Там, где расцветут шрамы

Ксения Куприна

Там, где расцветут шрамы

Глава 1. Красный флаг

Лина запретила себе влюбляться в татуированных мужчин ровно через три месяца после того, как Макс выбил ей дверь. С тех пор игла в её руках стала не только инструментом, но и напоминанием: на чужих спинах она создаёт красоту, но внутри у неё — уродливые шрамы, которые никто не видит.

Игла вошла в кожу с тихим, влажным звуком — вж-ж-ж. Она вела рукой плавно, как учили в академии: не дрожать, не давить, доверять линии. Под её пальцами на бледной мужской лопатке рождался овал. Девушка делала мягкий, почти невесомый набросок, который через час превратится в стилизованный глаз, смотрящий сквозь геометрические грани. Татуировщица работала почти механически — клиент не отличался от десятков других, прошедших через её руки за этот год. Но мысли её блуждали далеко — в той комнате, где её ждал чистый холст.

— Терпимо? — спросила она, не поднимая глаз.

Клиент выдохнул сквозь зубы:

— Почти приятно. Думал, что будет хуже.

Мастер кивнула. Эти ответы она слышала уже сто раз. «Думал, будет больно», «А мне даже нравится», «Ты не представляешь, как я боялся». Один и тот же набор фраз у всех её клиентов, словно они скачали их с общего сервера. За три года работы в «Коже и Краске» она научилась отвечать коротко, профессионально, без улыбки.

— Скажите, если будет жечь. Отдохнём.

Голос её звучал ровно, даже холодно. За спиной клиенты называли Лину Снежной Королевой, но она не придавала этому значения. Себя она ощущала, скорее, Каем с застрявшим в глазу проклятым осколком зеркала тролля, пытающимся из четырёх букв сложить слово «счастье».

В воздухе смешались запахи антисептика, кофе и травяного чая, который вечно заваривала Наташа. Сейчас в динамиках играл тихий инди-рок, почти не мешающий ритму машинки: цук-цук-цук. Звук её личного метронома.

Через сорок минут татуировщица закончила. Она обработала кожу, наложила плёнку, продиктовала правила. Клиент ушёл довольный, оставив на стойке чаевые. Три тысячи рублей тут же перекочевали в копилку на краски. «Ещё полкоробки ультрамарина», — мысленно отметила Лина, записывая сеанс в журнал.

Колокольчик над дверью звякнул, и в салон шагнул новый посетитель.

На пороге стоял парень. Среднего роста, худощавый, но широкий в плечах. Он не походил на её обычных клиентов: накачанных байкеров, замученных менеджеров или юных бунтарей. Он сжимал в руке телефон. На лице застыла смесь растерянности и решимости. Парень явно не знал, куда себя деть. Мастер заметила это профессиональным взглядом: клиент-новичок. Опытные заходят уверенно, а этот мял в кармане ключи и переминался с ноги на ногу.

Из-под тонкой металлической оправы на неё смотрели серые, внимательные глаза. Его взгляд на мгновение задержался на ней — и она почувствовала, как что-то кольнуло внутри. Незнакомое. Острое, как кончик иглы.

Она стряхнула это ощущение.

— Здравствуйте, — сказала она ровно. — Записывались?

— Я звонил, — ответил посетитель, приблизившись. — Мне сказали, что можно подойти.

— Сегодня записи нет, — отрезала татуировщица. — Приходите завтра. Я посмотрю расписание.

Она уже отвернулась к журналу, но посетитель не уходил. Стоял, чуть склонив голову. Его тёмные волосы выглядели слегка растрёпанными, словно он только что снял наушники и забыл причесаться. Парень смотрел на неё с такой надеждой, что она едва не закатила глаза. Но что-то в его голосе заставило её промолчать.

— Понимаете, мне нужно сегодня. Это важно. У меня завтра встреча, и я хочу выглядеть... иначе.

— Иначе?

— Брутальнее, — выпалил он и, кажется, сам испугался этого слова. — Я хочу татуировку. Маленькую. Простую. Чтобы запястье...

Парень говорил слишком быстро, сбивался. Мастер видела, как он сжимает в кармане ключи. Она собиралась сказать ему, чтобы уходил. Устала, хотелось домой, к мольберту и линиям, которые никто не видит. Но что-то в его голосе — в том, как он произнёс «я хочу выглядеть иначе», — заставило её замереть.

