Кто наблюдает ветер

– Об чей кулак? – спросила Марго, понимая всю бесполезность подобных расспросов. Кто-то хихикнул, большинство угрюмо молчало.

– Все равно она узнает, – сказал с последней парты Игорь Калюжный. – Лучше уж рассказать. Расскажи, Голый.

Калюжный был загадкой, за два года классного руководства так Марго и не разгаданной. Он хорошо учился, не участвовал в классных проказах, говорил, только когда его вызывали, ни с кем особо не дружил, на переменах большей частью читал, но, если бы Марго спросили, кто у нее в классе лидер, она бы не сомневалась ни секунды – Калюжный. Он тоже это знал и иногда этим таинственным влиянием пользовался, всегда ради общей классной пользы, никогда – ради личной. Почему это было так и как это у него получалось, она не понимала, но уважала его и немного побаивалась.

– Игорь прав, я все равно узнаю, – подтвердила Марго, и Лена Яновская, первая классная отличница, выкрикнула истерически:

– Она забрала синюю тетрадку!

– Кто забрал? – чувствуя, как ледяная жесткая рука пережимает ее пополам, спросила Марго.

– Холер… Калерия Аркадьевна.

Цепкая рука внутри Марго сжалась так сильно, что стало трудно дышать.

Синюю тетрадку завели после зимних каникул. Началось с невинной переписки на скучном уроке, переписка оказалась смешной, Голохватов ее сохранил, вклеил мятый листок в общую тетрадь, написал на обложке «Книга жалобных предложений», показал Марго на классном часе. Посмеялись, и тетрадка пошла кочевать по классу, эдакий совместный дневник последнего года школьной жизни. Что они там писали дальше, Марго могла только представлять, хотя тетрадку, передаваемую под партой из рук в руки, замечала довольно часто, и один раз даже держала ее в руках, когда Оксана Баранович, вечно сонная классная красавица, уронила ее при передаче. Марго тетрадь подобрала, пролистнула, но читать не стала, заметив напряженную, тугую тишину в классе, только пошутила, что с таким взрывоопасным предметом надо обращаться осторожнее, не ронять. Что ж, дошутилась.

Калерию Аркадьевну Привалову, завуча по воспитательной работе, иначе как Холерией Аркадьевной или просто Холерой ученики не называли. Приземистая, тучная, сутулая, с неприятно высоким резким голосом, все перемены она сновала по школьным коридорам, и каждый, на ком останавливался немигающий взгляд ее желтоватых, выпуклых, совиных глаз, знал – быть беде. Небрежно повязанный галстук, оторванная пуговица, яркая лента в косе – любое лыко она пускала в строку. Она заставляла зубрить наизусть учебник, на уроках наказывала за малейшую провинность – за шепот, за смешок, за упавший пенал. При этом была своеобразно справедлива: любимых и нелюбимых учеников не имела, за одну и ту же провинность одинаково наказывала и последних двоечников, и первых отличников, каждый проступок судила отдельно, прежних проделок не припоминая. Не кричала, к ученикам обращалась только по фамилии, никогда их не оскорбляла и не унижала. Не помогало – ее не любили и боялись. Что сделает Привалова с синей тетрадкой, думать не хотелось.

– Как тетрадь попала к Калерии Аркадьевне? – после долгого молчания спросила Марго.

Класс зашумел, заговорили и закричали все разом, Марго постучала указкой по столу, дождалась тишины, велела:

– Рассказывать будет Голохватов. Слушаю тебя, Андрей.

– Нечего рассказывать. Я уронил, поднял, а она увидела, велела отдать.

– Мог не отдавать, – бросил с задней парты долговязый Просвирин по кличке Пробирка, лучший химик класса.

– Так она вцепилась как клещ. Что я, драться с ней буду? – огрызнулся Голохватов.

– Хорошо, хоть на это у тебя хватило ума, с Калерией Аркадьевной не драться, – сердито сказала Марго. – Кто разбил тебе лицо?

Голохватов молчал, поднялся тихий, молчаливый Витя Маркин, пробурчал виновато:

– Это я.

– За что? За то, что отдал тетрадь?

– Маргарита Алексеевна, – вдруг взмолился Витя. – Заберите у нее тетрадку, пожалуйста. Нельзя, чтоб она читала.

– Боюсь, что поздно, – сказала Марго. – У Калерии Аркадьевны сейчас окно, думаю, что она уже изучает ваши упражнения в остроумии. Что вы там понаписали? Спрашиваю не из любопытства, а в попытке понять, что делать дальше.

