Так себе друзья: псевдолюбовный роман

Конечно же, подростку такая правда жизни открывается заблаговременно лишь по большой удаче. Мне вот она не открылась, и я была обречена вступить в пору половозрелости в очках с таким слоем розового напыления, что линзы почти не пропускали серые лучи реальности. От этого даже самая пустяковая царапина была способна оставить на моей психике ноющую рваную рану или зияющую пробоину в сердце. Безнадежно оболваненная из самых добрых побуждений, я не имела ни малейшего шанса этого избежать.

Неожиданно для семьи я поступила в университет на факультет рекламы и пиара. Неожиданно для себя родители, имевшие на меня совсем другие планы, почему-то меня поддержали. Хочет ребенок слоганы придумывать – пусть придумывает. С другой стороны, понять их тоже можно – какая разница, кто будет рожать им внуков: пиарщица, учитель или сталевар. Карьера – дело мужчин, а девчонка пущай учится «для души». Все равно, вряд ли пригодится…

Студенческие годы постепенно растащили нашу школьную компанию по разным учебным заведениям, интересам и новым соблазнам. Мы виделись все реже и реже, и в новых условиях у каждого формировался свой отдельный образ жизни, где старым школьным друзьям вскоре перестало находиться место. Одним словом, наша дружба испытания сменой обстановки не выдержала. Что, в общем-то, не удивительно. От прежнего круга общения осталась только Диана, и то лишь потому, что мы жили в соседних домах. Я до сих пор считаю тех своих одноклассников друзьями. Даже друзьями детства, что равносильно знаку качества. Я никого не забыла и о каждом вспоминаю только с теплотой. С некоторыми иногда созваниваюсь. Но пересекаться в реальной жизни ни у кого из нас уже не осталось никаких причин. И, похоже, желания.

Среди однокурсников у меня тоже появилось несколько новых друзей и подруг. Разумеется, общие темы для дружбы у нас уже были совсем другие, не те, что в школе. Мы ходили вместе на дискотеки, устраивали пикники, совместно ездили на выходные в какой-нибудь соседний город погулять. Пробовали алкоголь и сигареты. Волонтерили для собачьего приюта. Впрочем, развлечения студентов куда менее разнообразны, чем у школоты. Одна лишь потеря интереса к недостроям, лужам и гудрону уже делает жизнь повзрослевшего ребенка пресной. Скукота!

Ребята, с которыми я сдружилась, были классные, и нам было весело вместе. Так что, дефицита общения у меня не было. Среди парней, входящих в нашу компанию, быстро отыскался «принц». Принца звали Костя. Он довольно рано выделил меня среди остальных девчонок и регулярно оказывал знаки внимания. Сначала робко и ненавязчиво, потом все более активно и недвусмысленно.

На тот момент я, само собой, еще была девственницей, от чего ни капельки не была в восторге. Другие девчонки в основной массе уже навсегда простились с этим балластом и вовсю наслаждались новыми радостями жизни, которые стали им доступны. Кто-то уже довольно давно. Но я была твердо уверена, что брать с них пример не стоит. Это нехорошо, это неправильно, и я должна просто еще немного подождать подходящего момента и подходящего парня. Поэтому где-то в подсознании я была рада, что появился Костя. Он мне совершенно точно нравился и внешне, и изнутри. Я возлагала на него большие надежды как на долгожданного дефлоратора. И вполне допускала, что он – именно тот, с кем я без всяких угрызений совести могу благополучно избавиться от противоестественного к восемнадцати годам груза своей невинности.

Бороться с гормонами трудно. Я была полностью здоровой молодой девушкой, все жизненно важные системы организма работали как надо, и все законные физиологические процессы протекали точно так, как это задумано природой. И длительный простой всего того хозяйства, что мы тысячелетиями таскаем под набедренными повязками, панталонами или стрингами, совершенно точно никогда не предполагался. Нам даны уши, чтобы они работали, равно как кишечник, желчный пузырь, селезенка и любой другой орган. Почему в этом ряду лишь вагина является исключением, я до конца не понимала. Но зато безапелляционно знала.

