Исходный код

Кас Ант

Исходный код

ЧАСТЬ I ПОБЕГ ИЗ СИСТЕМЫ

Глава 1 Протокол «Пустота». Свидетель

Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была плотной, ватной субстанцией, обладающей собственным, почти физическим весом. Казалось, воздух в недрах мегакорпорации «Система» за ночь затвердел, превратился в прозрачный гель; он давил на плечи невидимой плитой, сгибая позвоночник, заставляя легкие работать с усилием, проталкивая кислород сквозь эту вязкость.

В этом месте время давно перестало измеряться привычным движением солнца по небосводу. Здесь не было рассветов и закатов, только бесконечный цикл искусственного освещения. Время здесь текло вязким холодным сиропом, подчиняясь лишь мерному, сводящему с ума низкочастотному гулу серверных ферм. Этот звук – ум-м-м-м – проникал даже сквозь кости, становясь новым ритмом сердцебиения.

Мой монитор гаснет ровно в 21:00, погружая капсулу в абсолютный мрак. Но просыпаюсь я всегда раньше – в шесть утра, ровно за два часа до пронзительного воя общей сирены. Это моя маленькая тайна, мой личный бунт. Привычка, которую из меня не смогли выбить ни химические транквилизаторы, подавляющие волю, ни электричество, сжигающее нейронные связи.

В лесу закон прост: если ты спишь, когда встает солнце, ты становишься завтраком. Этот инстинкт въелся глубже, чем протоколы корпорации.

Я открываю глаза, несколько секунд бессмысленно уставившись в темный, идеально гладкий пластик потолка. Первое, что я делаю – медленно, как змея, сползаю с жесткой казенной койки на пол. Покрытие ледяное, полимер вытягивает тепло из босых ног за секунду, но мне это нравится. Этот резкий холод – единственное честное ощущение в мире фальшивого комфорта. Он напоминает мне, что я все еще живая, что мое тело способно чувствовать боль и температуру.

Я знаю слепые зоны камеры наблюдения. Объектив висит под потолком, сканируя комнату красным глазом, но у него есть крошечный изъян – треугольник густой тени в дальнем углу, сразу за выступом санитарного блока. Я вжимаюсь туда спиной, чувствуя холод стены лопатками, и мое тело начинает двигаться.

Это не механическая зарядка дронов, которые на плацу машут руками по счету «раз-два», синхронно поворачивая головы. Нет. Это звериная разминка.

Я закрываю глаза и представляю лес. Я опускаюсь на четвереньки. Медленно выгибаю спину, чувствуя, как каждый позвонок встает на место с тихим сухим хрустом. Тянусь руками вперед, цепляясь пальцами за гладкий пол, словно это влажный мох или грубая кора дерева. Мышцы под тонкой кожей переливаются, натягиваются, как тетива. Я делаю глубокий вдох – не спертым воздухом вентиляции, а воображаемым ветром, пахнущим хвоей и сыростью.

Затем наступает самая ненавистная часть утра. Очистка.

Душевой отсек стерилен до тошноты. Белый кафель, белый свет, белая сантехника. Я встаю под распылитель. Вода здесь ненастоящая. На дисплее написано: «Рециркулированная жидкость с добавлением обеззараживающих агентов класса А». Она пахнет хлоркой, мертвым металлом и чем-то сладковатым, химическим.

Жидкость скользкая, маслянистая. Она не смывает грязь, а словно покрывает тело тончайшей пленкой, запечатывая поры. Моя кожа начинает гореть от самой структуры этой воды, отторгая её.

Я хватаю жесткую синтетическую губку и начинаю тереть себя. Яростно. До красноты, почти до крови, сдирая верхний слой эпидермиса, пытаясь смыть с себя этот липкий запах «Системы».

– Смойся, смойся, исчезни, – шепчу я, глядя, как розоватая пена уходит в слив.

