Третье окно слева. Прямиком из Междумирья.

— Кэп.

— М?

— Ты с морем разговариваешь?

— Нет, — сказал капитан. — Я с морем медитирую. Это другое.

— А мне послышалось...

— Тебе послышалось.

Старпом помолчал, переваривая. Потом, видимо, решил, что если уж капитан медитирует, то и он имеет на это право.

— А можно я тоже? — спросил он. — Помедитирую? На море?

— Медитируй. Море общее.

И они стояли вдвоём — два пирата, один пожилой и видавший виды, второй просто видавший виды, — и смотрели, как солнце медленно тонет в океане. И оба думали об одном и том же: что у них нет рома, нет добычи, нет ветра, но есть это. Закат. Тишина. И то странное, щемящее чувство, которое капитан назвал декадансом, а старпом назвал «ну такое, когда вроде грустно, а вроде и нормально».

Вампир в это время сидел у окна.

Окно выходило на железную дорогу. Закат заливал пути оранжевым, рельсы блестели, как серебро, и вампир, глядя на них, думал о своей ложке. О той самой. О серебряной, скрипучей, вечно недовольной. Которая говорила ему, что бергамот — это мещанство, и он возражал, и она вздыхала, и этот вздох был для него дороже, чем все серенады мира.

— Ты найдёшься, — сказал вампир окну.

Окно не ответило. Окна вообще редко отвечают. Но вампир знал: она слышит. Где-то там — может, на полу в морге, может, под откосом у путей, может, в кармане чужого плаща — она слышит. И ждёт. И когда они встретятся, первое, что она скажет, будет: «Опять бергамот?». И он ответит: «Да». И всё встанет на свои места.

Он налил себе чай. Без ложки, просто так — макнул пакетик, как обычный смертный. Чай был невкусным, но цвет у него был правильный. Бергамотовый. Закатный.

— За тебя, — сказал вампир и поднял чашку к окну. — Где бы ты ни была.

И тут — он мог бы поклясться, хотя вампиры не клянутся, — где-то вдалеке, за полем, за путями, за станцией, раздался едва слышный звон. Серебряный. Ложечный. Как будто кто-то маленький и храбрый сказал: «Я здесь».

Вампир улыбнулся. Впервые за месяц.

Артём в это время сидел на перроне Мухосранска.

Он только что проводил обратный рейс. Бабушки уехали, оставив после себя шлейф из пирожков, вопросов «почему вы не женаты» и одного потерянного носового платка, который Артём подобрал и повесил на фонарный столб — вдруг вернутся. Теперь платформа была пуста, и только луна, большая и жёлтая, вставала над кривыми крышами.

— Ты моё всё, — сказал Артём Мухосранску.

Город не ответил. Но одна из лампочек на столбе мигнула. Артём решил, что это «да».

Рядом, на соседнем ящике из-под каких-то станционных причиндалов, сидел бармен Коля. Он вышел из вагона-ресторана подышать и заодно пофилософствовать. Философия была его побочным эффектом — как икота, только хуже.

— Ты с городом разговариваешь, — заметил Коля.

— Нет. Я с городом молчу. Это другое.

— Понимаю, — сказал Коля. — Молчание — это высшая форма диалога. Я три года молчал с бывшей. Она думала, что я тихий. А я в уме спорил с ней о рецепте борща.

— И кто победил? — спросил Артём.

— Скалка, — сказал Коля. — Скалка всегда побеждает.

Они помолчали, глядя на луну. Потом Коля спросил:

— Ты правда любишь этот город? Он же кривой.

— Он не кривой, — сказал Артём. — Он индивидуальный. У него характер. Он как старый термос: снаружи потёртый, внутри горячий.

— Это ты красиво сказал, — признал Коля. — Прямо как я.

— Не льсти себе.

— А я и не себе. Я термосу. Он у меня тоже старый.

И они засмеялись — тихо, чтобы не разбудить спящий Мухосранск. А Мухосранск и не думал спать. Он слушал. И, кажется, улыбался всеми своими кривыми окнами.

Митатрон наверху видел всё это. Видел пиратов на море, вампира у окна, Артёма на перроне. И чувствовал, как между ними, поверх расстояний и реальностей, пробегает что-то вроде тока. Не магия. Не чудо. Просто — связь. Та самая, которая возникает, когда несколько одиноких существ одновременно смотрят в одну и ту же пустоту и любят её.

— Странные они, — сказал Митатрон. — У каждого есть что-то, на что он смотрит. Море. Окно. Город. А у меня...

Он оглянулся на Небесные Врата. Врата были закрыты. Контора гудела отчётами. Вечность лежала впереди, ровная и бесконечная, как расписание поездов.

— У меня — вы, — сказал Митатрон, обращаясь ко всем четверым сразу, хотя четверо его не слышали. — Вы — моё море. Моё окно. Мой Мухосранск. Я на вас смотрю. И это, кажется, любовь.

В канцелярии пискнул сигнал: кому-то внизу потребовалось маленькое чудо. Митатрон вздохнула — нет, не вздохнула, бессмертным не положено, — просто расправила крылья и пошла оформлять.

А внизу закат догорел. Наступила ночь. И четверо — капитан, вампир, Артём и Митатрон — уснули каждый в своей пустоте, даже не подозревая, что они давно уже не одни. Что они — чей-то пейзаж. Чья-то тишина. Чьё-то море.