Мои внутренние органы, железы и выделяемый ими секрет вытворяли в моем организме все, что хотели. Против моей воли эти эндокринные проказники наперебой пробуждали во мне желания, которым непозволительно было пробуждаться. И почему-то они ни разу не удосужились согласовать свою активность и свою функциональность с нормами благопристойности и морали. А мораль гласит, что это все эти ваши гормоны и либиды – полнейшая ерунда, и на всякую физиологическую чушь вообще не следует обращать внимания. Важно лишь не поддаваться низменным желаниям, упрямо напевать под нос Мендельсона и ни в коем случае не посрамить так называемую честь.

По большому счету, совладать с естественными потребностями организма не так уж сложно. Достаточно всего лишь замуровать себе задний проход пробкой от шампанского, желательно сразу на суперклей. Сшив хирургическими скобами губы, можно мгновенно отбить у себя всякое желание принимать пищу. Или, к примеру, совсем нетрудно подключить себя к слабенькому источнику переменного тока, чем навсегда избавить себя от соблазна поспать. Что уж говорить о куда более отвратительных блудливых надобностях…

Так или иначе, справляться с все более и более требовательными гормонами становилось труднее. Греющее чувство собственной правильности и нимб порядочности, надо признаться, помогали плохо. А вот душ и мои нежные пальчики оказались куда более эффективны. Довольно быстро я натренировалась делать это качественно и без ущерба для самоуважения. Ведь самое главное – не подпускать чудовище, ой, то есть мужчину! А делать все то же самое, но без его участия – это же не возбраняется, так?

Тем временем мы сближались с Костей все больше. Когда он впервые решился поцеловать меня, я поняла, что отныне и всегда хочу целовать только его. Я знала, что это любовь, и что все идет по плану. Я была уверена, что мы будем любить друг друга вечно, хотя мне многие говорили, что это возрастное и со временем пройдет. Но я упорно не верила. Ведь сказки не врут…

Костя был на удивление терпелив со мной и с теми тараканами, что паразитировали у меня в голове. Хотя на словах своего недовольства моими постоянными «стоп» Костя не скрывал и с моими старомодными принципами не соглашался. Вообще, их мало кто вокруг понимал, включая меня – на то они и принципы. Но мне до этого дела не было.

Во всем, что не касалось темы секса, Костя был великолепным парнем. Может быть, он и в теме секса был великолепен, но то мне было неведомо. Для первого серьезного опыта отношений он походил идеально: веселый, красивый, дерзкий, внимательный, не навязчивый, всегда полный идей. Он мог постоять за меня, всегда был готов помочь, если нужно. При этом достаточно воспитанный и начитанный. В нем не было и толики быдлячества или пошлости, которые я терпеть не могла. Мне нравился его юмор. Мне нравился его стиль одежды. Мне нравились его манеры…

Однажды Костя пришел к нам в гости на ужин. После мы пошли ко мне в комнату послушать его новый музыкальный трек, и он, нежно обняв меня, сказал:

– Кристулечка, давай чего-то решать. Я не понимаю твоих загонов насчет интима. Не понимаю, но уважаю. Я не собираюсь тебя ни упрашивать, ни принуждать, ты это знаешь. Если для тебя это так важно, хорошо, окей. Но и ты меня пойми. Я нормальный мужчина, я не могу жить совсем без секса. Тем более, имея постоянную девушку, которую люблю и которую очень сильно хочу. Это же абсурд какой-то. Хочешь свадьбу, будет тебе свадьба. Я хоть сейчас тебе распишусь, где нужно, и пиджак парадный одену, и в конкурсе, где надо взрывать воздушные шарики задницей, поучаствую. Все, что хочешь. Но пока этого не случилось, давай придумаем что-нибудь. Давай найдем компромисс. Я больше уже не могу терпеть…

Любопытное, конечно, положение… Двое человек, которые до невозможности хотят друг друга, не могут заняться самым обычным сексом лишь из-за того, что это неприлично. А неприлично оно потому, что банальное желание потрахаться имело неосторожность возникнуть без регистрации в кабинете напомаженной чиновницы преклонного возраста, задача которой – отправлять корабли любви в долгое плавание под названием жизнь. Каким образом такая портовая диспетчерша способна легализовать результат работы желез внутренней секреции, который не меняется миллионы лет, и превратить его в одобряемое проявление высокого чувства, для меня до сих пор загадка. Но оно именно так работает. И хоть по итогу тот же самый член все так же должен будет войти в ту же самую вагину, только так и правильно! Акт пенетрации не должен опережать акт регистрации.