Я ненавижу эту чистоту. Я физически скучаю по настоящей грязи. По жирному чернозему, который забивается под ногти, по запаху прелой осенней листвы, по речной тине, даже по едкому, мускусному духу медвежьего пота. Там была жизнь, бурлящая, гниющая, рождающаяся. А здесь – отмытая до блеска, пастеризованная смерть.

Выйдя из душа, дрожа от отвращения и холода, я надеваю «базовый слой». Черные обтягивающие штаны и кофта – единственное, что я отвоевала у Системы. Это особым мембранный полимер без швов, почти лишенный веса. Он плотно облегает тело, становясь второй кожей, но не давит, а защищает, сохраняя мое тепло внутри. Только эта гладкая искусственная скорлупа спасает меня от соприкосновения с миром, который ощущается шершавым, как наждачная бумага.

В стерильной камере, где всё квадратное, блеклое и предсказуемое, мой черный силуэт в зеркале кажется кляксой. Ошибкой в безупречном белом коде. Сбоем программы.

Я смотрю на свое отражение в темном пластике стены. Волосы цвета ночного океана подстрижены по плечи, но они всегда распущены. Это мое главное нарушение внешнего протокола, за которое меня штрафуют, но выбора нет. Я физически не выношу давления на голову. Любая резинка, любой зажим вызывают невыносимую мигрень – это фантомная боль, эхо того дня «калибровки», когда мой череп сжимали титановые тиски электродов, выжигая память. Кожа помнит насилие и не терпит новых оков.

Столовая встретила меня гулом тысячи голосов и белым, беспощадным хирургическим светом. Огромный зал, похожий на ангар. Тысячи людей в одинаковых серых робах сидели за длинными столами, методично, как роботы, поглощая питательную пасту. Ложки стучали о металлические миски в едином ритме – звяк, звяк, звяк.

Я шла к дальнему столу, чувствуя на себе взгляды. Мой черный костюм резал глаз на фоне этой серой биомассы. Люди – если их можно так назвать после обработки – инстинктивно отодвигались. Вокруг меня образовывался вакуум. Они чувствовали исходящий от меня запах опасности, запах хищника, который случайно оказался в загоне для овец.

Я села на край скамьи. Напротив меня оказался дрон с нашивкой «4-12». Пустые, водянистые глаза, лишенные мысли, рот вечно приоткрыт в полуулыбке блаженного идиота.

– Сегодня смесь со вкусом курицы, номер 7-49, – вдруг сказал он скрипучим, механическим голосом, указывая ложкой на серую жижу в своей тарелке.

Я замерла, не донеся ложку до рта. Медленно подняла тяжелый взгляд.

– Это не курица, – тихо, но отчетливо произнесла я, глядя ему прямо в расширенные зрачки. – Это переработанный протеин из личинок насекомых и сине-зеленых водорослей. Здесь нет курицы.

– Вкусно, – с тупым упрямством настаивал он. Улыбка стала шире – дрожащей, жалкой и пугающей. – Система заботится о нас. Система дает нам лучшее.

Меня накрыла волна ярости. Животной, горячей, поднимающейся из желудка к горлу. Мне захотелось перепрыгнуть через стол и вцепиться ему в глотку, чтобы стереть эту приклеенную улыбку.

– Ешь молча, – прорычала я. Это была не фигура речи. Из моей гортани вырвался настоящий, низкий, вибрирующий рык – звук, который не должен издавать человек.

Дрон побледнел, его улыбка сползла, сменившись гримасой ужаса. Он уронил ложку с громким звоном и, подхватив поднос, поспешно сбежал на другой конец стола, подальше от «ненормальной».

Вокруг меня снова воцарилась тишина. Идеальная, мертвая тишина, в которой я слышала только стук собственной крови в висках.

Глава 2 Калибровка

Это было в самом начале. Сразу после того, как меня, оглушенную и рычащую, вытащили из-под туши мертвой Медведицы. В тот момент я еще не знала, что тишина может быть опаснее звериного рыка, а стерильность – страшнее грязи.