– Там стишки, – шепотом сказал Витя. – Не… некрасивые.

– Ты имеешь в виду – нецензурные?

Он кивнул, не глядя на нее. Уши у него пылали, руки безостановочно сжимались и разжимались, искусанные губы сделались неестественно ярко-ярко-красными.

– Садись, – велела она.

Витя сел, спрятал лицо в ладонях. Марго вспомнила его мать, крупную, полную женщину, работавшую поваром в столовой, суровую, неразговорчивую, вечно усталую, и злость исчезла, страх исчез, осталась только жалость.

– Я не буду опять объяснять вам, что взрослые люди должны отвечать за свои слова, – устало сказала она. – Я много раз это объясняла, но, видимо, вы еще не доросли до этого понимания. Я попробую поговорить с Калерией Аркадьевной, все зависит от того, что именно вы там понаписали.

– Маргарита Алексеевна, можно вопрос? – негромко поинтересовался Калюжный.

– Да, пожалуйста, Игорь.

– Какие школьные правила мы нарушили?

– Насколько я понимаю, вы оскорбительно высказывались об учителях, – медленно произнесла Марго.

– Может быть. Но мы ведь не при всех, а между собой. Получается, что Калерия Аркадьевна как бы подслушала наш разговор. Разве можно наказывать за подслушанные разговоры?

Марго вздохнула, обвела взглядом класс. Возле окна о чем-то спорили шепотом Просвирин и Циммервальд, лучший классный математик, которому прочили блестящее будущее. На первой парте всхлипывала идущая на медаль Лена Яновская, в дальнем ряду у стены безмятежно изучала себя в зеркальце Оксана, скорее всего, она в тетрадку не писала. Все остальные смотрели на Марго, и она поежилась под тяжестью этих взглядов. Что она может им сказать? Что они правы и нельзя читать чужие дневники и чужие письма?

– Я попробую поговорить с Калерией Аркадьевной, – повторила она. – Если вы пишете в тетрадку гадости о своих учителях и пускаете эту тетрадь по классу, не удивляйтесь, что рано или поздно учителя прочтут, что там написано. Прочтут и захотят принять меры. Какие – я пока не знаю, но как только узнаю, вам расскажу. А теперь переходим к следующей теме, Александр Трифонович Твардовский. Сейчас я прочту вам одно из самых знаменитых его стихотворений.

Класс молчал, многие хмурились, Яновская продолжала всхлипывать, Витя Маркин мерно, тихо бил кулаком по парте.

– Что-то еще не так? Вы хотите меня еще о чем-то спросить? – поинтересовалась Марго.

– Могут нас к экзаменам не допустить? – фальцетом выкрикнул Циммервальд.

– Я не думаю, – медленно произнесла Марго, чувствуя, как страх возвращается, но уже не за себя, за них. – Еще раз, все зависит от того, что вы написали.

– Даже в суде не принимают доказательства, добытые незаконным способом, – заметил Калюжный.

– Я поговорю после уроков с Калерией Аркадьевной и с Ниной Анатольевной, если будет необходимость, – пообещала Марго. – Завтра на классном часе мы обсудим, как вам дальше себя вести. В любом случае готовьтесь публично извиняться.

– За что?! – крикнул Лаптев, баскетбольного роста красавчик, предмет тайного и явного обожания всех школьных девочек старше тринадцати.

– За ротозейство, – сердито сказала Марго. – Если вы пишете вещи, которые не должны попадать в чужие руки, надо позаботиться, чтобы они в эти руки не попали. А теперь давайте займемся Твардовским.

– Разве можно наказывать за подслушанные разговоры? – повторил Калюжный. – Вы мне так и не ответили.

Марго помолчала, глядя в открытый классный журнал, на все их тройки, четверки, пятерки, сказала:

– Я не знаю, что говорит об этом школьный устав и говорит ли он что-то. Мое личное мнение, мое убеждение – нет, нельзя.

Два года назад, когда она стала классным руководителем 10 «Б» и пригласила всех родителей прийти познакомиться, у большинства ребят пришли матери, у нескольких человек родители пришли вдвоем, и только у одного пришел отец, точнее – отчим. Он так и представился Марго:

– Кружков Владимир Николаевич, отчим Игоря Калюжного.

– Как Игорь к вам обращается? – спросила Марго.

– По имени-отчеству, – удивился он. – Как еще?

– И давно вы живете вместе?

– Мы с матерью Игоря поженились, когда ему было шесть лет.

