Подруга, ты украла моё имя!

Салон RITA занимал первый этаж старого делового здания в центре города. Днём большие окна отражали прохожих и автомобили, а вечером позволяли увидеть подсвеченные стойки, светлые стены и три манекена в платьях из новой коллекции. Маргарита сама выбирала их расположение, несколько раз переставляла центральный манекен и заставила электрика опустить лампу, потому что прежний свет делал винную ткань бурой. Сейчас в пустом помещении горели только боковые светильники, и одежда за стеклом казалась выставленной не на продажу, а на хранение после закрытия музея.

Она приложила пропуск к чёрной панели возле служебной двери. Вместо привычного зелёного огонька вспыхнул красный, и замок не отозвался. Маргарита попробовала снова, медленнее, хотя прекрасно знала, что скорость движения карточки ничего не меняет. Красный огонёк появился ещё раз. За стеклянной перегородкой поднялся охранник Сергей Петрович, много лет работавший в здании, посмотрел сначала на неё, потом куда-то под стол и не сразу вышел из своей небольшой комнаты.

— Маргарита Сергеевна, мне передали, что вы приедете, — сказал он, открывая внутреннюю дверь своим ключом, но не отходя в сторону, чтобы пропустить её дальше. На его лице застыло то выражение неловкой служебной вины, с которым люди сообщают чужое решение и заранее просят не делать их ответственными. — У меня для вас вещи. Жанна Вадимовна распорядилась всё собрать и оставить здесь.

Он вернулся к столу и вынес картонную коробку, заклеенную широкой прозрачной лентой. Сверху чёрным маркером было написано: «Арсеньева М. С. Личное». Почерк принадлежал администратору салона, и Маргарита почему-то сразу вспомнила, как утром эта же девушка принесла в мастерскую кофе и попросила посмотреть юбку, которую собиралась надеть на свидание. Теперь её аккуратные буквы обозначали человека, которого больше не следовало пускать внутрь.

— Кто собирал? — спросила Маргарита, не принимая коробку, и Сергей Петрович провёл ладонью по седым волосам. — Жанна уже здесь?

— Она приехала минут десять назад с другого входа, — ответил охранник, понизив голос, хотя поблизости никого не было. — Коробку вынесла администратор ещё вечером, до церемонии. Я ничего не трогал, вы же понимаете. Мне сказали только пропуск отключить и ждать.

До церемонии. Маргарита посмотрела на коробку, затем на красный огонёк панели и почувствовала, как холод, принесённый с улицы, остаётся под пальто, хотя в вестибюле было душно. Значит, её кружку, туфли и кардиган складывали в картон ещё в то время, когда она проверяла зелёное платье и пришивала крючок на спину Жанны. Возможно, администратор проходила мимо неё с этой коробкой, а Маргарита не обратила внимания, потому что вокруг носили десятки чехлов и пакетов.

— Я поговорю с ней и заберу свои рабочие вещи, — сказала Маргарита, поднимая коробку с края стола. Она оказалась легче, чем ожидалось, словно семнадцать лет в одном помещении оставили после себя несколько предметов, которые без труда мог унести один человек. — Откройте мне салон. Я не собираюсь вламываться в мастерскую или что-нибудь выносить без свидетелей.

Сергей Петрович посмотрел на закрытую дверь, но ответить не успел. За стеклом появилась Жанна. Синее платье скрывалось под расстёгнутым светлым пальто, волосы она собрала на затылке, а прозрачную статуэтку несла в руке вместе с маленькой серебристой сумкой. Жанна открыла дверь изнутри и несколько секунд молча смотрела на Маргариту, не обращая внимания на охранника. Улыбка, которую она удерживала на сцене, исчезла, оставив на лице усталость и раздражение.

— Пусти нас в салон, Сергей Петрович, — распорядилась Жанна и первой прошла между стойками. — Мы поговорим недолго. Потом я сама закрою.

Маргарита поставила коробку у двери и вошла следом. В помещении пахло новым деревом, тканью и дорогим ароматом, который продавцы распыляли перед открытием. На центральной стойке висели вещи из прежней коллекции, а вдоль стены уже подготовили свободные места для сегодняшних моделей. Над кассой светились белые буквы RITA. Маргарита выбирала их размер вместе с Жанной и спорила, что слишком крупная надпись будет давить на небольшое помещение. Тогда Жанна согласилась, а через неделю всё равно заказала буквы на треть больше.