Разумеется, Костю я прекрасно понимала. А если совсем по-честному, я попросту издевалась над ним, не позволяя прикасаться к себе. Да что уж там… я ровно так же издевалась и над собой, не позволяя ему прикасаться к себе. Когда он предложил поискать какой-то выход из сложившейся патовой ситуации, я была полностью согласна. Я и сама хотела чем-то облегчить его муки, не уронив при этом достоинства ни перед ним, ни перед окружающими, ни перед собой.

Мы накидывали варианты примерно час, и в конце решили, что будет не слишком аморальным, если я ему просто подрочу. Костя воспринял мое согласие позитивно. Такое «хоть что-то», по его мнению, было гораздо лучше, чем вообще ничего. Костя настоял, чтобы я сделала это незамедлительно, пока не передумала.

Так случился мой первый сексуальный опыт. Костя лег на кровать и, получив утвердительный ответ на вопрос «готова?», уверенным движением спустил штаны. Родители были дома, и это добавляло моменту пикантности. Но я, зная своих предков, была почти уверена, что в мою комнату они не зайдут. Косте, разумеется, было пофиг. Он просто в довольном предвкушении вывалил мне свой уже привставший член.

Настоящий мужской пенис, вот так вблизи и вживую, я видела первый раз, и зрелище, по правде сказать, не впечатлило. Дело, само собой, не в размере и не в какой-то особенно причудливой форме Костиного хозяйства. Раньше я видела члены только на картинках, фотографиях или, например, в порно. И там они выглядели немного более эстетично. Почему-то писи на картинке живописнее, чем писи в ладошке.

Собравшись с мыслями, я аккуратно погладила пенис пальцами. Зная особенности своих нежных зон, я решила и с Костей быть поделикатней. Но он меня быстро поправил – он взял мою руку, крепко обхватил ею головку и начал двигать вверх-вниз.

– Не бойся, – сказал он, – я не хрустальный, можно чуть-чуть посильнее. Вот так, да…

Процедура заняла немногим более минуты. Не иначе, у мне просто золотые руки… Когда Костя только начал немного извиваться и постанывать, что, как я сообразила, означало приближение кульминации, я прикрыла свое «рабочее место» сверху второй ладонью, чтобы он не обфеерверчил мне всю кровать.

Довольный и весь забрызганный спермой, Костя раскинулся по постели и с весьма забавным выражением лица широко улыбался.

– Ты офигенная, Кристинка. Ты самая лучшая…

Закончив сеанс массажа, я на секунду задумалась. Я только что совершила ужасную вещь. Но при этом – кто бы мог подумать – ничего страшного со мной не произошло и ничего внутри не перевернулось. Небеса ни в одном месте не разверзлись, и солнце не погасло.

Было даже забавно.

В промежутке между вторым и третьим курсом универа мы сыграли свадьбу. Ни мои, ни Костины родители на самом важном и торжественном дне в моей жизни не экономили, и все прошло довольно помпезно. С артистами, лимузином и салютом. Мы официально расписались и официально оформили передачу моей вагины в пользование Кости, а его члена – в мое. Зачем ставить об этом в известность государство, мне все равно не ясно. Но надо так надо… Любовь должна стоять на учете.

Первая брачная ночь прошла у нас шикарно – в люксе роскошного отеля. Мне понравилось абсолютно все, за исключением секса. Мне было больно, некомфортно, и я даже немного испачкала простыни кровью. Косте однозначно недоставало опыта, хотя на тот момент судить об этом я не могла за неимением других образцов для сравнения и оценки опытности. Впрочем, все вполне объяснимо – где бы ему было оттачивать мастерство, если на мне нельзя, а на других и подавно?