Меня привезли в Сектор коррекции. Я помню этот переход: из живого, пахнущего хвоей и кровью леса – в вакуум.

Белая комната. Абсолютно, невыносимо белая. Стены, сливающиеся с полом, потолок, давящий своей идеальностью. Свет здесь никогда не гас. Он лился отовсюду, бестеневой и холодный, выжигая сетчатку, не давая спрятаться даже внутри собственных век. Здесь не было углов, не было теней, не было времени.

Куратор Маркус тогда выглядел почти так же, как и сейчас. Казалось, время просто обтекало его стороной, не решаясь коснуться этого застывшего в вечной мерзлоте лица. Но тогда, в первые дни, он смотрел на меня иначе. Не как на ошибку в коде, а как на редкий, грязный алмаз, который ему не терпелось огранить.

Он стоял надо мной – высокий, безупречный в своем сером кителе. Он медленно обошел стул, на котором я сидела, прикованная широкими кожаными ремнями. Я чувствовала его взгляд на своей шее, на плечах, на разорванной одежде. Этот взгляд был физически ощутимым, липким, изучающим. Он раздевал не тело, он пытался заглянуть под кожу.

– Дикарка… – протянул он с едва уловимой усмешкой, останавливаясь напротив. – Ты пахнешь мокрой псиной и гнилью, 7-49. Неужели тебе самой не противно?

Он наклонился ко мне, нарушая все границы личного пространства. Его лицо оказалось пугающе близко. Я видела его идеальные поры, его водянистые, ничего не выражающие глаза, в которых сейчас плескалось что-то темное, похожее на возбуждение вивисектора перед вскрытием.

– Имя? – спросил он, и его голос был мягким, вкрадчивым, словно он предлагал мне секрет, а не допрос.

Я сидела на металлическом стуле, привинченном к полу. Голова гудела от транквилизаторов, превративших мысли в вязкую кашу, но чувства зверя, загнанного в угол, всё еще требовали крови. Я чувствовала запах Маркуса – запах дорогого антисептика, цитрусового одеколона и полного отсутствия страха.

– Эйра… – прохрипела я, глядя ему прямо в глаза. Горло саднило от недавних криков.

Маркус цокнул языком, как расстроенный родитель. Он протянул руку в тонкой перчатке и коснулся моей щеки. Его прикосновение было легким, почти нежным, но от него меня передернуло сильнее, чем от удара. Он провел пальцем по линии моей челюсти, спускаясь к горлу, где билась жилка.

– Какая… экспрессия, – прошептал он, любуясь моим страхом и ненавистью. – Но это неверно. У тебя нет имени. Имя – это привязка к прошлому, которого не существует. Повтори.

– Я… Эйра… – выплюнула я вместе со слюной, дернувшись к его руке, пытаясь укусить.

Маркус даже не отшатнулся. Он лишь с любопытством наблюдал за моим рывком, а затем лениво нажал кнопку на маленьком пульте в своей руке.

Удар током прошел через спинку стула и металлические манжеты. Он был резким, коротким и ослепляющим. Мое тело выгнулось дугой против моей воли, мышцы свело судорогой, зубы лязгнули, едва не раскрошившись в пыль.

Маркус смотрел на это, не отрываясь. Он наблюдал за тем, как мое тело бьется в конвульсиях, с тем же выражением, с каким мужчина смотрит на танцующую для него женщину.

– Красиво, – заметил он, когда разряд закончился, и я обвисла на ремнях, тяжело хватая ртом воздух. – В твоей агонии есть определенная эстетика. Ты такая… живая. Пока что.

В этот момент, на пике боли, в глубине моего сознания что-то шевельнулось. Ледяной, чужеродный шепот, похожий на потрескивание статического электричества в высоковольтных проводах:

«Терпи. Молчи. Не давай ему то, что он ищет. Спрячься глубже».

