Кто наблюдает ветер

Марго вошла в кабинет, остановилась в нерешительности.

– Садитесь, – пригласила Бессонова. – Я нашла несколько документов, но выдать их вам на руки не могу, и копировать тоже не разрешается, так что вам придется читать здесь. Помощница моя сегодня ушла пораньше, можете располагаться за ее столом.

Она протянула Марго темную кожаную папку с тисненым золотистым самолетиком на обложке. Вокруг самолетика шла золотая надпись «Авиазавод имени Речкалова. 40 лет».

– Но выписки делать я могу? – спросила Марго. – Имена, фамилии.

И снова Бессонова ответила не сразу, подумала, повертела в руках крошечную модель самолета, стоявшую на столе, вздохнула и сказала:

– Только фамилии и даты.

Марго вышла в предбанник, села за стол, открыла папку, прочитала выцветшую бледно-фиолетовую надпись «Автобиография» на желтоватом тетрадном листе, лежавшем сверху. Руки тряслись, она положила их на стол, плотно прижала ладони к гладкой прохладной поверхности, закрыла глаза, трижды глубоко вдохнула и выдохнула. Потом осторожно достала лист из папки и принялась читать.

Я, Рихтер Самуил Исаакович, 1930 года рождения, родился в д. Кленовичи Бобруйского района Могилевской области БССР. Мой отец, Рихтер Исаак Гедальевич, был механиком в деревообрабатывающей артели. Он был инвалид, потеряв ногу в аварии на фабрике. Моя мать Рихтер Хава Насоновна была домохозяйка. Она подрабатывала стиркой. У меня был старший брат, Яков 1925 г. р., младший брат Рувим 1932 г. р. и младшая сестра Хана 1936 г. р. Из-за отца мы не смогли уехать в эвакуацию и остались на временно оккупированной фашистами территории. Наша семья попала в гетто, кроме старшего брата Якова, который бежал на фронт. О его дальнейшей судьбе ничего сообщить не могу. В гетто в апреле 1942 года всю мою семью расстреляли фашисты. Будучи очень малого размера по причине недоедания, я спрятался в печную трубу, а потом убежал до леса. Я прятался в лесах до августа 1942 года, когда был принят в партизанский отряд помощником сапожника. Потому что мой дядя Рихтер Лейб Гедальевич научил меня тачать сапоги. Дядю с семьей тоже расстреляли в гетто, кроме старшего сына Тувия, 1922 г. р. который погиб на фронтах, защищая нашу социалистическую Родину.

В сентябре 1944 года после освобождения БССР от немецко-фашистских захватчиков я поступил в ремесленное училище при Гомельском сельхозмашзаводе, которое окончил в 1947 году по квалификации фрезеровщика 3-го разряда.

С 1948 по 1950 год работал фрезеровщиком на Гомельском сельхозмашзаводе. В 1950 году переехал в город Корачев, где жила моя знакомая из деревни Краверская Лея Абрамовна, 1933 г. р.

Семейное положение – холост.

Известных мне родственников за границей не имею и не имел.

К суду и следствию не привлекался.

Член ВЛКСМ с 1945 года.

К сему Рихтер.

11 января 1950 года.

Дочитав до конца, Марго отложила листок и долго смотрела в стену прямо перед собой, пока не спохватилась, что времени остается не так уж и много. Она перечитала еще раз, по учительской привычке отметив, что грамматических ошибок нет, но синтаксических много. Почерк был аккуратный, крупный, как у человека, пишущего мало и редко. Буквы «у» и «д» отец писал точно так же, как она, с треугольными, а не округлыми петельками. Листок был обычный, тетрадный в клеточку, вырванный не слишком аккуратно.

Она достала из сумки специально купленный блокнот, открыла, переписала все имена, фамилии, даты рождения, повторила про себя несколько раз название завода, чувствуя, как врезаются, впечатываются в память слова и числа, потом достала из папки следующий листок.

Я, Краверская Лея Абрамовна, 1933 года рождения, родилась в д. Брицовка Бобруйского района Могилевской области. Мои родители – Краверский Абрам Яковлевич работал бухгалтером на войлочной фабрике, моя мать Краверская Сара Лазаревна не работала, занималась детьми. У меня было три старших сестры, 1920, 1923, 1925 г. р. Моя семья не успела эвакуироваться из-за отсутствия средств и осталась на территории временно захваченной фашистскими оккупантами, где ее поселили в гетто в октябре 1941 года. В марте 1942 года всю мою семью сожгли фашисты, а меня спрятала наша соседка, Янковская Стефания Андреевна.