– Но он так и не стал называть вас папой?

– Я этого не требовал, – пожал плечами Кружков.

– Как вы с ним ладите? – поинтересовалась Марго.

– У нас с Игорем договор, уважаемая Маргарита Алексеевна. Заключенный довольно давно. До тех пор, пока он прилично учится и помогает по дому, он получает нормальное содержание и я не вмешиваюсь в его жизнь.

– А что мама Игоря об этом думает?

– Моя жена – не мама Игоря. Его мать умерла пять лет назад, и я женился вторично. Так что моя жена к Игорю отношения не имеет. Она занимается нашими общими детьми.

– То есть Игорь для вас просто квартирант? – не выдержала Марго.

Она думала, что он обидится, возмутится, но он только пожал плечами и ответил спокойно:

– Если вам угодно. Я бы предпочел назвать его воспитанником, но это все только слова. Главное, что к нему относятся с симпатией и готовы помочь при необходимости.

– Вы сказали, что у вас есть дети от второй жены?

– Да, двое.

– Представьте себе одного из них на месте Игоря.

И снова он не возмутился, не закричал, ответил спокойно и даже, как показалось Марго, с удовольствием:

– Мне очень трудно представить подобную ситуацию, но, если она возникнет, я бы хотел, чтобы рядом с моими детьми оказался спокойный, разумный человек. Который не будет преследовать их своей любовью и не будет требовать от них любви – только разумного, достойного поведения.

Марго не нашлась, что ответить, он попрощался и ушел. Сам Игорь на любые попытки поговорить по душам отвечал мертвым молчанием, и Марго оставила его в покое.

Всю большую перемену она просидела в учительской, не вставая, не сводя взгляда с двери, но Калерия Аркадьевна так и не появилась. После уроков Марго отправилась в кабинет завучей, крохотную комнатушку на три стола. Привалова сидела у распахнутого настежь окна, одна в комнате. Курила, стряхивая пепел на тетрадный листок, придавленный стоящим на подоконнике цветком. Синяя тетрадь лежала на столе, из нее торчали разноцветные закладки.

– Напрасно вы с ними заигрываете, Маргарита Алексеевна, – не поворачиваясь, тихо сказала Калерия. – Они не оценят. Уйдут из школы, забудут вас как не было.

Голос ее звучал непривычно мягко и глубоко. Хотелось возразить, но Марго решила промолчать, только вздохнула.

– Думаете, не забудут? С цветами будут приходить? – усмехнулась Калерия. – Так это они не к вам, это они не вас помнить будут, а молодость свою. Так что не старайтесь. Вот тетрадочка эта, думаете, они там в любви к вам признаются? Ошибаетесь, они и о вас там гадости пишут. Поменьше, чем обо мне, но пишут, пишут.

– Я не читала, – сказала Марго. – Мало ли как они между собой дурачатся. Может быть, не стоит относиться к этому всерьез, Калерия Аркадьевна? Кто из нас не делал глупостей в семнадцать лет? Я говорила с ребятами. Они хотят извиниться перед вами. Дайте им такую возможность, пожалуйста.

– Они хотят или вы хотите? Нет уж, Маргарита Алексеевна. Это не глупая шутка, это оскорбление. Мы и так им слишком многое прощаем. Начинаем с мелочей, подумаешь, пуговица оторвана или галстук на боку. А потом так и идет. Забыл тетрадку, не сделал уроки – ну не портить же ему четверную отметку, он же умный мальчик. Ходит как профурсетка, извините меня, глазками накрашенными постреливает, юбка едва срамные места прикрывает, но не портить же ей жизнь, она же в медицинский собирается. А потом из них вырастают безответственные, никчемные люди, а мы возмущаемся, что за поколение такое.

– Вы правы, конечно, Калерия Аркадьевна, – дипломатично согласилась Марго. – Но ведь жизнь им и вправду легко поломать. С плохой отметкой по поведению все медалисты окажутся без медали, многие не поступят, мальчики пойдут в армию и то…

Последние слова говорить не стоило, она поняла это прежде, чем договорила, остановилась на полуслове.

– И пойдут! – уже обычным, громким и резким голосом взвизгнула Привалова, поворачиваясь. – Им только на пользу. А разговор наш, Маргарита Алексеевна, мы в кабинете директора продолжим.

Она встала, с силой придавила окурок к тетрадному листу, выдернула лист из-под цветочного горшка так резко, что пепел рассыпался, а горшок скакнул по подоконнику, с громким стуком захлопнула окно.