Потом были незабываемые шесть-дней-пять-ночей в турецком отеле. Особенно незабываемые они были для Кости, ни разу за границей ранее не бывавшего. Мы объедались на шведском столе, плескались в теплом августовском море, безудержно фоткались у каждой пальмы и, конечно, трахались, как кролики. При первом же удобном случае. Вероятно, именно на берегу Средиземноморья я и забеременела Настей. Не сказать, что это было вот прям запланировано, ведь мы сами были еще совсем детьми, но так вышло. Много ли надо двум подвыпившим молодоженам, чтоб забыть в порыве страсти про презерватив?

Костя слегка напрягся, хоть и пытался не подавать виду. А я нет. Я была полностью довольна, потому что у меня есть муж, а значит все идет так, как и должно идти. Соблюдены абсолютно все формальности. Детей я всегда очень любила и, конечно, хотела своих. Да, не так рано, но все же хотела. Я не могла тогда знать, справлюсь ли я со своей новой ролью. Но существует только один способ научиться быть матерью – стать ею. Родители, конечно, за меня порадовались, и с нетерпением ждали появления внучки. А я поняла, что моя жизнь удалась, и я планомерно ставлю галочки напротив всех пунктиков для соискательницы статуса полноценной успешной женщины. Не понятно было только одно: что делать дальше, раз к двадцати годам я уже выполню всю обязательную программу.

Меня всегда занимал вопрос, почему у будущей матери никогда нет выбора, от кого зачать ребенка. Согласно «единственно правильному» алгоритму донором обязательно должен быть мужчина, с которым она живет в законном браке, и только он. Остальное – удел неблагополучных. Неважно, чье семя пойдет в дело: запойного забулдыги, кулакастого мужлана, зэка-рецидивиста, безработного лентяя или четкого пацанчика с девятью классами образования. Лишь бы мужа. Тогда будет счастье.

Выбрав себе сожителя, женщина автоматом выбирает и отца своему будущему ребенку. Но это только мне кажется, что критерии отбора тут должны немного разными? Если вдуматься, в интересах ребенка важны приобретаемая наследственность, физические качества донора, его генофонд, его здоровье, в конце концов… Факт того, живет ли будущий отец с матерью или не живет, вообще никак не влияет на развитие плода. Матка абсолютно безразлична к любым бумажкам, выдаваемым ЗАГСом. Ребеночек рождается здоровым (или нет) вне всякой зависимости от силы любви между родителями.

Казалось бы, разве не лучше забеременеть от здорового профессора университета или, например, красавца-спортсмена, чем от мужчины с букетом вредных привычек и хронических заболеваний? Видимо, не лучше. Видимо, значимость хромосом и ДНК полностью нивелируются сакральным блеском штампа в паспорте. Прямо как у меня….

Вскоре мои родители перебрались в наш загородный дом, а городскую квартиру оставили нам с Костей. Мы начали там постепенно обустраиваться и готовиться к рождению ребенка. Я наводила уют, переставляла по-своему стулья и раскладывала сковородки в удобном мне порядке. Одним словом – вила гнездышко. Я выращивала дома на подоконнике тюльпаны сорта Гамильтон, поэтому дома у нас всегда пахло тюльпанами. Я постепенно училась сама готовить, стирать и выполнять другие домашние обязанности. Мы были счастливы.

Беременность протекала хорошо, врачи не видели никаких настораживающих сигналов. Проблемы начались только в третьем триместре. Мне приходилось все чаще ходить на обследования, принимать все больше всяких лекарств, а в глазах врачей читалось все более отчетливая озабоченность. Как мне объясняли, виной всему стресс и нервы, потому что с остальным здоровьем у меня было все в норме.

Стрессовать я начала примерно в середине беременности. И виной всему Костя. Точнее, мои подозрения в отношении него. Я начала замечать за ним всякие странности, внезапно появившуюся скрытность, из чего сделала моментальные и однозначные выводы о том, что он ходит на сторону, общается с какими-то непонятными девицами и вообще больше мною не дышит. Особенно меня настораживала его чрезмерная забота, которая явно была неспроста. Наверняка, он пытался запудрить мне мозги и отвлечь от своих косяков.

Разумеется, никаких прямых улик и доказательств у меня не было, было просто ощущение. Ведь беременные все чувствуют острее… Но даже пустой неуверенности в Косте оказалось достаточно, чтобы пристраститься на регулярной основе выносить ему мозг, а заодно и себе.