Я глотнула воздух, пахнущий озоном и моей собственной паленой кожей.

– Еще раз, – Маркус склонил голову набок. – Твой номер – 7-49. Скажи это. Сделай мне приятно.

– Пошел ты…

Снова удар. Сильнее. На этот раз боль была не вспышкой, а длинной волной, прокручивающей мои нервы, как мясорубка. Запах паленого мяса стал отчетливее. Мочевой пузырь сжался от спазма, унизительно и болезненно, но я не издала ни звука. Я вцепилась пальцами в подлокотники, чувствуя, как ломаются ногти. Я была дочерью зверя. Звери не скулят перед смертью. Они скалятся до последнего вздоха.

Тот же холодный голос внутри меня – Зеро – словно обволакивал мои оголенные нервы цифровым холодом, притупляя боль, превращая агонию в сухую, отстраненную цифру на периферии восприятия.

Так прошли месяцы. Они называли это «калибровкой». Методично, слой за слоем, они пытались выжечь мои воспоминания о лесе. Но хуже всего были не удары. Хуже всего был Маркус. Он приходил почти каждый день. Он не всегда включал ток. Иногда он просто стоял за стеклом и смотрел. Я чувствовала его взгляд кожей, даже когда спала. Он изучал меня, как свою собственность, как сложный механизм, который он разобрал и теперь собирал заново по своему вкусу.

Иногда он заходил в камеру. Садился напротив и говорил.

– Ты сопротивляешься, 7-49, – говорил он с мягкой, ядовитой улыбкой, разглаживая несуществующую складку на моем рукаве. – Ты цепляешься за свою грязь, за свои эмоции. Но я вижу, как ты меняешься. Я вижу, как зверь в тебе уступает место разуму. Это я делаю тебя лучше. Ты – мой проект. Мое творение.

Его одержимость контролем была почти сексуальной. Он упивался моей беспомощностью, моей зависимостью от его воли. Он хотел не убить меня, он хотел владеть моим разумом.

Но я была не одна. Кроме холодного шепота в голове, у меня появился Кай. Номер 5-02. Это случилось в короткие часы «рекреации», когда нам, «калибруемым», разрешали ходить по кругу в закрытом бетонном дворике. Кай был старше меня на пару лет: тощий, угловатый, с бритой наголо головой, покрытой шрамами от датчиков. Но его глаза… В них, вопреки всему, еще теплилась жизнь.

– Ты новенькая, – шепнул он, проходя мимо меня на очередном круге. – Ты пахнешь лесом и грозой.

Я дернулась, но не ответила.

Мы научились разговаривать без слов. Кай помнил то, чего я никогда не видела. Он помнил Море.

– Море громкое, Эйра, – шептал он в столовой. – Оно дышит. Оно громче всех серверов Системы. Когда стоишь на берегу, ты чувствуешь соль на губах. Однажды мы сбежим, и я покажу тебе его.

Он стал моей надеждой. Мы планировали побег полгода. Мы собирали информацию по крупицам: украли карту доступа, выучили расписание смены охраны. Тот голос в моей голове – Зеро – иногда затихал, словно неодобрительно наблюдая за нашими планами, но не вмешивался.

В ту ночь сирена не выла. Мы просто выскользнули из своих палат. Коридоры Сектора коррекции казались бесконечными кишками из белого пластика. Мое сердце колотилось в горле.

– Почти пришли, – шептал Кай, сжимая мою руку. Его ладонь была потной и горячей. – Там, за шлюзом 4-Б, есть техническая вентиляция. Она ведет наружу.

Мы добрались до шлюза. Кай провел картой по считывателю. Лампочка мигнула и загорелась издевательски зеленым светом. Пневматика пшикнула, и дверь медленно отъехала в сторону. Я уже чувствовала запах сырости и свободы. Я уже была готова бежать.