– Калерия Аркадьевна, – еще раз попробовала Марго. – В том, что произошло, виновата я. Я видела эту тетрадку, я должна была поинтересоваться, что они там пишут.

– Да, должны были! – крикнула Привалова. – Все в друзья им набиваетесь, а с ними не дружить надо, их воспитывать надо, уму-разуму учить.

– Я прошу вас, Калерия Аркадьевна, давайте встретимся с классом, они хотят извиниться, вы объясните им, что…

– Не буду я ничего объяснять, – перебила Калерия. – А извиняться они будут перед всеми учителями, на педсовете. Вы что думаете, они меня только с грязью смешали?

– Калерия Аркадьевна, – глядя в пол и медленно раскачиваясь с пятки на носок, чтобы одолеть тяжелую волну бешенства, сказала Марго. – Кому будет лучше, если эту тетрадку прочтут все? Другим учителям, по которым тоже прошлись в ней? Детям? Мне? Вам? Вам будет лучше, если эти оскорбительные слова прочитают вслух при всех?

С минуту Калерия молча смотрела на нее, и Марго уже начала надеяться, что обойдется, обошлось, но Привалова схватила тетрадку и быстро, почти бегом, вышла из комнаты. Марго бросилась следом – дверь в кабинет директрисы захлопнулась у нее перед носом. Некоторое время она стояла под дверью, прислушиваясь, соображая, как лучше поступить. Ничего не было слышно. Она вздохнула и поплелась к выходу.

Ребята ждали ее на улице, почти весь класс.

– Напишите письмо с извинениями, – велела Марго. – Напишите, что сожалеете и просите прощения. Вряд ли поможет, но уж точно не навредит. Завтра отдадите мне, я прочитаю и поправлю, если понадобится.

Ни на какие похороны после такого дня идти не хотелось. Марго отправилась на базар, купила матери яблок и творога и поехала в больницу. Мать выглядела бодрее, но жаловалась, что надоело лежать на спине. На соседней койке, на той, где лежала Глебова бабушка, громко храпела маленькая, сухонькая, похожая на мумию старушка.

– Ольгу Петровну схоронили уже, поди, – грустно сказала мать, проследив ее взгляд.

– Нет еще, – возразила Марго, посмотрев на часы.

Мать глянула подозрительно, спросила:

– А ты откуда знаешь?

– Внука ее встретила на кладбище, – брякнула Марго и прикусила язык, с опаской глядя на мать. Мать тоже молчала, явно о чем-то размышляла, потом сказала со вздохом:

– Я вчера все думала, думала…

– Только не начинай снова, – перебила Марго, но мать отмахнулась:

– Да нет, о другом я. Меня ж тогда пустили вещи твои забрать, кроватку, костюмчики, ботиночки, игрушки там всякие. Взять-то негде было, времена голодные. И фотографию ихнюю я тогда забрала. Тайком забрала, без спросу, стащила, можно сказать. Думала, негоже, чтобы совсем ты без ничего осталась, не по-людски. Когда-никогда, а вскроется, ты ж увидеть захочешь. Они бедно жили, совсем пусто, кровать да шифоньер, да кроватка твоя. Два стула еще, вот и вся мебель. И стена вся картинками увешанная. Из журнала картинки, из «Огонька». Даже стола не было, уж не знаю, как управлялись. Может, на кухне кушали.

Она вздохнула, вытерла платочком набежавшую на открытый глаз слезу, взяла Марго за руку.

– Я к чему веду-то, Рита. Они в общежитии жили, для семейных, на Куйбышева. Это от Речкалова завода общежитие было, от самолетного. Должно быть, работал он там, на заводе, Самуил этот. А завод-то военный, там завсегда все бумажки хранят, может, и осталось чего.

Марго взяла ее руку в свои, наклонилась и поцеловала.

– С ума сошла, – смутилась мать. – Иди уж давай, а то разревусь сейчас, а нельзя ведь, врачи заругают.

В коридоре ее остановила вторая соседка по палате, поздоровалась. Марго кивнула, прикинула: соседке сделали операцию на неделю раньше матери, и вот она уже гуляет, пусть и с повязкой на глазу, но ходит, и хлипкий ее муж в костюме не по росту выглядит вполне довольным.

– Извиняюсь спросить, – сказала соседка. – Это вы к матери ходите?

– К матери.

– Надо же, – удивилась соседка, – а как непохожи, прямо совсем. Мы с мужем думали, может, племянница там или соседка.

Тщедушный муж за ее спиной отвернулся в сторону, словно показывая, что он тут ни при чем, разговор этот его не касается.