В октябре 1942 года ушла с деревни в леса, где прятались до освобождения БССР советскими войсками. В 1944 году получила ранение и была эвакуирована в детдом город Корачев, где окончила семилетнюю школу и шестимесячные курсы ФЗО по специальности копировальщица.

К суду и следствию не привлекалась, родственников за границей не имею.

Семейное положение – не замужем.

Член ВЛКСМ с 1947 года.

Краверская.

5 июля 1949 года.

Медленно, аккуратно, она переписала в блокнот и эти имена, и эти даты, отложила листок, достала из папки старую газету. Быстро пробежала лист глазами, нашла заметку:

Полмиллиона сверхплановых накоплений.

Славно поработал коллектив нашего цеха в 1950 году. Досрочно, 12 октября, выполнив производственную программу, мы на сотни тысяч рублей дали сверхплановой продукции, более чем полмиллиона внесли в фонд государства сверх плановых накоплений.

Особыми трудовыми успехами встретила новый год комсомольско-молодежная бригада Курбатова, выполнившая годовое задание на 115 процентов.

Неплохо поработали Орликов Александр, Сергеев Иван, Кораблев Петр, Волков Владимир, Рихтер Семен и другие.

В 1951 году мы приложим все силы для дальнейшего повышения производительности труда, улучшения качества продукции. Завоеванное нами переходящее Краснее Знамя завода постараемся удержать в своем цехе.

Г. Шеверницкий,начальник цеха.

Выписав и эти фамилии, она достала из папки последний листок.

Производственная характеристика на фрезеровщика 4-го разряда авиазавода имени Речкалова тов. Рихтера Семена (Самуила) Исааковича.

Тов. Рихтер С.И., 1930 г. р., уроженец д. Кленовичи Бобруйского района Могилевской области БССР, еврей, член ВЛКСМ. Социальное положение – рабочий, образование 7 классов.

На завод поступил в январе 1950 года и работает в качестве фрезеровщика по настоящее время. К работе относится добросовестно, дисциплинирован, прогулов и административных взысканий не имеет. Производственное задание систематически перевыполняет от 120 % до 163 %. Имеет общественную нагрузку в виде Деда Мороза.

Характеристика выдана для направления на курсы плазовщиков.

Начальник отдела кадров авиазавода имени Речкалова Веретельникова.

16 марта 1951 года.

К характеристике прилагалась фотография паспортного формата, точно такая, как на памятнике. По нижней ее части шла надпись «Передовик производства Рихтер С.И.». Марго вздохнула – значит, хоронил завод, и эта ниточка тоже никуда не приведет.

Записав и Веретельникову в свой список, она разложила все четыре документа на столе и долго, пристально, до рези в глазах смотрела на них, пока не почувствовала, что они отпечатались в памяти с почти фотографической точностью. Тогда она вернула папку Бессоновой, показала ей блокнот со списком дат и фамилий, поблагодарила, попрощалась и ушла.

II

В воскресенье утром она сбегала на угол к телефону-автомату и позвонила Владику. Прошел год, но она все еще помнила его телефон, и это раздражало едва ли не больше, чем необходимость ему звонить. Как только он взял трубку, она выпалила:

– Привет, я по делу, мне нужна твоя профессиональная консультация.

– Привет, – сказал он. – Сегодня?

– Если ты можешь, лучше сегодня.

– Во сколько? – спросил он, и Марго замялась – на встречу она не рассчитывала, только на телефонный разговор. Но отказываться было некрасиво, и она предложила:

– Давай в парке, в час.

– Буду, – сказал он и положил трубку.

Марго вернулась домой, покормила мать, открыла шкаф и долго стояла в раздумьях. Потом решилась, сняла с полки итальянские джинсы, поношенные, но вполне приличные, купленные на толкучке за месячную зарплату и потому приберегаемые для особых случаев. Что ж, сегодня был особый случай, и джинсы – это то что надо, не слишком нарядно, чтобы Владик не подумал ничего лишнего, но и не слишком скромно, чтобы он видел – ей и без него живется неплохо. Натянув джинсы и водолазку, она наскоро закрутила волосы в пучок, крикнула матери:

– Мам, я по делам, к обеду вернусь.

– Какие еще дела, выходной же, – недовольно отозвалась мать с дивана.

