто сидела на кровати и смотрела в стену пустыми глазами. Как Рита сама не плакала, потому что надо было держаться. Надо было быть сильной. За них двоих.

На похороны их не взяли – сказали, маленькие ещё, незачем. Они так и не попрощались.

Ночью после той новости Настя впервые за долгое время перелезла к ней под одеяло. Они лежали, обнявшись, и молчали. Потом Настя прошептала:

– Теперь у нас никого нет, кроме друг друга.

– Знаю, – ответила Рита. – Значит, будем держаться. Всегда.

Это был их договор. Молчаливый, нерушимый, на всю жизнь.

***

Два года назад Рита рассталась с мужем.