– В отца, наверно, пошли? – поинтересовалась соседка. – В его породу?

– Нет, – так же тихо и вежливо ответила Марго, – в генерала Платонова, двадцать второго маминого любовника. Или двадцать третьего, она точно не помнит.

Соседка открыла рот и тут же закрыла со странным звуком, похожим на лязг металла о металл. Марго развернулась и пошла к выходу. Месяц назад, неделю назад вопрос рассмешил бы ее или оставил равнодушной. Сегодня он задел ее неожиданно сильно и больно, и было непонятно почему.

Троллейбус тащился до авиазавода почти полтора часа, и, когда Марго добралась до проходной, оттуда уже валили толпой рабочие, а телефон отдела кадров не отвечал.

– С утра приходи, дочка, – посоветовал седой вахтер, похожий на Буденного: такой же кривоногий, лысый и усатый.

– С утра я работаю, – с досадой сказала Марго.

– А тебе чего надо-то? Я думал, на работу пришла устраиваться, по распределению.

– Я хотела узнать об отце, он здесь работал много лет назад.

– Кем работал?

– Не знаю, мне мать только три дня назад рассказала.

– Э-э-э, – понимающе протянул вахтер. – Насолил ей крепко, видать, обидел. А когда работал-то?

– Двадцать три года назад.

– Двадцать три года? Меня еще не было, не скажу тебе.

Он помолчал, повздыхал сочувственно, повертел головой и вдруг сказал:

– А вот постой-ка, постой. Вроде Алевтина не прошла еще, она тут лет тридцать работает, а то и боле, всех знает, может, чего вспомнит.

Он вышел из будки, встал на обочину, начал всматриваться в лица идущих мимо рабочих, Минут через десять, когда поток значительно поредел и Марго потеряла надежду, он вдруг крикнул:

– Эй, Андревна, пойди сюда на минуточку.

– Чего тебе? – откликнулась из потока полная, суровая пожилая женщина.

– Ну пойди сюда, дело есть.

Женщина остановилась, две девчонки почтительно расступились, давая ей проход. Степенно, неторопливо она подошла к вахтеру.

– Тут вот барышня отца своего ищет, говорит, работал у нас, двадцать три года назад.

– А я при чем?

– Может, помнишь его?

Женщина оглядела Марго с ног до головы, сказала:

– Некогда мне, подвозку пропущу.

– А можно я с вами поеду? – попросила Марго.

– Не положено, только для заводских.

– Я вам такси оплачу, – предложила Марго.

Женщина хмыкнула, еще раз внимательно осмотрела Марго, спросила:

– Как звали отца?

– Рихтер. Сам… Самуил.

Женщина опустила на секунду тяжелые веки, потом подняла снова. Она больше не выглядела суровой, только невеселой, почти печальной.

– Помер твой отец, – сказал она. – Машина его сбила.

– Я знаю. Обоих сбила, его и мать. Я только…

Вахтер хотел что-то сказать, женщина остановила его властным жестом, спросила:

– Постой, постой, ты что же, их дочка будешь?

Марго пожала плечами, женщина ухватила ее за рукав, потащила к автобусу, бросила шоферу:

– Это со мной. Родственница. На завод хочет устроиться.

Шофер кивнул, они поднялись, и молодой парнишка, сидевший на первом сиденье, тут же испуганно вскочил, уступая место спутнице Марго. Та села, коротко кивнула парнишке, сказала:

– Волкова меня звать, Алевтина Андреевна. Ко мне поедем, там и поговорим. Не уличный это разговор.

Ехали долго, через весь город, до новых кварталов на окраине. Вышли все сразу, пошли змейкой по брошенным в весеннюю грязь доскам. Алевтина Андреевна выждала, пока людская цепочка ушла вперед, пояснила:

– Три дома завод тут отгрохал, полтыщи квартир почти. Ты сама-то где работаешь?

– В школе. Я учительница.

– А то бы шла к нам на завод. У нас хорошо, и заработать дают, и очередь на квартиру короткая. Самодеятельность есть, по осени за грибами ездим, зимой на лыжах, автобусы завод дает. Поликлиника опять же своя. Хорошо!

Марго промолчала. На каблуках идти по узким доскам было непросто, дважды она чуть не упала, и оба раза Волкова подхватила ее и тут же отпустила, словно боялась обжечься.

В подъезде пахло известкой, деревом, картоном – всем, чем пахнут новые, только что заселенные дома. Лифта Алевтина Андреевна ждать не стала, бросила на ходу:

– Не баре, третий и так осилим.