Марго не стала отвечать, закрыла дверь, глянула на часы и решила идти пешком – предстоящий разговор требовал точности формулировок, а ей всегда лучше думалось на ходу.

Загибая пальцы, она повторила про себя три главных вопроса: почему стоят прочерки в свидетельствах о смерти, как обращаться в архивы и вообще, как нынче ищут родственников. Больше ни о чем не говорить, на его вопросы отвечать коротко и тон выдерживать приятельский, но отчужденный.

В парк она пришла на четверть часа раньше, собираясь посидеть у пруда, полюбоваться майским цветением, но Владик уже был там, стоял у входа с букетом пионов в руке – где только раздобыл в воскресенье.

– Привет, – небрежно бросила она, остановившись на правильном расстоянии, не слишком далеко, но и не слишком близко, чтобы он не пытался ни обнять, ни поцеловать.

– Привет, – ответил он, усмехнувшись, и протянул ей букет. Как обычно, он все понял, этим он и нравился ей всегда, умением понимать ее без слов, но этого было мало, мало, мало.

– Мне очень нужна помощь, – сказала Марго, – не совсем юридическая, но мне кажется, что ты знаешь. Я не могу ни к кому другому обратиться, потому что это… очень личное.

Краем глаза она заметила, как он сжал челюсти, выпятив вперед подбородок, знакомый признак волнения.

Вместе они прошли в парк, дошли до пруда, сели на скамейку. Может, и зря она пригласила его в эти знакомые места, но что сделано, то сделано. Она вытащила из сумки папку, долго развязывала не желающие развязываться тесемки, достала и протянула Владику свидетельство об усыновлении. Он прочитал раз, другой, присвистнул, поднял на Марго глаза – он по-прежнему был неразговорчив.

– Вот так, – сказала Марго. – Меня усыновили, оказывается.

Он еще раз перечитал свидетельство и вернул его. Некоторое время они сидели молча, потом он спросил:

– Ищешь родителей?

– Они умерли.

Она достала копии свидетельств о смерти, протянула ему. Хмурясь, он прочитал одно, потом другое.

– Почему у них прочерк в графе «причина смерти»? – спросила Марго. – Когда ставят такой прочерк, почему?

Он молчал так долго, что она собралась уходить, потом спросил:

– Зачем тебе это все?

– Хочу знать.

– Для чего?

– Это мои родители, нет?

– Ты их не знала и прекрасно жила.

– Но теперь-то я знаю.

Он снова замолчал. Она наблюдала сбоку, исподтишка, как он думает, решает что-то важное, плотно сжав губы и сведя брови в одну ровную светлую линию с галочкой посередине.

– Откуда ты узнала? – спросил он наконец.

– Мать рассказала, перед операцией. Катаракта. Месяц назад, – ответила Марго и поймала себя на том, что опять в его присутствии начинает говорить как он: короткими рублеными фразами.

– А документы?

– В загсе нашли.

– Повезло. Некоторые годами ищут.

Марго кивнула, соглашаясь.

– Причины смерти нет, когда не знают. Диагноза нет или невозможно понять, – сказал он.

– Их сбила машина, мне очевидцы рассказали. Владик, меня в милицейские архивы не пустят, а тебя как адвоката могут пустить. 24 июля 1954 года, на Чертовом поле, наверняка дело открыли в тот же день.

– Нет милицейских архивов, есть архивный отдел МВД, – подумав, заметил он, и Марго перевела дух, по крайней мере, напрямую он не отказывался.

– Неважно, – сказала она. – Владик, я тебя прошу, я знаю, у меня нет такого права, и мне очень неловко, но, пожалуйста, пожалуйста, попробуй найти их дело. Там какая-то тайна, я уверена.

– Надо записать, – сказал он, и Марго быстро достала из сумки заранее подготовленный листок, протянула ему. Он пробежал листок глазами, кивнул, сунул в карман.

– И еще, – быстро спросила Марго. – Где мне искать других родственников? В каких архивах, как туда обращаться?

– Мне надо разузнать.

– Пожалуйста, разузнай. Пожалуйста.

Он снова усмехнулся, и Марго почувствовала, что краснеет. Было что-то странное, на грани страшного, в том, как они легко читали друг друга. Словно сверхчувствительная антенна, он всегда улавливал, когда она сердится, когда радуется, когда обижается, и никогда не понимал – почему.

– Разузнаю, – сказал он, вставая. – Через неделю позвоню.