Статуэтку она поставила на прилавок рядом с кассой. Под прозрачным основанием блеснула табличка с названием коллекции, а ниже стояло имя Жанны Ланской. Маргарита прежде не видела надписи так близко. На сцене буквы сливались в серебристую полоску, теперь же их можно было прочесть без усилия.

— Когда ты решила меня выгнать? — спросила Маргарита, снимая пальто и перекидывая его через спинку кресла. Ей не хотелось разговаривать стоя у двери, будто она пришла просить разрешения задержаться в чужом помещении. — Не сегодня. Коробку собрали до церемонии, значит, всё было готово раньше.

Жанна положила сумку рядом со статуэткой и медленно сняла пальто, стараясь не задеть волосы. На спине синего платья ровно лежала молния, а новый крючок оставался застёгнутым. Маргарита заметила это прежде, чем успела остановить привычный профессиональный взгляд, и от собственного внимания к чужой застёжке стало почти противно.

— Я не собиралась тебя выгонять в том смысле, который ты сейчас вкладываешь в это слово, — ответила Жанна, повесив пальто на край стойки. — Я хотела освободить тебя от ежедневной работы и предложить другой формат. После премии, спокойно, без этой сцены посреди зала.

— Ты объявила мой уход со сцены, — напомнила Маргарита, не повышая голоса. — Рассказала незнакомым людям, что я больна и больше не могу работать. В каком месте здесь предполагался спокойный разговор?

— Ты в последнее время выглядела измученной, — произнесла Жанна и раскрыла сумку, будто собиралась найти в ней что-то способное подтвердить её слова. — Ты оставалась в мастерской до ночи, раздражалась из-за каждой задержки, переделывала готовые вещи. Я не сказала, что ты тяжело больна. Состояние здоровья — вежливая причина, которой никто не станет интересоваться слишком подробно.

— Моего здоровья хватило, чтобы создать коллекцию, за которую ты только что получила награду, — сказала Маргарита и кивнула на статуэтку. — А потом оно почему-то закончилось ровно в тот момент, когда понадобилось назвать автора.

Жанна перестала искать в сумке и посмотрела на неё. В прежние годы они могли спорить до хрипоты из-за ткани, цены или неудачной рекламы, но в любом споре оставалось негласное понимание, что одна не станет отрицать существование другой. Сейчас Жанна словно перешла в комнату, куда Маргариту никогда не приглашали, и наконец заговорила оттуда своим настоящим голосом.

— Заявку на премию подавала я, — произнесла она, положив обе ладони на прилавок. — Все документы собирала я, с организаторами разговаривала я, презентацию оплачивала компания, которая оформлена на меня. Если бы я снова написала, что коллекцию создал большой коллектив под твоим руководством, нас поставили бы рядом с десятком производств и забыли. Им нужна была история конкретной женщины. Я дала им такую историю.

— Ты написала себя автором моих моделей, — возразила Маргарита. — Не управляющей, не владелицей салона и не человеком, который организовал продажи. Автором.

— Потому что отдельный эскиз ещё не является коллекцией, — ответила Жанна, и в её голосе впервые появилась злость, долго удерживаемая за спокойными объяснениями. — Кто нашёл деньги на первую ткань? Кто договорился с продавцами, когда никто не хотел брать наши вещи? Кто стоял на выставках по двенадцать часов и улыбался женщинам, которые сначала требовали скидку, а потом рассказывали, что швы у них дома лучше? Кто нанимал людей, искал помещение, отвечал за зарплаты и объяснял, почему платье должно стоить именно столько? Ты могла сидеть в мастерской и думать о линии плеча, потому что всем остальным занималась я.

Маргарита слушала и не находила в этих словах полной лжи. Жанна действительно делала всё перечисленное. Она первая вошла с тремя платьями в небольшой магазин, хотя хозяйка дважды отказывалась даже посмотреть на них. Она умела говорить с людьми, выдерживать унизительный торг и возвращаться после неудачи так, словно получила не отказ, а приглашение подумать. Маргарита никогда не пыталась отнять у неё эту часть общего дела. Тем яснее становилось, чего добивалась Жанна: признания собственного труда ей оказалось мало, если рядом продолжал существовать другой автор.