— Подойдите, — сказала она.

Он приблизился, и Лина уловила запах мяты и озона после грозы. Странный контраст с запахом краски и антисептика, пропитавшим её одежду. Руки у него были длинные, с тонкими, клавишными пальцами. «Наверное, программист», — определила она.

— Покажите запястье, — коротко приказала татуировщица.

Парень поднял левую руку. Кожа светлая, чистая. Ни шрамов, ни родинок, кроме одной, крошечной, на внутренней стороне запястья. Её взгляд остановился на ней на мгновение, или чуть дольше.

— Я хочу шестигранник, — сказал он. — Геометрию.

— Шестигранники делают все, кому не лень, — отрезала татуировщица, беря его запястье в руки. — Скучно и банально.

Парень растерянно моргнул:

— Тогда... что вы предложите?

Она повернула его руку, провела пальцем по косточке и почувствовала дрожь его кожи под своими пальцами. Он замер и перестал дышать, словно её прикосновение вышибло из него воздух. Под пальцами билась неровная пульсация. Она была слишком быстрой, словно парень сюда только что прибежал.

— Если вы хотите «брутальности», то на простых линиях это не сработает. Вам нужна динамика. Дайте я набросаю.

Татуировщица отпустила его руку и взяла планшет. Она рисовала быстро, не глядя на клиента, но чувствовала его взгляд на своих пальцах, волосах, родинке над верхней губой. Она вдруг поняла: он смотрит именно туда. И ощутила под кожей жжение, словно туда было направлено невидимое увеличительное стекло.

Закончила эскиз, повернула экран к парню.

Он смотрел на переплетённые линии, уходящие в точку — и лицо его осветилось восхищённой улыбкой.

— Это красиво.

— Это просто. Десять минут, полторы тысячи. Если хотите — делаем.

— Хочу, — ответил он слишком быстро.

Девушка взглянула на парня и наткнулась на его взгляд. Серые глаза смотрели на неё так, будто он пытался разглядеть что-то на горизонте.

Она опустила взгляд.

— Проходите в кабинет. Снимайте куртку.

Он остался в простой футболке. Включив машинку, она заметила, как он напряг плечи и стиснул зубы.

— Это ваша первая? — спросила татуировщица.

— Первая, — признался парень.

— Я так и поняла.

Она взяла его за руку — и клиент снова замер. Дыхание сбилось. Он посмотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую чёрточку.

— Больно будет? — спросил он почти детским голосом.

— Терпимо, — сказала она и улыбнулась. Впервые за день. Не понимая, почему.

Парень улыбнулся в ответ, прямо глядя ей в глаза. И она быстро отвела их от его лица.

Игла коснулась его запястья. Он вздрогнул, но промолчал.

Она погрузилась в работу, стараясь ни о чём больше не думать. Клиент сидел неподвижно, глядя на её руки. Его взгляд просачивался сквозь её холод, как нагретая солнцем вода сквозь трещину. В тишине тату-салона слышалось только жужжание машинки и её собственное сердце, которое билось необычно быстро.

Через полчаса она закончила. Парень посмотрел на своё запястье и выдохнул:

— Это идеально. Я даже не думал, что так можно.

Она обработала татуировку, наложила плёнку, продиктовала правила. Клиент слушал внимательно, повторял за ней, словно старался заучить всё наизусть.

— Я запишу ваш номер, — сказал он в конце. — Если что-то пойдёт не так.

Она продиктовала цифры, хотя и чувствовала, что, возможно, совершает самый глупый поступок в своей жизни.

Парень оставил чаевые — много, даже слишком много для такой несложной работы — и направился к выходу.

— Я приду ещё, — бросил он через плечо. — Если Вы не против.

Она пожала плечами. Он улыбнулся и вышел.

Лина осталась одна. Она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение: родинка над губой, серые глаза, усталое лицо. Провела пальцами по тому месту, где на планшете остался её эскиз для этого странного клиента.

Телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера. Она открыла его.

«Ты не спросила, как меня зовут. Но я запомнил твою родинку. И твой взгляд. Я вернусь через три дня. Ты будешь меня ждать?»