Марго кивнула, он помедлил, явно ожидая, что она поцелует его на прощание, потом встал и ушел, а она еще долго сидела у пруда, наблюдала, как бабушка на соседней скамейке кормит уток, и думала о Борьке.

В понедельник после уроков она зашла в библиотеку, вернула энциклопедию, извинилась, что держала ее так долго, подошла к стойке и спросила, стараясь звучать легко и небрежно:

– Нонна Семеновна, можно задать вам личный вопрос?

Библиотекарша глянула удивленно поверх очков, переспросила недоумевающе:

– Личный вопрос? Что значит личный вопрос?

– Вопрос, не имеющий отношения к библиотеке и книгам, – улыбаясь, пояснила Марго.

Нонна Семеновна сняла очки, протерла их замшевой тряпочкой и сказала неуверенно:

– Я, право, не знаю, что вы… Но если вам нужно…

– Нонна Семеновна, у нас в Корачеве есть какой-нибудь центр еврейской культуры? Или просто такое место, где собираются евреи?

Последнее слово далось ей с трудом, но все-таки она его выговорила. Библиотекарша снова сняла очки, сказала тихо и быстро:

– Ду редст идиш?

– Что, что? – не поняла Марго.

Нонна Семеновна надела очки и долго, внимательно разглядывала Марго, словно видела ее впервые. Потом спросила:

– Зачем это вам?

– У меня молодой человек еврей, – быстро ответила Марго заранее приготовленной фразой. – Его мама не принимает меня, а мне бы хотелось доказать ей, что я не просто так, и…

Она замолчала, опустив глаза, словно от смущения.

– Почему бы вам не спросить у нее? – сухо произнесла библиотекарша.

И эта ниточка оборвалась. Марго поблагодарила, извинилась и пошла домой.

Вечером за ужином мать вдруг сказала:

– Все бегаешь, все ищешь. Думаешь, глупая я, не понимаю, чего ты мечешься.

Марго промолчала, и мать продолжила так же медленно и печально:

– Вот зачем тебе это надо, ты мне скажи? Ладно бы живы были они, а так что?

– Но ты же сама мне рассказала, – глядя в тарелку, возразила Марго.

– Так я тебе почему рассказала-то? На тот случай, если помру. Не померла же. Неужто так плохо тебе со мной?

– Я не знаю, мам, – после долгой, долгой паузы сказала Марго. – Это трудно объяснить. Я не помню той жизни, я даже их не помню, но все равно они часть меня, а я часть их, понимаешь?

– А я? – горько спросила мать. – Я, стало быть, не часть?

– Ты не часть, ты просто мама, ты все, что у меня есть, и этого ничто не изменит. Но во мне словно сломалась какая-то стена, а за ней пустота, и это очень страшно, жить с пустотой внутри, ее надо чем-то заполнить. И потом…

Она хотела сказать, что за всем этим стоит какая-то тайна, непростая страшная тайна, но передумала, решила мать не пугать и закончила неуклюже:

– …скорее всего я ничего и никого не найду, зато успокоюсь.

– Как знаешь, – вздохнув, сказала мать.

На последний звонок Марго шла в плохом настроении. Нина Анатольевна надавила на какие-то таинственные кнопки, и скандал с синей тетрадкой завершился извинениями. Принимала их Привалова недовольно, даже зло, но приняла. Класс ликовал, а Марго казалось, что она ребят предала, сделала что-то не то, не так. Что сказать им, как объяснить? И нужно ли объяснять? Можно произнести стандартную прочувствованную речь об открытых путях, счастливом детстве и взрослой ответственности и расстаться на этом. Но тогда зачем она нужна вообще? Любой может сказать такую речь, а можно и вовсе ее не говорить, сэкономить время и ребятам, и себе.

Два года она пыталась их понять, помочь им, научить тому, что ей казалось важным. Но вот наступило прощание – и ей нечего им сказать. То, что она хочет сказать, они, судя по всему, не готовы слушать, то, что они готовы услышать, она не может сказать. Так она и стояла на линейке, хмурая, насупленная, расстроенная до такой степени, что даже коллеги это заметили. Когда отзвучал колокольчик и все стали расходиться по классам, старая математичка подошла к ней, приобняла, сказала сочувственно:

– Ритуля, голубушка, к этому привыкаешь, я тоже три дня рыдала, когда выпустила свой первый класс. 10 «Д», до сих пор помню. Сорок лет назад, представляете?