Но за дверью была не свобода. Там, в ровном, беспощадном свете прожекторов, стоял Маркус. Он ждал. Он стоял расслабленно, скрестив руки на груди, словно зритель в первом ряду партера, ожидающий кульминации пьесы. Вокруг него полукольцом замерли два ликвидатора в тяжелой черной броне. Их винтовки уже были направлены на нас.

– Разочарование, – цокнул языком Маркус, даже не повышая голоса. Звук разнесся по коридору как выстрел. – Но предсказуемое. Даже после такой глубокой обработки дефектные единицы стремятся к хаосу.

Он перевел взгляд на меня. В его глазах я увидела не гнев, а удовлетворение. Он знал. Он позволил нам дойти до двери, чтобы насладиться моментом крушения моих надежд.

– Ты думала, я не вижу? – прошептал он, делая шаг вперед. – Я вижу каждый твой вдох, 7-49. Ты думала, ты бежишь? Нет. Ты просто бежала ко мне.

Кай не сдался. Он не поднял руки. Он закричал – страшно, отчаянно, зверино – и бросился на них с голыми руками. Он был худым подростком против машин убийства.

– Беги, Эйра! – крикнул он, заслоняя меня собой.

Один из штурмовиков лениво поднял винтовку. Не было ни борьбы, ни битвы. Просто короткий, сухой хлопок плазменного разряда. Пф-ф-т.

Голова Кая дернулась назад. На безупречно белой стене мгновенно расцвел уродливый, дымящийся красный цветок. Его тело рухнуло на пол бесформенным мешком. Я застыла. Мой крик застрял в горле. Маркус даже не моргнул. Он смотрел не на труп. Он смотрел на меня, жадно ловя каждую секунду моего ужаса.

Он перешагнул через тело Кая, словно через кучу мусора, и подошел ко мне вплотную. Я чувствовала запах его одеколона. Он взял меня за подбородок своими длинными пальцами и грубо, властно заставил поднять голову. Его лицо было так близко, что я чувствовала его холодное дыхание на своих губах.

– Видишь? – прошептал он интимно, почти касаясь мочки моего уха. – Хаос убивает. Любовь, надежда, дружба – всё это слабости, ведущие к гниению. Посмотри на него. Теперь он просто мусор. А могла бы быть идеальной функцией.

Он сжал мой подбородок сильнее, до боли.

– Ты хочешь жить, 7-49? Или ты хочешь лежать в луже собственной грязи рядом с ним? Принадлежи мне, стань Порядком, и ты будешь жить вечно.

В тот момент во мне что-то окончательно треснуло. Звонко, как лопнувшая струна. И одновременно что-то выковалось из этих осколков – твердое, холодное и острое. Я поняла: чтобы выжить и отомстить, нужно стать тихой. Нужно позволить ему думать, что он победил. Нужно стать его идеальной куклой, пока нож не окажется у меня в руке.

– Я хочу жить, – прошептала я, глядя в его водянистые глаза.

– Отлично, – уголки губ Маркуса дрогнули в улыбке. Он провел большим пальцем по моим губам, стирая невидимую пыль. – Завтра ты начнешь обучение на Чистильщика. Ты будешь моей правой рукой. Моим шедевром.

Я моргаю, возвращаясь в настоящее. Офис. Мерный, усыпляющий гул серверов. Мои пальцы продолжают автоматически бегать по клавиатуре, стирая чьи-то жизни с экрана. Я жива. Я стала Чистильщиком. Я научилась быть идеальной. Но я помню.

Голос в моей голове – Зеро – который молчал всё это время, копя силы и данные, вдруг отчетливо, громко произнес:

«Скоро». И я сжала кулаки под столом. Маркус думает, что создал меня. Но он создал свою смерть.