Она на секунду замерла, как и её сердце. Хотела удалить сообщение. Забыть этого странного клиента в очках, как забывала всех остальных. Но пальцы дрожали. И где-то в уголках губ ещё теплилась та самая улыбка, которую она не позволяла себе уже много месяцев.

Она будет его ждать.

И это был красный флаг.

Глава 2. Второй сеанс

Прошла неделя. Время тянулось, как в школе, когда ты ждёшь звонка. Того, который для учителя.

Лина успела сделать четырёх клиентов, поругаться с соседом, которому приспичило повесить на стену полку после одиннадцати вечера, и дважды солгать маме по телефону. Она говорила, что «всё хорошо», что «картина почти готова», что «скоро пришлёт фотографии». Она врала легко, потому что привыкла. Потому что правда была слишком страшной. Она не могла написать ни одной линии на чистом холсте, который немым упрёком стоял у окна, белый, как саван, и пустой, как её жизнь. И она ненавидела этот холст так же сильно, как ненавидела свою слабость.

В понедельник она пришла в салон с головной болью и раздражением. Первый клиент отменился, второй опаздывал, Наташа уехала за расходниками. Лина стояла за стойкой, перебирая эскизы, и чувствовала, как тишина давит на плечи.

Раздался звук колокольчика на входной двери, и Лина подняла глаза. И мир перестал существовать.

Он стоял на пороге. Тот самый парень. В серой худи, с влажными от дождя волосами. Он улыбнулся, чуть смущённо, и, зайдя, поставил бумажный стаканчик с кофе на стойку перед ней. Она заметила, как его пальцы на мгновение задержались на стаканчике, будто он не хотел отпускать его. В другой руке он держал пакет, из которого выглядывал край круассана. Запотевшие очки и сбивчивое дыхание выдавали, что он торопился, возможно, даже бежал.

— Я подумал, вам пригодится кофе с круассаном. Вы в прошлый раз выглядели уставшей.

Его голос звучал мягко, почти на грани шёпота, и Лина, почувствовав его вибрацию в груди, застыла на месте. Сердце забилось чуть быстрее. «Ничего особенного, — сказала она себе. — Просто клиент. Просто кофе. Просто утро». Она запрещала себе это чувство, пыталась его прогнать, но оно снова вернулось. Тёплое. Опасное, как бандит за углом.

— Записывались? — спросила она ровно, натягивая на лицо холодную маску.

— Нет, — ответил он. — Я пришёл поблагодарить. И ещё кое о чём попросить.

Она ждала. Он молчал, чуть улыбаясь, и в этой паузе было что-то такое, от чего она почувствовала, что у неё пересыхает горло.

— Что именно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, безразлично.

— Вторую татуировку, — сказал он просто. — Если вы не против. Мне нужна серия. И, кажется, только вы можете сделать её правильно.

Она моргнула. Это был лучший клиент — постоянный, платёжеспособный, готовый на серию. Но именно поэтому она должна была сказать «нет». Потому что он уже начал ей нравиться. Потому что внутри неё поднималось то самое, что она запретила себе три года назад. То, что она научилась не замечать, не слышать, не чувствовать. Но слова будто испарились, оставив только тишину.

Вместо этого она, не удержавшись, взяла стаканчик, пригубила и закрыла глаза на долю секунды. Ванильный латте, горячий, с молочной пеной. Как он угадал? Она никогда не говорила ему, что любит именно такой.

— Вы хотите вписать её в первую, сделать композицию? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал профессионально, а не взволнованно.

— Да, — сказал он. — Что-то живое. Я хочу, чтобы это был не просто рисунок, а история.

— Расскажите подробнее, — сказала она, и голос её стал мягче.

Он задумался. Снял очки, потёр переносицу. И в этом жесте было что-то трогательное, почти детское.

— Мне кажется, любой код — это как рисунок. Есть логика, структура. Но есть и душа. Я хочу, чтобы моя татуировка была как код с душой.

Она смотрела на него и вдруг поняла: он ищет не картинку. Он ищет отражение. И он уже видел его — в ней, в её эскизах, в том, как она держит карандаш. Не татуировщицу, не девочку, которая врёт маме. А её саму. Ту, которую она прятала так долго, что сама почти забыла.

— Я попробую, — сказала она, доставая планшет.

Лина начала рисовать. Быстро, уверенно, с той страстью, которую она прятала от всех. Ветви, переплетающиеся в сложный узор, уходящие вверх. Она вплетала в них тонкие линии, напоминающие схемы и алгоритмы.