Постепенно моя настороженность стала принимать масштабы паранойи. Возможно, всему виной гормоны. А возможно, я просто искала повод улизнуть от исполнения своей супружеской повинности. Я была слишком беременна для этого дерьма. И чем больше рос живот, тем больше ослабевал интерес к сексу, и скандал выступал прекрасным доводом, чтобы отвернуться к стенке. Соответственно, Костя оказался на сухом пайке и однозначно недополучал ласки. Тогда я не придавала этому большого значения – лишь бы ко мне не приставал, и ладно. Мне было проще обвинить его в чем-нибудь, чтобы «пропало настроение» или «заболела голова». Дети, чего с нас взять…

Теперь, оборачиваясь назад, я вполне допускаю, что мои беспочвенные подозрения могли быть и не совсем уж беспочвенными, и он действительно выпускал пар где-то в другом месте. Это было бы абсолютно не удивительно. И если бы это оказалось правдой, то виновата была бы только я, я сама до этого довела. Дальновидность уровня «бог», чего тут скажешь…

К родам я подошла в совсем не лучшем состоянии. Когда началось, Костя поехал в скорой вместе со мной и всячески меня подбадривал. Он говорил, что все будет хорошо, что я справлюсь, и мы будем жить долго и счастливо. К сожалению, его пророчествам не суждено было сбыться. Нет, с ребенком все обошлось, его удалось спасти. Но роды протекали сложно, и врачам пришлось что-то из меня вырезать, отчего я навсегда лишилась способности иметь детей.

Вот так буднично, одним чиком скальпеля, был поставлен крест на моей многообещающей карьере инкубатора. Мне уже не светило снова быть матерью. И все, что мне осталось, – лишь попытаться быть женщиной.

У меня началась постродовая депрессия, усугубляемая еще и осознанием, что теперь я неполноценная. Ласки и нежности в наши с Костей отношения это, естественно, не прибавляло, а вот ругани и разлада – да. Сколько угодно. Никогда в жизни я так много не плакала. Иногда от обиды, иногда просто так. Костя со временем начал меня обвинять в том, что я забиваю не только на него, но и на ребенка, и мое уныние плохо сказывается на Насте. Во многом его упреки были справедливыми – иногда, уткнувшись в сериал или подушку, я забывала кормить ее, менять подгузники или вывозить на прогулку. Я не высыпалась, плохо ела и вообще чувствовала себя раздавленной. Пустота внутри была настолько всеобъемлющей, что заполняла все мое существо. Это было какое-то отчаяние и опустошение высшей пробы. Я не понимала, зачем мне вообще дальше жить. И только тьма в конце тоннеля…

Я срывалась на мужа за то, что он мне не помогает, а когда он помогал – за то, что помогает не так. Он меня бесил, когда его не было рядом, еще больше бесил – когда был. Меня начало раздражать в нем абсолютно все, включая те милые «изюминки», которые раньше привлекали и забавляли. Я не знаю, куда подевалась та мягкая, ласковая и любящая Кристина, которую он брал в жены. Теперь с ним жила постоянно озлобленная, вечно недовольная ворчливая стерва, способная наорать из-за любой неправильно помытой вилки. У меня всегда под рукой имелось железное оправдание любой моей истерики и любой «кислой мины» – я больше не смогу иметь ребенка. Это оправдание было универсально, его было достаточно для заскоков абсолютно любой сложности. Довод о том, что невозможность иметь нового ребенка – это не повод класть болт на имеющегося, должного влияния на меня не оказывал.

Как он все это терпел, уму непостижимо.

Помимо учебы в универе, Костя, таская на себе долг добытчика и кормильца, устроился на подработку в маркетинговое агентство: он участвовал в промо-акциях, всяких дегустациях, раздавал листовки, проводил опросы и все такое. Из-за этого он стал чаще приходить домой поздно. Что только подогревало мои страхи, что он где-то с кем-то шляется. «Я люблю тебя и ни на кого другого вас с Настеной не променяю», – постоянно повторял Костя, но для меня это все звучало крайне неубедительно. Всегда трудно отказываться от идеи, которая уже настолько глубоко въелась в серое вещество, что превратилась в частицу личности, в пиксель устоявшейся картины мира. А то, что Костя наверняка мне изменяет, было даже не пикселем – целым центральным узором на этой картине.