— Я никогда не говорила, что ты ничего не сделала, — произнесла Маргарита, отодвигаясь от прилавка. — Ни клиентам, ни сотрудникам, ни самой себе. Я не называла тебя женщиной, которая просто ходила и улыбалась, пока я строила марку. А ты сегодня назвала меня швеёй, воплощавшей твои идеи.

— Я сказала, что ты возглавила мастерскую, — возразила Жанна и раздражённо поправила статуэтку, хотя та стояла ровно. — И поблагодарила тебя перед всем залом. Можно было принять это достойно, а не вскакивать с места и устраивать разбор отношений перед камерами.

— Поблагодарила за то, чего я не делала, и присвоила то, что делала, — сказала Маргарита. — Ты рассчитывала, что я промолчу.

— Я рассчитывала, что ты не станешь разрушать RITA из-за нескольких формулировок, — ответила Жанна, отвернувшись к витрине. За стеклом проехала машина, и свет фар скользнул по её лицу, на мгновение убрав следы усталости. — Мы обе получили от этого дела больше, чем имели семнадцать лет назад. У тебя была хорошая зарплата, выплаты после коллекций, возможность работать так, как тебе удобно. Никто не заставлял тебя продавать, улыбаться журналистам или выступать со сцены. Ты сама всегда уходила от камеры.

— Не хотеть сниматься и согласиться, чтобы меня не существовало, — не одно и то же, — ответила Маргарита. Она подошла к ближайшей стойке и провела пальцами по рукаву серого жакета, проверяя ткань уже не из необходимости, а потому что рукам требовалось знакомое движение. — Если тебе была нужна одна женщина для интервью, ты могла сказать мне. Я бы согласилась, чтобы говорила ты. Но ты решила, что для этого обязана стать ещё и мной.

Жанна повернулась резко, и подол синего платья задел ножку кресла. На её лице мелькнуло выражение, которого Маргарита прежде не видела или не хотела замечать: не страх разоблачения, а обида человека, слишком долго считавшего себя недооценённым. Жанна словно ждала этой возможности объяснить, почему право говорить переросло у неё в право присваивать.

— А что изменилось бы, если бы я сказала? — спросила она, скрестив руки на груди. — Ты бы потребовала вписать себя в заявку. Потом отказалась бы идти на интервью, потому что там яркий свет, глупые вопросы и тебе некогда. Они всё равно снимали бы меня, а внизу появилась бы строчка о женщине, которая якобы всё придумала, пока я только продавала. Я семнадцать лет слышу одно и то же: «У вас прекрасный мастер, вам повезло». Будто сама я случайно оказалась рядом и научилась красиво произносить название.

— Значит, ты решила доказать, что мастера не было, — сказала Маргарита и убрала руку с жакета. — Так проще, чем потребовать уважения к собственной работе.

Жанна сжала губы и несколько мгновений молчала. За стеной, в глубине помещения, тихо щёлкнула система вентиляции. Обычно ночной салон не казался Маргарите пустым: здесь оставались запахи покупательниц, следы прикосновений на зеркалах, забытые продавцами чашки и платья, ожидавшие завтрашнего дня. Сегодня всё выглядело подготовленным к жизни без неё, хотя она ещё утром поправляла на этих стойках расстояние между вешалками.

— Решение уже принято, Рита, — произнесла Жанна, смягчив голос. — И его не обязательно превращать в войну. Завтра тебе перечислят обычную выплату за коллекцию, к ней я добавлю шесть месячных окладов. Ты подпишешь заявление, что уходишь по собственному желанию и не имеешь претензий к компании. Никто не станет запрещать тебе шить для себя или брать отдельные частные заказы, если захочется.

— Не называй меня сейчас Ритой, — попросила Маргарита, и Жанна удивлённо вскинула брови. — Это имя ты только что объявила выдуманным образом, который придумала сама. Давай хотя бы без домашнего обращения, пока ты объясняешь, сколько стоит моё исчезновение.