Он сидел рядом, молчал, но она чувствовала его взгляд. Он не просто смотрел, а изучал. Его взгляд скользил по её пальцам, сжимающим карандаш. По родинке над губой, на которой он задерживался, будто пытаясь понять, как работает чей-то сложный код. По её лицу, которое Лина пыталась скрыть за маской профессионального спокойствия.

Это и раздражало, и пугало. Потому что никто не смотрел на неё так. Клиенты смотрели на эскизы, на тату, на отражение в зеркале. А он — на неё. Словно она была тайной, которую он стремился разгадать.

Лина хотела сказать ему: «Отвернись». Или: «Что ты там видишь?» Или хотя бы: «Не надо». Но она промолчала. Она боялась того, что её голос откроет ему то, что она так старательно скрывала от всех.

Через двадцать минут она повернула планшет к нему.

— Готово.

Он смотрел так долго, что она начала нервничать. Лина ждала. Секунду. Две. Десять. Парень молчал, склонив голову, рассматривая линии, которые она набросала. Его взгляд скользил по узору медленно, почти медитативно. Она не могла понять: это восхищение или просто вежливость? Ей хотелось выхватить у него планшет, сказать: «Я переделаю», «Я могу лучше», «Забудьте, это был просто набросок». Но она сжала пальцы в кулак и заставила себя стоять неподвижно. В груди колотилось что-то липкое и тревожное. Она боялась, что он скажет: «Нет, не то». Боялась, что он разочаруется. Боялась, что он увидит в её рисунке то, чего она сама не хотела показывать.

Он поднял глаза и улыбнулся так, будто она сказала ему что-то важное.

— Это идеально, — выдохнул он. — Вы меня не знаете, но Вы нарисовали меня.

Она не могла подобрать слова для ответа. Это был первый раз, когда Лина рисовала так честно.

— Сеанс займёт часа два, — сказала она, пряча планшет. — Вы свободны?

— Сегодня, завтра, послезавтра, — выпалил он и тут же смутился. — Я свободен. Фриланс.

Она почувствовала, как что-то дрогнуло у неё внутри. В груди, в уголках губ, в напряжении плеч, которые она пыталась держать прямыми. Она захотела расслабиться — и тут же испугалась этого желания.

Она опустила глаза, сжала губы, чтобы они не выдали её. На секунду ей показалось, что она сейчас улыбнётся — по-настоящему, открыто, как она не улыбалась никому уже очень давно. Она почти позволила себе это. Почти.

А потом Лина вспомнила: нельзя. Не ему. Не сейчас. Не такому. И подавила улыбку.

— Проходите в кабинет, — сказала она и первой пошла вперёд, не оборачиваясь.

Они снова сидели в комнате, освещённой жёлтой лампой. Лина обработала его руку, перенесла эскиз. Клиент сидел и смотрел, как она готовит краски. Она чувствовала его взгляд на своих руках, когда открывала баночки, смешивала чёрный с каплей воды, набирала чернила в колпачок. Обычно она делала это на автомате — но сейчас каждое движение стало отчётливым, чуть замедленным, будто она боялась ошибиться под его наблюдением.

Она уловила его запах — чистый, как после дождя. И поймала себя на том, что он ей нравится. Это было лишним. Это было опасно.

Она старалась не поднимать глаз. Сосредоточилась на иглах, на стерильных салфетках, на том, чтобы всё было идеально. Но его молчание давило на плечи мягко, почти невесомо. Он не отводил взгляда. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. И именно эта безмятежность выбивала её из равновесия.

В салоне играла тихая музыка, пахло антисептиком и его одеждой — свежей, чистой, без табака или духов.

— Как вас зовут? — спросил он внезапно.

— Что?

— Имя. Я не спросил в прошлый раз.

Она привыкла быть «мастером», «девушкой за стойкой». Никто не спрашивал её имя. А он спросил.

— Лина, — сказала она. — Ангелина, если полностью. Но я предпочитаю Лину.

— Ангелина, — повторил он, словно оценивая звучание её имени. — Красиво.

— Не говорите так, — отрезала она. — Я не выбирала его.