А потом меня все достало! И я выгнала Костю из дома. За что? Да не за что… просто все достало! Насте было уже чуть больше года, и я решила, что дальше я сама. От Кости, по моему стойкому убеждению, были одни проблемы и никакой пользы. Наша постоянная ругань негативно сказывалась на развитии ребенка. И именно он был тем деструктивным элементом, который подрывал благополучие в семье и делал обещанную идиллию недостижимой.

Примерно пару месяцев он приходил, пытался разговаривать, убеждал, что причин разбегаться нет, взывал к интересам Насти, которая не виновата и которая должна расти в полноценной семье. Но отговорить меня от развода ему так и не удалось. Как и родителям, которые клевали мне мозг с не меньшим энтузиазмом, хоть и немного в другой логике. Зато столь же безуспешно. То, что участь разведенки с прицепом обычно печальна, было слишком слабенько для их единственного аргумента.

Осознание пришло позже. Только успокоившись и получив на руки вольную, я поняла, что совершила огромную глупость. Костя, если посмотреть объективно, был отличным мужем. И мне все вокруг об этом говорили. Он стойко переносил мои заскоки, заботился, пытался сохранить семью. Не его вина, что я была малолетней неопытной дурой, и большую часть времени ему приходилось быть в браке одному. Он не сделал ничего, за что подлежал изгнанию из дома, который уже начал считать своим навсегда. Я ведь так и не нарыла ни единого прямого доказательства его неверности и даже на подобии измены так и не смогла его поймать. И все могло быть хорошо.

Но вместе с тем, я почувствовала свободу. Меня больше ничего не связывало с человеком, который меня немотивированно раздражал. Человеком хорошим, прекрасным, добрым и заботливым. Но без которого я вдохнула полной грудью. Когда его не стало в доме, я даже начала по нему скучать. Конечно, у нас оставалась общая дочь, и мы все равно виделись. Но хотя бы я была освобождена от необходимости вместе спать, вместе ужинать и вообще видеть его каждый день. Каждый день – это too much. Каждый день – это то, как стирается интерес, желание и легкость. Это то, как появляется рутина, пресыщение и, в конечном итоге, отвращение.

Развод изменил меня больше, чем я могла предположить. Вопреки своим убеждениям я восприняла его не как трагедию или крах надежд, а как избавление, как освобождение. Даже моя депрессия начала потихоньку отступать. Я снова начала смотреть в окно с интересом, а не с дурными мыслями.

Тогда я решила, что никогда больше не выйду замуж. Ни за Джорджа Клуни, ни за Илона Маска, ни за любого другого Абрамовича. Даже если вдруг, по какой-то нелепой случайности, они мне это предложат. Я буду свободной, независимой женщиной. Я буду жить сама по себе и по своим правилам. Я буду встречаться с кем захочу, когда захочу и сколько захочу. И буду делать все, что мне заблагорассудится, не обращая внимания на то, что там принято или не принято. Человеческое тело – довольно скоропортящаяся субстанция. Надо наслаждаться! Хотя бы пытаться наслаждаться каждой минутой, которая нам отведена. Мы теряем слишком много времени в жизни, тратим впустую дни, месяцы и годы, гоняясь за иллюзиями, мы страдаем из-за ерунды, думаем, откладываем все на завтра. Но довольно!

Как верно мне сказала мама, теперь я разведенка с прицепом, и на моей репутации все равно уже можно смело ставить жирный крест. А значит, терять мне нечего! Больше нет необходимости притворяться и корчить из себя ту, кем я не являюсь. Точнее, не хочу являться.

И больше уже не будет тюльпанов. Ни для кого.

Глава 6. Пинок под зад.

Накануне запланированного на среду пикника я решила встретиться с Дианой в нашей любимой кофейне у дома и попросить у нее на денек шезлонги. Они все равно валялись у нее на балконе без дела, поэтому моя просьба ее ничуть не обременила. Под чашечку латте с корицей мы привычно обменялись последними сплетнями и новостями.