— Не передёргивай, — сказала Жанна и достала из сумки сложенный лист. — Название марки принадлежит компании, и ты всегда это знала. Мы говорим не о твоём имени в паспорте, а о деле, которое должно продолжать работать. Двенадцать человек не обязаны потерять зарплату потому, что ты решила выяснить, кто важнее.

Она развернула лист на прилавке и придвинула его к Маргарите. Текст был напечатан заранее, внизу оставалось место для подписи и даты. Маргарита не стала читать всё. Первых строк хватило, чтобы увидеть знакомые выражения о добровольном решении, благодарности компании и прекращении ежедневной работы по личным обстоятельствам. Жанна подготовила не только коробку и блокировку пропуска. Она заранее написала за Маргариту слова, которыми та должна была подтвердить собственное удаление.

— А что будет с мастерской? — спросила Маргарита, не прикасаясь к листу. — Кто закончит заказы и будет готовить следующую коллекцию?

— Производством займётся Алина, — ответила Жанна после короткой паузы. — Она молода, но быстро учится. Ей помогут два специалиста, с которыми я уже договорилась. Мы разделим обязанности, чтобы всё не зависело от одного человека.

— Алина не готова руководить всей мастерской, и ты это знаешь, — сказала Маргарита. — Она способная, но пока не умеет доводить модель от рисунка до готовой партии. Двух специалистов я не видела. Когда ты успела их найти?

— В последние месяцы, — призналась Жанна, не отводя взгляда. — Пока ты была занята коллекцией. Именно поэтому я говорю, что переход подготовлен и никто не останется без работы.

— Кроме меня.

— Тебе предлагают деньги и свободу, — возразила Жанна. — Ты сможешь отдыхать, заниматься частными заказами, быть с Верой. Если возникнут сложные вопросы, мы будем приглашать тебя на консультации и отдельно платить. Не каждый день, не на износ, а тогда, когда твой опыт действительно понадобится.

Маргарита посмотрела на неё, не сразу поверив, что услышала правильно. Жанна не собиралась отказываться от её работы. Она хотела оставить себе возможность позвонить, принести неудавшуюся модель и получить решение, но теперь уже как услугу человека, не имевшего права спорить, появляться перед публикой или называть вещь своей. Маргарите предлагали не отдых, а удобную невидимость, за которую собирались платить ровно столько, чтобы она не мешала продолжать прежнюю историю.

— Ты выгнала меня до награждения и уже сейчас признаёшь, что без моих консультаций не уверена в новых людях, — произнесла Маргарита, отодвигая лист обратно. — При этом хочешь, чтобы я согласилась: все эти годы автором была ты.

— Я хочу, чтобы ты перестала делить живое дело на отдельные эскизы и подписи, — ответила Жанна. — Люди покупают RITA, а не листы из твоей тетради. У них есть доверие к марке, и это доверие создавала я. Если ты начнёшь кричать, что всё украдено, пострадают сотрудники, продавцы и клиентки, которые вообще не виноваты в наших разногласиях.

— Пока я молчала, разногласий у нас не было, — сказала Маргарита. — Они появились только тогда, когда я назвала вслух то, что знали в мастерской.

— Ты назвала это перед камерами, — напомнила Жанна, и её голос снова стал жёстким. — Сейчас видео уже расходится. Завтра люди будут обсуждать не коллекцию, а двух женщин, которые не поделили награду. Ты понимаешь, сколько лет работы можешь испортить одним выступлением?

Маргарита вспомнила лица в зале, поспешно поднятые телефоны и ведущую, забиравшую микрофон. Возможность скандала пугала её не меньше, чем Жанну. Она никогда не хотела превращать работу в выяснение отношений, не умела отвечать на насмешки незнакомых людей и не представляла, как объяснять семнадцать лет одним коротким сообщением. Жанна знала это лучше всех. Именно на этот страх она и рассчитывала, когда готовила речь.

— Видео появилось не потому, что я встала, — ответила Маргарита, посмотрев на подругу. — Оно появилось потому, что ты солгала со сцены. Если бы ты получила награду как человек, который построил продажи и сделал марку известной, я бы аплодировала тебе громче всех. Ты решила получить ещё и мою работу, а теперь обвиняешь меня, что я испортила красивый момент.