Он улыбнулся. Не насмешливо, не снисходительно. Мягко. Будто она сказала что-то забавное и трогательное одновременно. И от этой улыбки вдруг стало трудно дышать. Лина ждала, что он начнёт спорить, оправдываться, объяснять, что имел в виду. Но парень просто смотрел на неё с этим тёплым, немного смущённым выражением, которое заставляло её чувствовать себя неловко. Слишком заметно. Она отвела глаза. Вернулась к иглам, к чернилам, к отработанным до автоматизма движениям, которые не требовали мыслей. И тихо выдохнула, когда он сказал:

— Я Артём.

— Я знаю, — ответила она, уже беря машинку. — Я запомнила.

Игла коснулась его кожи. Он вздрогнул, но промолчал.

Она работала молча, но он заговорил снова:

— Почему вы выбрали тату?

— Я не выбирала, — сказала она. — Так сложилось. Выживание.

— Это тяжело, — сказал он тихо.

— Это работа, — отрезала она. — Как у всех.

Он замолчал на минуту, потом сказал:

— Я тоже не сразу нашёл себя. Родители хотели, чтобы я стал хирургом. А я сел за компьютер и понял, что код — это мой язык. Они до сих пор надеются, что я одумаюсь.

— Вы не похожи на ботаника, — сказала она.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Вы умеете говорить красиво, — сказала она и захотела взять свои слова обратно.

Он улыбнулся.

— Это комплимент.

— Это наблюдение, — поправила она.

Лина работала в тишине. Внезапно она почувствовала, что Артём смотрит на неё. Не просто мельком, не случайно, а пристально, изучающе. Она ощущала его взгляд на руках, сжимающих машинку. На своём лице, сосредоточенном на рисунке. Под его пристальным взглядом кожа рядом с родинкой над губой, казалось, горела, словно на неё было направлено невидимое увеличительное стекло.

Ей захотелось укрыться, спрятать лицо, сказать что-то резкое, чтобы он отвёл глаза. Внутри всё сжалось от неловкости и злости на саму себя: почему она замечает это? Почему ей не всё равно?

Она подняла на него взгляд и встретила его глаза. Серые. Внимательные. Тёплые. На секунду ей показалось, что он видит больше, чем она готова показать.

— Не смотрите на меня, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Смотрите на стену.

Артём не обиделся. Не усмехнулся. Просто опустил глаза и послушно перевёл взгляд на стену перед собой. И это почему-то задело её сильнее, чем если бы он возразил. Он сделал это так спокойно, так естественно, будто её слова были для него законом. Она чувствовала себя одновременно и хозяйкой положения, и раздражённой тем, что он так легко подчинился.

Она вздохнула, возвращаясь к работе. Теперь он смотрел на стену, но она всё равно чувствовала его внимание, как лёгкое тепло, которое она не могла прогнать.

Прошёл час. Потом второй. Лина работала, сосредоточившись на тенях и переходах, погружаясь в ритм машинки, и не сразу заметила, что он перестал дышать тем нервным, поверхностным дыханием, которым дышат все новички. Дыхание стало глубже, ровнее. Плечи опустились. Артём перестал следить за её движениями и просто отдался процессу. Он задремал.

Лина опустила машинку, замерла на мгновение. Она смотрела на его лицо, на приоткрытые губы, на руку, покоящуюся на подлокотнике без малейшего напряжения. Он доверял ей. С её иглой в его руке, с её рисунком на его коже. Он не боялся, что она ошибётся, не контролировал каждое её движение, не шептал: «Осторожнее». Артём просто заснул. Как будто она была не татуировщицей, а кем-то, кто не может причинить ему боль.

Её ударило в грудь воспоминание. Макс сидел в том же кресле, сжав челюсти, и каждые две минуты требовал: «Не сломай», «Ты всё испортишь», «Не нажимай слишком сильно». Он дёргался при каждом прикосновении иглы, как будто она делала это специально, чтобы причинить ему боль. И он смотрел на неё не с доверием, а с подозрением, будто она могла намеренно изуродовать его кожу. И он всегда проверял её работу, придирчиво, словно искал ошибку.

А этот — спит. Ему даже не приходило в голову сомневаться. Артём знал её имя всего пару часов. Он доверял ей, почти ничего не зная о ней. О её прошлом, о её страхах, о том, что она скрывает под маской. Доверял безоговорочно, без вопросов.