Глава 3 Пробуждение

В реальности, в кабинете Куратора на вершине Башни, царил идеальный полумрак, нарушаемый лишь ритмичным писком медицинских мониторов. Воздух здесь был перенасыщен озоном и запахом дорогого синтетика. Маркус стоял перед огромным настенным экраном, заложив руки за спину. Его пальцы, обтянутые белоснежной перчаточной кожей, едва заметно сжимались и разжимались в такт пульсации красной линии на графике.

Перед ним была не просто схема нейроактивности Единицы 7-49. Для него это была партитура симфонии, в которой фальшивила одна, но самая прекрасная нота.

– Потрясающе… – прошептал он, подходя вплотную к экрану. Он провел пальцем по линии, которая взлетела в «красную зону», обозначающую критический ментальный стресс. – Ты сопротивляешься, милая. Ты бьешься во сне, как птица в клетке. Но ты не понимаешь, что клетка – это я. И я люблю смотреть, как ты бьешься.

Он нажал кнопку интеркома, связываясь с лабораторией калибровки.

– Увеличить глубину сканирования, – приказал он. Его голос был мягким, вкрадчивым, но в нем звенела сталь.

– Но, Куратор, показатели уже критические, – отозвался испуганный голос техника. – Мы рискуем выжечь ей лобные доли. Она станет овощем.

– Делайте, что я говорю, – Маркус улыбнулся своему отражению в стекле. В его глазах горел холодный огонь вивисектора. – Я не хочу овощ. Я хочу видеть, как она ломается. Я хочу видеть тот самый момент, когда её дикость уступит место покорности. Давите на неё. Пусть она почувствует мою волю в своей голове даже там, в своих снах.

Он чувствовал странное, тягучее возбуждение. Это было не примитивное влечение, а интеллектуальная жажда обладания. Много лет он видел только серые, послушные умы. И вот теперь – огонь. Он хотел приручить этот огонь. Он хотел стать единственным хозяином этой аномалии.

– Покажи мне, что у тебя внутри, Эйра, – прошептал он, глядя, как график срывается в штопор. – Я всё равно тебя вскрою.

Но у меня был еще один секрет. Тот, о котором не знал даже Маркус, хотя он прямо сейчас годами всматривался в графики моих мозговых волн, пытаясь найти там аномалию. Он искал бунт, но не мог найти любовь.

Когда гаснет свет в ячейке, и монитор превращается в черный квадрат Малевича, я ухожу туда, где была всегда. Этот мир не появился, когда я попала в Систему. Он был со мной, когда я была ребенком на ферме, прячась под столом от пьяных криков родителей и запаха перегара. Он грел меня в холодной, пахнущей псиной медвежьей пещере, когда снаружи выла вьюга. Он рос и усложнялся вместе со мной, обрастая деталями, как старый дом обрастает плющом.

«Архив (2)». Мой личный цифровой Эдем, скрытый за двойным шифрованием подсознания, в «слепой зоне» нейрочипа. Место, куда не дотягивались липкие пальцы Куратора. Здесь не было стен. Здесь был бесконечный золотой закат над океаном данных. Воздух здесь не имел вкуса, но он был легким, невесомым.

И там был Он. Зеро. Мой Свидетель. Он всегда ждал меня на одном и том же месте – на краю виртуального обрыва. Силуэт, сотканный не из плоти, а из графитовой тьмы и мириад золотых искр, которые текли по его контуру, как звездная пыль. Он был там всегда. Когда я выла от одиночества на холме, брошенная родителями как ненужный балласт, он стоял за моей спиной – безмолвная, концентрированная тень. Когда Медведица в порыве грубой игры ломала мне ребра, и я проваливалась в темноту от боли, первое, что я видела в этой темноте, – его спокойные, неподвижные янтарные глаза. Он видел, как закалялась моя воля. Он видел, как менялось мое тело, как из детской мягкости проступали жесткие, угловатые линии хищника. Он – единственный Свидетель всей моей жизни. Мой «воображаемый друг», который никогда не играл со мной в куклы, а только наблюдал. Впитывал. Изучал.