Жанна провела ладонью по лицу, осторожно, чтобы не размазать макияж. На несколько секунд она показалась Маргарите прежней: уставшей женщиной, с которой они могли закрыть салон поздно вечером, снять тесные туфли и спорить, какую ткань заказать на следующий сезон. Но затем Жанна выпрямилась и снова взглянула на лежавший между ними лист.

— Не подписывай сегодня, если не можешь, — сказала она уже тише. — Возьми домой, прочитай утром. Деньги я всё равно готова выплатить. Только не делай новых заявлений до нашего разговора.

— Сначала убери публикацию о здоровье и напиши, что я не принимала решения об уходе, — потребовала Маргарита. — После этого мы сможем обсуждать всё остальное.

— Я не стану менять официальную позицию компании через час после премии, — ответила Жанна. — Это будет выглядеть так, будто мы не контролируем собственные слова.

— Ты и не контролируешь мои слова, — сказала Маргарита, не беря приготовленный лист. — Поэтому не можешь написать заявление от моего имени и ждать, что я его подпишу.

Жанна отступила от прилавка и медленно застегнула пальто. Разговор для неё закончился в тот момент, когда стало ясно, что Маргариту не удастся убедить сразу. Она убрала лист обратно в сумку, но статуэтку оставила на месте, словно уже определила для неё постоянное место рядом с кассой. Прозрачные грани ловили свет вывески, и серебряное имя Жанны внутри основания казалось вырезанным глубже, чем было на самом деле.

— Рабочие папки останутся здесь, — произнесла она, направляясь к двери. — Это архив компании, а не твоя личная собственность. Если у тебя в кабинете остались вещи, которых нет в коробке, напиши администратору, и она всё проверит. В мастерскую без согласования я тебя не пущу, потому что после сегодняшнего не могу быть уверена, что ты не заберёшь модели или материалы.

Маргарита почувствовала, как внутри поднимается горячая, почти удушливая волна. Семнадцать лет она следила, чтобы ни один обрезок дорогой ткани не исчезал без записи, возвращала случайно переплаченные поставщикам деньги и однажды проехала через весь город, чтобы отдать клиентке забытую в кармане брошь. Жанна знала это и всё равно выбрала обвинение, которое позволяло оправдать закрытую дверь.

— У меня дома достаточно собственных тетрадей, чтобы не воровать копии у тебя, — ответила Маргарита. Она взяла пальто со спинки кресла и надела его, не торопясь, хотя пальцы плохо слушались. — Не уничтожай и не меняй даты в архиве. Рано или поздно придётся объяснить, кто рисовал эти модели и кто приносил их в мастерскую.

— Никто ничего не собирается уничтожать, — сказала Жанна, открывая дверь в вестибюль. — Но если ты решишь воевать, не жди, что я позволю разрушить компанию из чувства вины. Я тоже отдала ей семнадцать лет.

— Именно поэтому ты могла взять только свою часть, — произнесла Маргарита, поднимая коробку. — Я никогда у тебя её не отнимала.

Сергей Петрович находился у себя и делал вид, что изучает журнал посетителей. Жанна коротко сказала ему закрыть салон после их ухода, затем прошла к служебному выходу, не попрощавшись. Её каблуки глухо простучали по плитке, и через несколько секунд дверь за ней захлопнулась. Маргарита осталась с коробкой в руках перед погасшей панелью пропуска. Охранник поднялся, хотел что-то сказать, но она покачала головой, давая понять, что ни объяснений, ни сочувствия от него не требуется.

Коробка мешала застегнуть пальто, поэтому до машины Маргарита несла её обеими руками. Дождь усилился, прозрачная лента сразу покрылась мелкими каплями, а картон начал темнеть по краям. Она поставила вещи на заднее сиденье, села за руль и некоторое время не заводила двигатель. Сквозь мокрое стекло виднелись освещённые окна салона, белые буквы RITA и силуэт Сергея Петровича, обходившего помещение перед закрытием. Маргарита знала расположение каждой розетки, каждую неровность пола и то, какая створка шкафа заедает в сырую погоду. Теперь туда нельзя было войти без разрешения женщины, которая ещё несколько часов назад просила её заменить крючок на платье.