Марго кивнула, поблагодарила за сочувствие. Как это часто с ней бывало, решение вдруг пришло ниоткуда, но твердое и ясное, и, хотя шла она в класс с ощущением, что идет на эшафот, никаких сомнений в ней было. В классе были распахнуты все окна, веял майский свежий и вольный ветерок, ребята сидели на подоконниках, на партах, нарядные, красивые, веселые. Она глянула на стол, на котором лежало два букета, мельком подумала, что два – это не так уж и плохо, постучала указкой. Класс нехотя разбрелся по местам.

– Наш последний классный час, – сказала Марго. – Можно не спрашивать об отсутствующих, не открывать журнал, не стыдить отстающих и не хвалить отличников.

Ребята засмеялись, Голохватов демонстративно захлопал в ладоши.

– Можно было бы весь этот час посвятить трогательным воспоминаниям о том, как прошли эти десять лет, ведь школа – это не только контрольные и оценки. Но вспоминать вы можете и без меня, а я хочу поговорить с вами о другом.

Она встала, чувствуя, что должна видеть их всех, все тридцать два лица сразу.

– Мне двадцать пять лет. Я старше вас всего на восемь лет. При такой маленькой разнице в возрасте трудно завоевывать у вас авторитет, и нехватка жизненного опыта ощущается постоянно.

Она замолчала, обвела класс глазами. Большинство смотрели настороженно: что еще выкинет эта «безумная Марго», она знала, что они ее так называли. Некоторые смотрели с интересом. Калюжный, как обычно, смотрел в окно. Голохватов возился с чем-то под партой, время от времени хитро на Марго поглядывая.

– Есть и преимущество в такой маленькой разнице. Она означает, что я достаточно хорошо помню свою собственную школу, и свой класс, и свои семнадцать лет.

Лена Яновская презрительно оттопырила губу, видимо, решила, что сейчас Марго ударится в воспоминания.

– Эта уверенность в том, что я помню, как живется человеку в семнадцать лет, сыграла со мной злую шутку. Мне казалось, так я себя помнила, что вы достаточно взрослые люди, чтобы понять, что стоит и что не стоит писать в классный дневник, в тетрадку, которая свободно гуляет по классу и может с легкостью попасть в учительские руки. Я ошиблась. Вы оказались недостаточно взрослыми. Эта ошибка обошлась нам всем довольно дорого, и за это я прошу у вас прощения.

Класс молчал, смотрел на нее, кто удивленно, кто недоверчиво.

– Да бросьте вы, Маргарита Алексеевна, – лениво протянул Просвирин. – Мы извинились, Холер… Калерия Аркадьевна простила, хорошо же все кончилось. Можно сказать, мы выучили урок.

Класс загудел одобрительно.

– Урок вы выучили, это правда, – медленно сказала Марго. – Только совсем не тот, что я хотела вам преподать. Совсем не тот. Урок конформизма, урок готовности пожертвовать принципами из страха перед последствиями.

– Но вы же сами… – начала Лена Яновская.

– Да, я сама вам это предложила, – не дослушав, перебила Марго. – И за это я второй раз прошу у вас прощения. За то, что не смогла отстоять вашу правду, ваше право говорить то, что думаете, и так, как думаете, между собой. Я очень испугалась – не за себя, за вас, за то, что скандал может лишить медалистов медалей, помешает многим поступить, что вы потеряете год, а некоторые и все три, если их заберут в армию. Мне показалось, что тетрадка с глупыми грубыми стишками не стоит того, чтобы портить вам жизнь. Я была неправа. Дело не в тетрадке, дело в принципе, как совершенно справедливо заметил Игорь Калюжный. К сожалению, в своем стремлении уберечь вас от серьезных последствий я к нему не прислушалась. Но я была не права, а он был прав. Спасибо тебе, Игорь.

Она снова умолкла. Теперь в классе стояла такая тишина, что слышно было, как за стеной, в соседнем классе, пели под гитару. Краем глаза она заметила, что Калюжный больше не смотрит в окно, а глядит прямо на нее с недоверчивой усмешкой. Упрямо тряхнув головой, она продолжила:

– Умение не поддаваться общественному давлению, даже противостоять ему. Умение не оправдывать свои поступки расхожими фразами «как все, так и я», «лбом стены не прошибешь», «один в поле не воин». Умение не жертвовать своим достоинством во имя хорошего аттестата и прекрасного будущего. Это одно из тех редких умений, что с годами не совершенствуются, а, наоборот, исчезают. Как правило. Так что те, кто растерял его к семнадцати годам, вряд ли обретут его впоследствии. А это одно из самых важных наших умений. Именно такие люди двигают человечество вперед – те, кто не боится выйти из привычных рамок, не боится думать самостоятельно, вопреки общепринятому, не боится пострадать во имя истины. Или во имя сохранения достоинства. К сожалению, понятие «честь» потихоньку вытесняется из нашего обихода. На людей XIX века, готовых смывать оскорбление кровью, мы смотрим снисходительно. Между тем, что такое честь? Это готовность пожертвовать многим, всем иногда, во имя своих принципов.