Она смотрела на него, и была одновременно удивлена и растрогана. Она хотела коснуться его плеча, разбудить, сказать: «Ты не должен мне доверять». Но вместо этого она снова взяла машинку и продолжила работать — ещё аккуратнее, ещё медленнее, чтобы не разбудить его, чтобы он мог оставаться в этом сне как можно дольше. Она не знала, почему ей так важно, чтобы он спал. Но знала, что этот момент она запомнит надолго.

Мастер закончила, обработала тату, наложила плёнку. Она взглянула на часы и удивилась, что прошло уже более двух часов, и коснулась плеча клиента.

— Артём, проснитесь. Готово.

Он открыл глаза и сразу улыбнулся. Не сонно, не растерянно, а легко, тепло, так, будто она была частью сна, и он рад тому, что она всё ещё здесь. Будто, пробуждаясь, он уже знал, что она будет стоять перед ним, и теперь просто убедился, что это правда.

Лина растерялась. На секунду ей показалось, что Артём видит её не такой, как все. Не татуировщицей, не холодной мастерицей. А той, которой она была в его сне. Той, которой она не была в реальности так невыносимо долго.

— Уже? — спросил он, и его голос звучал так, будто он не хотел просыпаться.

— Уже, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Посмотрите.

Он посмотрел на руку. Узор был идеальным — ветви, уходящие вверх, переплетающиеся с тонкими линиями, похожими на код.

— Это невероятно, — сказал он с восхищением в голосе. — Вы гений, Лина.

— Это работа, — ответила она, как мантру повторяя себе эти слова.

— Нет, — возразил он. — Это искусство.

Артём заплатил, оставил чаевые, переписал её номер. И ушёл.

Но перед дверью он остановился. Не обернулся резко, нет. Просто замер на мгновение, сжав пальцами край косяка, будто собирался с мыслями. А потом медленно повернул голову и посмотрел на неё.

Лина не успела отвести взгляд. Артём уловил тот момент, когда она смотрела на него не как на клиента, не как на очередного парня с татуировкой. А как на человека, который вошёл в её салон и что-то изменил. Не в салоне, а в ней самой.

Артём посмотрел на неё так, будто хотел запомнить эту секунду. Будто она была не просто мастером в тату-салоне, а частью чего-то большего. В его взгляде не было наглости, не было вызова. Только лёгкая, тёплая решимость, оглушившая её сильнее любых слов. Он видел то, чего не видели другие. За ледяной маской и профессиональной холодностью он разглядел её. Ту девушку, которую она прятала так долго, что сама почти забыла, как она выглядит. И это было страшнее любого признания.

Колокольчик оповестил о том, что Артём, выходя, закрыл за собой дверь.

Лина осталась одна. Она медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками и сделала глубокий, тяжелый вдох. Она поймала себя на том, что принюхивается к воздуху, который он оставил после себя — свежий, как дождь. Тишина салона внезапно стала слишком громкой. Она слышала собственное сердце — слишком быстро, слишком громко для человека, который должен был оставаться холодным.

В голове проносились обрывки его взгляда, его голоса, его улыбки. Каждая деталь впивалась в неё, как навязчивый образ, который невозможно вытравить.

«Ты же знаешь, что это неправильно, — шепнул ей внутренний голос. — Ты знаешь, что он — один из них. Что он уйдёт. Что он обманет. Что ты снова останешься с разбитым сердцем и кучей пустых обещаний. Ты же помнишь, как это было».

Она стиснула зубы, сжала руки в кулаки. Но внутри неё, глубоко-глубоко, шевелилось что-то другое. Что-то, что не хотело слушать голос разума. Что-то, что ждало его возвращения.

«Он вернётся», — прошептала она себе, и в этом шепоте не было вопроса. Только тихая, опасная уверенность.

И это пугало её сильнее, чем она была готова признаться даже себе.

Она предвидела: она будет ждать.

И это было красным флагом. Самым ярким, самым опасным из всех.

А она всё равно будет ждать.

Лина уже собиралась домой, когда в дверь постучали. Не открыли дверь со звоном колокольчика, а именно постучали, коротко и уверенно.

Лина открыла. На пороге стоял Артём. Он был бледен, и в руках у него был свёрнутый в трубку лист бумаги.

— Простите, — сказал он, и голос его дрожал. — Я должен был показать вам это.