Дома Маргарита поставила коробку посреди прихожей и только тогда заметила пропущенные звонки от Веры. Дочь звонила четыре раза, потом написала, что увидела отрывок с церемонии и просит немедленно сообщить, где мать находится. Маргарита набрала короткий ответ, уверив, что уже дома и поговорит с ней утром. Рассказывать всё по телефону, стоя в пальто рядом с коробкой, она не могла, а Вера, получив несколько спокойных слов, всё равно написала, что приедет рано.

Маргарита сняла мокрую одежду, включила свет на кухне и вернулась к коробке с ножницами. Внутри лежали запасные туфли, серый кардиган, чашка с потёртой надписью, крем для рук, деревянная линейка и фотография, сделанная на десятилетии RITA. На ней они с Жанной стояли рядом перед первым большим салоном, обе уставшие и довольные, а между ними Вера держала торт с четырьмя белыми буквами. Снимок был вставлен в недорогую рамку, которая раньше стояла на полке в кабинете Маргариты. Теперь рамку завернули в ткань так аккуратно, будто боялись повредить воспоминание, прежде чем вернуть его бывшей владелице.

Она отнесла коробку на кухню, открыла шкаф над холодильником и достала две старые тетради. Первую Маргарита начала ещё до появления RITA: на пожелтевших страницах оставались рисунки трёх платьев, которые Жанна когда-то понесла продавать. Во второй хранились записи за следующие годы, кусочки ткани, даты примерок и фамилии первых клиенток. Более новые тетради лежали в спальне, а часть переписки сохранялась в личной почте. Жанна забрала помещение и рабочий архив, но не могла забрать прошлое целиком, потому что слишком долго не считала домашние записи чем-то важным.

Телефон снова завибрировал. На этот раз появилось уведомление от официальной страницы RITA. Маргарита открыла публикацию и увидела фотографию Жанны со статуэткой, сделанную всего час назад. Под снимком сообщалось, что марка вступает в новый этап развития, а Маргарита Арсеньева, много лет возглавлявшая мастерскую, покидает ежедневную работу по состоянию здоровья. Жанна благодарила её за преданность, просила подписчиков уважать личное пространство «давней сотрудницы» и обещала сохранить лучшие традиции команды.

Комментарии появлялись один за другим. Незнакомые женщины желали Маргарите выздоровления, благодарили за труд и восхищались тем, как бережно Жанна провожает человека, стоявшего у истоков мастерской. Одна покупательница написала, что руководителю RITA приходится нелегко, раз даже в праздничный вечер она думает о заболевшей сотруднице. Несколько человек спрашивали, серьёзно ли состояние Маргариты и можно ли передать ей цветы через салон.

Маргарита читала, пока буквы не начали расплываться. Она не плакала и не чувствовала желания разбить чашку или швырнуть телефон в стену. Вместо этого пришло тяжёлое, холодное понимание: Жанна не просто сообщила ложь со сцены, а сразу закрепила её письменно, пока зрители ещё возвращались домой. Если Маргарита промолчит до утра, у выдуманной истории появится несколько часов преимущества и сотни сочувствующих свидетелей.

Она сделала снимки публикации и комментариев, сохранила их в отдельную папку и только после этого заметила новое сообщение от Олега. Он писал без длинных вступлений: после церемонии Жанна попросила его подтвердить дальнейшую съёмку коллекции и согласиться с подписью, называющей её автором. Олег отказался и сообщил, что больше не работает с RITA. В конце он добавил, что видел, кто создавал вещи последние пять лет, и не намерен утверждать обратное ни ради денег, ни ради удобства.

Маргарита перечитала сообщение и ответила, что добралась домой и благодарна ему за прямоту. Она не просила публиковать заявления, передавать фотографии или занимать её сторону перед журналистами. Сейчас было достаточно знать, что хотя бы один человек увидел произошедшее и не согласился назвать ложь обычной частью рекламы. После отправки Маргарита положила телефон рядом с тетрадями, развернула первую на странице с тремя старыми платьями и начала собирать всё, что Жанна не успела закрыть за стеклянной дверью салона.

Глава 3. То, что осталось дома

К утру дождь перестал, но небо за кухонн