В темной маленькой прихожей Марго сняла пальто, сбросила сапоги, сунула, внутренне поморщившись, ноги в старые, разношенные тапочки, прошла за Алевтиной Андреевной на кухню.

– Владимир Иваныч мой в ночную ушел, а Ваньку не знаю где черти носят, – сказала Волкова, ставя на плиту чайник. Чайник был точно такой же, как у Марго дома, оранжевый в белый горох, и от этого почему-то стало немного легче дышать. – Так что мешать нам не будут, наговоримся всласть.

Нарезав хлеб и сыр толстыми щедрыми ломтями и налив в тяжелые, большие стаканы крепкий густой чай, она села напротив Марго, спросила:

– Звать-то тебя как?

– Рита. Маргарита.

– Поменяли, – сказала Волкова. – И то верно, зачем оно тебе. Похожее оставили, и то ладно. Учительствуешь, стало быть. А чему учишь?

– Русский язык и литература.

Алевтина Андреевна взяла кусок хлеба, намазала густо маслом, придавила масло сыром, протянула Марго:

– Ешь. Да не ерзай, вижу я, не терпится тебе, а мне время надо. Мне про тебя понять надо, что ты за человек такой. Дела давние, темные, может, и зря я тебя позвала, не подумавши. Удивила ты меня, врасплох застала. Слух такой шел, что увезли тебя, что свои забрали, еврейские. Не знала я, что ты здесь.

– Мои приемные родители – русские, – тихо сказала Марго. – И мы всегда жили здесь, в Корачеве.

– А мне как было знать? В Корачеве народа-то, в газете писали, полмиллиона скоро будет. Ты вот мне скажи, тебе сколько лет, двадцать пять, двадцать шесть? Что ж ты сейчас только пришла спрашивать? Ну ладно, пока маленькая была, не соображала, так уж давно не маленькая. А если бы я, не дай бог, сухо дерево завтра пятница, померла? Тебе бы и спросить было некого, так бы правды и не узнала.

– Я не знала, что я приемная, – все так же тихо сказала Марго.

Волкова помолчала, вытерла глаза тыльной стороной ладони, заговорила снова.

– Ладно, не сердись, это я на себя злюсь, не на тебя. Виновата я перед ними, струсила тогда, не пошла, не рассказала. Все думала, дети малые у меня, а дело темное, нехорошее дело. И Иваныч мой отговаривал, все зачем да для чего. Может, и правильно не пошла, а заноза в душе осталась, ноет. Вот тебе расскажу сейчас, может полегчает.

II

Отец твой у нас в цеху плазовщиком работал. Мы его Семеном звали, проще так. Пришел-то он фрезеровщиком, а потом в плазовщики подался, начцеха наш его уговорил. Плазовщиков нехватка была, старики ушли, да с войны трое не вернулись, а молодежь не больно хотела. Работа трудная, и руками надо, и головой, не всякий сможет. Плазовой стол и на сорок метров бывает. Поползай-ка по такому целый день, коленки отвалятся. А платят не сильно больше, чем фрезеровщику хорошему. Вот и не хотел никто. А Семен пошел, уговорили его.

Мы с ним через стенгазету сошлись. «Цеховой прожектор». Я за главную тогда была, назначили, материал собирала. Бегаешь за всеми, бегаешь, никому неохота. Только Семка и выручал. Он добрый был, жалел всех. Детей любил, а уж как дети его любили. На Новый год на елке заводской Дедом Морозом наряжался, так малышей не оттащишь от него. Мои до сих пор вспоминают, своих уж Танька завела, а все помнит: дядя Сема – Дед Мороз. Да…

Ну вот, перешел он в плазовщики, год поработал, и поженились они с матерью твоей. Она тоже детдомовская была, Лиля, они вроде как из одной деревни были, то ли из соседних, не помню я уже. Да не очень-то они и рассказывали. Знаю только, что всю семью ихнюю немцы порешили, и его, и ее, а они сбежали. В один детдом, что ли, попали, так и познакомились. Она тоже у нас работала, копировальщицей. Хорошая была, работящая, спокойная такая. Мы все смеялись, мол, повезло Семке, жена у него кричать не умеет. Ну вот, поженились они, тебя родили. Семка тебя ужасно любил, все в цеху про тебя рассказывал, мужики прямо смеялись над ним, что он как баба. К нам в гости приходили, Танька моя с тобой все возилась, ты хорошенькая была. И смешная такая.