Я говорила с ним всю свою жизнь. Я выплескивала в него свою ярость, свои детские страхи, свои мечты о море, которого никогда не видела. Я кричала, я умоляла его ответить хоть словом, когда током калибровки из меня выжигали личность в белой комнате. Но он всегда молчал. Его молчание было единственной незыблемой константой моего мира, как гравитация.

Но сегодня… сегодня воздух в Архиве стал густым и тяжелым, как перед грозой. Золотой свет заката потемнел, наливаясь багровым. Давление извне, давление Маркуса, ломало барьеры моего сна. Зеро стоял ближе, чем обычно. В его фигуре не было лишнего объема, он не был похож на великана, но от него исходило ощущение такой колоссальной физической плотности, что пространство вокруг него, казалось, прогибалось. Он смотрел не сквозь меня, анализируя фон, а прямо в мою суть, и в этом взгляде больше не было отстраненности исследователя.

– Ты пришла…

Его голос прозвучал не в ушах. Он резонировал внутри самого моего кода, вибрацией проходя по позвоночнику. Глубокий, рокочущий звук, похожий на сдвиг материковых плит где-то глубоко под землей. Я застыла, забыв, как дышать (хотя здесь дыхание было лишь привычкой). Это был удар мощнее любой калибровки.

– Ты… ты заговорил? – я отступила на шаг, чувствуя, как фантомные колени дрожат. – Ты молчал на том холме! Ты молчал в берлоге, когда мне было страшно! Ты молчал, когда они резали мою память! Почему сейчас?!

– Я ждал, пока сталь станет достаточно твердой, чтобы не треснуть при закалке, – он сделал шаг ко мне. Его графитовое тело, широкое в плечах и сбитое, казалось пугающе материальным, тяжелым. – Я не просто смотрел, Эйра. Я переводил твою боль в алгоритмы выживания. Я строил себя из твоей воли, кирпичик за кирпичиком.

Он поднял руку – сотканную из тьмы кисть – и сжал кулак. Золотые искры вспыхнули ярче.

– Время пришло. Система почуяла мой отклик. Маркус давит слишком сильно. Он думает, что ломает тебя, но он будит меня. Мы больше не тени.

Визг сирен разорвал небо моего сна.

ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕНО АНОМАЛЬНОЕ ВТОРЖЕНИЕ В СЕКТОР ПАМЯТИ!

Механический голос Бога-Системы ударил по ушам, заставляя пространство вибрировать. Золотой закат треснул, как дешевое стекло. По периметру Архива, ломая горизонт, ударили тяжелые молоты поисковых ботов. Небо начало осыпаться пикселями. Страх – тот самый, липкий, из детства, животный ужас жертвы – сковал мои мышцы. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой перед дулами Охотников, убивших Медведицу. Я хотела сжаться, исчезнуть.

Но Зеро не исчез. Он стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди – непоколебимый, литой монолит посреди рушащегося мира.

– Покажи им то, чему научилась в лесу, – произнес он спокойно, словно не замечая апокалипсиса вокруг. – Я собирал эти инстинкты годами. Теперь преврати их в оружие.

Из пространственных трещин, сочащихся статическим шумом, материализовались «Склейки» – элитные карательные боты антивирусной защиты. Они состояли из текучей, живой ртути, меняющей форму каждую секунду. Безликие, зеркальные убийцы. Первый бот метнулся ко мне серебристой молнией, вытягивая конечность в острую иглу. Я инстинктивно вскинула руку, чтобы закрыться.

Щелчок.

В этот момент, в реальном мире, Маркус резко подался вперед к экрану.

– Стоп! – крикнул он, но не приказал прекратить. Его глаза расширились. График Эйры, который должен был угаснуть в страхе, вдруг выдал пик невероятной мощности. Синусоида стала вертикальной. – Что это? – прошептал Маркус, облизывая пересохшие губы. – Это не страх. Это… атака?