Я желаю вам – да и себе – беречь свою честь. Это мое главное вам пожелание в тот момент, когда вы, как принято выражаться, уходите в самостоятельную жизнь. На прощание я прочитаю вам одно стихотворение, возможно, некоторые его уже слышали, но мне все же хочется вам его прочитать. Называется оно «Петербургский романс».

…Быть бы мне поспокойней,Не казаться, а быть!…Здесь мосты, словно кони, —По ночам на дыбы!Здесь всегда по квадратуНа рассвете полки —От Синода к Сенату,Как четыре строки!Здесь над винною стойкой,Над пожаром зари,Наколдовано столько,Набормотано столько,Что пойди – повтори!Все земные печали —Были в этом краю…Вот и платим молчаньемЗа причастность свою!…Мальчишки были безусы —Прапоры и корнеты,Мальчишки были безумны,К чему им мои советы?!Лечиться бы им, лечиться,На кислые съездить воды —Они ж по ночам: «Отчизна!Тираны! Заря свободы!»Полковник я, а не прапор,Я в битвах сражался стойко,И весь их щенячий таборМне мнился игрой, и только.И я восклицал: «Тираны!»И я прославлял свободу,Под пламенные тирадыМы пили вино, как воду.И в то роковое утро,Отнюдь не угрозой чести,Казалось, куда как мудроСебя объявить в отъезде.Зачем же потом случилось,Что меркнет копейкой ржавойВсей славы моей лучинностьПред солнечной ихней славой?!…Болят к непогоде раны,Уныло проходят годы…Но я же кричал «Тираны!»И славил зарю свободы!Повторяется шепот,Повторяем следы.Никого еще опытНе спасал от беды!О, доколе, доколеИ не здесь, а вездеБудут Клодтовы кониПодчиняться узде?!И все так же, не проще,Век наш пробует нас —Можешь выйти на площадь,Смеешь выйти на площадьМожешь выйти на площадь,Смеешь выйти на площадьВ тот назначенный час?!Где стоят по квадратуВ ожиданье полки —От Синода к Сенату,Как четыре строки?!

Она дочитала, перевела дыхание, бросила быстрый взгляд на часы. Оставалось несколько минут до звонка.

– Интересный стишок, – протянул Просвирнин.

Голохватов вдруг вытащил руки из-под парты и поставил на стол маленький черный ящичек. Марго пригляделась, Голохватов нажал на ящичек пальцем, что-то щелкнуло, и Марго услышала свой собственный голос: «Смеешь выйти на площадь в тот назначенный час?!»

Кассетный магнитофон. Она побледнела, представив сцену в директорском кабинете, но взяла себя в руки, сказала небрежно:

– Я рада, Андрей, что у тебя останется на память моя последняя речь.

И вдруг они захлопали. Это было так неожиданно, что она растерялась, и спас ее только звонок, прозвучавший как сигнал об освобождении. Они окружили ее плотным тесным кольцом, они говорили «спасибо», «мы вас будем помнить» и прочие вещи, от которых у нее кругом шла голова, и невозможно было поверить, что они говорят это ей. Прозвучал звонок на следующий урок, и она побежала в 7 «А», так до конца и не поверив, что это и вправду было.

Возвращаясь из школы домой, она почувствовала, что за ней следят. Кто-то шел за ней, Марго слышала сзади шаги и чувствовала затылком взгляд – она всегда чувствовала чужие взгляды. Свернув за угол, она спряталась в ближайшей арке, ведущей в проходной двор, осторожно выглянула и увидела стоящего прямо напротив арки Калюжного. В растерянности она вышла из арки, он заметил ее, но не убежал, остался на месте.

– Ты что, Игорь? – спросила Марго. – Случилось что-нибудь?

– Нет. Я просто хотел что-то вам сказать не в классе.