И что где-то под полом морга серебряная ложечка тоже засыпает, уткнувшись в пыль, и видит во сне бергамотовый закат.

Конец дня. Начало декаданса. Продолжение следует.

4. ДОРОГОЙ ДНЕВНИК

Дорогой дневник.

Сегодня ночью я снова разговаривал с пустотой. Не в том смысле, в каком это делают сумасшедшие, — нет, я сидел в хвостовом вагоне, где никто не ездит, и смотрел, как за окном проплывают тёмные полустанки. Поезд шёл медленно, будто тоже устал, и колёса выстукивали что-то вроде «не-спе-ши, не-спе-ши». Я и не спешил.

Рейс был ночной, из тех, что называют «собачьим»: пустые вагоны, редкие пассажиры, спящие в обнимку с сумками, и запах хлорки, смешанный с чьим-то перегаром. Я разбудил одного мужика на его станции, он долго тёр лицо, спрашивал, где мы, будто не верил, что уже приехали. Потом вышел в темноту и исчез. Я смотрел ему вслед и думал: вот так и уходят люди — в темноту, даже не оглянувшись.

Дорогой дневник, я часто думаю о том, что мой разум похож на этот поезд. Только вагоны в нём не для пассажиров, а для воспоминаний. Есть вагон детства — там всегда горит тусклый свет, и пахнет бабушкиными пирогами, но дверь заколочена, потому что внутри слишком много того, что я не хочу трогать. Есть вагон юности — там шумно, накурено, и все разговоры о чём-то важном, но если зайти, то сразу наваливается тоска по тем временам, когда я ещё верил, что всё будет хорошо. Есть вагон ошибок — он самый длинный, я его ненавижу, но поезд без него не поедет.

Сегодня я прошёлся по этому составу. Не физически, конечно, — я сидел в хвосте, пил остывший чай из крышки термоса и перебирал в голове свои станции. Начал с самой дальней: мне лет семь, я стою у окна в деревне у деда, и за окном идёт дождь, а дед говорит: «Смотри, как моет землю. Хорошо». Я тогда не понимал, что в этом хорошего, а теперь понимаю: дождь смывает всё, даже то, что не хочется помнить.

Потом перескочил в юность — первая работа, первый начальник, который орал так, что у меня до сих пор иногда звенит в ушах. Я тогда мечтал убежать куда-нибудь далеко, в другой город, где меня никто не знает. Убежал. Но поезд разума не обманешь: он всё равно возит меня по старым маршрутам.

Дорогой дневник, ты, наверное, спросишь, зачем я пишу тебе всё это. Отвечу: потому что больше некому. Люди вокруг есть, но они все куда-то спешат, и им не до моих вагонов. А ты — другое дело. Ты молчишь, но я знаю, что ты слушаешь. Ты, как этот пустой поезд, принимаешь меня любым.

Я тут подумал: а ведь у каждого человека есть такой состав. И мы все едем в нём, не зная, куда прибудем. У кого-то вагоны набиты счастьем, у кого-то — пустотой. У меня, видимо, микс. Но я не жалуюсь. Мне нравится моя работа: она даёт время подумать, помолчать, посмотреть в окно и увидеть в тёмном стекле своё отражение.

Иногда кажется, что там, за стеклом, не ночь, а другой мир. Более честный. Там нет фальши, нет спешки, нет людей, которые делают вид, что им хорошо. Там только рельсы, уходящие в темноту, и редкие огни, похожие на чьи-то забытые надежды.

Я сидел и думал: вот я, проводник, везу чужие судьбы. А кто везёт мою? Наверное, этот же поезд. Круговой маршрут, без конечной. Впрочем, конечная есть, но о ней лучше не думать. Всё равно приедем.

Дорогой дневник, я сегодня снова не спал. Смена закончилась в шесть утра, я сдал вагон, расписался в журнале и пошёл домой через депо. Утро было серое, как старая простыня. Я шагал мимо спящих составов, и они казались мне огромными мёртвыми зверями, которые днём оживут и побегут по своим делам. А я — погонщик этих зверей. Или их слуга. Кто знает.

Дома я не стал есть, просто лёг и закрыл глаза. Но перед этим сел за стол и написал тебе. Потому что боялся, что завтра забуду, о чём думал. А мысль, которую не записал, исчезает, как станция за окном.

Знаешь, что самое странное? Мне нравится моё одиночество. Я с ним сросся, как старый шрам. Оно не болит, но я всегда знаю, что оно есть. И когда я иду по пустому вагону, протираю поручни, проверяю билеты у тех, кто спит, я чувствую себя почти счастливым. Потому что в эти минуты я не должен никому. Даже себе.

Дорогой дневник, прости, если всё это слишком мрачно. Просто ночь, пустой поезд и тишина — лучшие рассказчики. Они нашептали мне всё это, а я, как дурак, записал.

Пойду спать. Завтра снова рейс. И снова вагоны, станции, чужие судьбы. А потом я снова вернусь к тебе и расскажу, что увидел в окне.

Спокойной ночи, дорогой дневник. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. Например, море. Или лес. Или просто тишина.

Твой Артём.

РА