ГЕРБАРИЙ

кристина найт

ГЕРБАРИЙ

Глава 1

Было бы болото, а черти будут.

"НАРОДНАЯ МУДРОСТЬ"

День был ярким до неправдоподобия. Листья кружились, будто ничего не случилось, а тёплая осень тягучим сиропом разливалась в воздухе.

Я прижалась спиной к холодной стене института. В руках — лекции, внутри — остатки утреннего кофе, бьющиеся в такт тревоге. Вокруг гудела толпа студентов: кто-то шептал, кто-то слишком громко задавал вопросы, а кто-то просто стоял, уставившись в одну точку. Преподаватели держались, чуть поодаль, особняком. Сбившись в кучку, они напоминали стаю испуганных ворон в своих серых пиджаках.

Вокруг началось движение. Как волны прибоя, толпа слегка качнулась в сторону центрального входа... Двери института распахнулись и в этот миг весь шум, вдруг схлопнулся в одну звенящую тишину.

Два рослых санитара выносили из дверей носилки.

На носилках лежала неподвижная фигура, укрытая белой простынёй. Ткань натянулась по контурам тела.

Цок цок цок — чётко, безжалостно звучали шаги по бетонным ступеням.

Носилки погрузились в толпу, которая безмолвно расступилась. Кто-то из аспирантов глухо зарыдал, уткнувшись в плечо сокурсника. Старый лаборант, суровый мужчина, который не плакал даже на похоронах жены, сейчас стоял, опустив голову, и по его щекам, не скрываясь, текли крупные слезы.

Когда носилки поравнялись со мной, я узнала его. Они пронесли их так близко, что я уловила знакомый запах: терпкий одеколон с тонкой ноткой цитруса.

В этот момент ветер дернул край простыни, и на секунду я увидела его запястье. Часы. Его старые «Омега» с треснувшим стеклом, которые он всегда заводил ровно в восемь утра. Рука, безвольно свисавшая с края, была бледной, с въевшимся под ногти химическим реактивом — он так и не отмыл его после вчерашнего эксперимента.

— Профессор? — прошептала я.

Один из санитаров бросил на меня быстрый, равнодушный взгляд.

Рядом всхлипнула первокурсница — тихо, по-детски, судорожно втягивая воздух. Кто-то притянул её к себе, обнимая за плечи.

Профессора любили все. Он не был «добреньким» — скорее колючим, резким, вечно недовольным, если кто-то ленился думать. Но он верил в каждого из нас.

— Подождите! — выкрикнула я, сама не понимая, чего хочу: чтобы остановились, чтобы откинули простыню, чтобы он сел, нахмурился и рявкнул: «Что за истерика, ассистентка? Соберись!»

Но носилки не остановились. Их плавно, но неумолимо погрузили в машину. Хлопнула дверь — чёткий, сухой звук, похожий на щелчок затвора. Машина скорой помощи, мигнув напоследок тусклыми оранжевыми огнями, сорвалась с места, будто спешила унести с собой саму смерть, пока та не успела заразить всех остальных.

И только тогда толпа будто очнулась. Преподаватели начали расходиться. Всхлипы стали громче, кто-то закричал что-то бессвязное, кто-то рухнул на ступеньки, закрыв лицо руками. Декан, человек с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, негромко говорил в телефон, прикрывая рот ладонью.

Меня затрясло. Не от холода. Мелкая, противная вибрация зародилась где-то в глубине груди.

В кармане пальто пальцы нащупали холодный металл ключа от его лаборатории. Я вспомнила вчерашний вечер: его привычная, чуть рассеянная улыбка и слова: «Завтра доделаем, коллега. Не опаздывайте».

Я сжала ключ так сильно, что острые края врезались в ладонь.

Я знала: на столе в кабинете осталась недописанная статья. Он не мог уйти, не досказав того, что обещал сегодня утром. В воздухе всё еще висел шлейф его одеколона, смешиваясь с едким запахом выхлопных газов.

Я посмотрела на свои руки — они дрожали, удерживая папку с нашими черновиками. Заметки, графики, смятые листки с яростными спорами об эксперименте — всё это вдруг стало невыносимо тяжелым. Пальцы не выдержали, и папка выскользнула.

Листы рассыпались по асфальту. Ветер тут же подхватил их, закружил и швырнул прочь.

Я попыталась собрать бумаги, но пальцы не слушались. Тогда я просто опустилась на колени, прижала к груди несколько уцелевших листков и прошептала в пустоту, туда, где в дымке растворялась машина:

— Я закончу. Клянусь, я закончу то, что мы начали.

— Эй, ты в порядке? — голос пробился сквозь вату в ушах.

Это был Марк, второкурсник, вечно жующий жвачку и опаздывающий на лекции. Он смотрел на меня с тем неловким любопытством, с каким люди глазеют на место недавней аварии.

— Уходи, — бросила я. Голос прозвучал неожиданно твердо, почти как рык.

Марк отшатнулся, пожал плечами и побрел к остальным. Я осталась одна посреди двора.

Я знала, что должна сделать. Если профессор мертв — а он был мертв, — то оставил мне не просто ключ от лаборатории. Он оставил мне ключ от чего-то куда более опасного.

Я развернулась и направилась к боковому входу, подальше от камер и любопытных глаз. Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

На третьем этаже дверь кабинета профессора уже была опечатана желтой лентой, но я знала: замок лаборатории в глубине блока остался нетронутым.

Когда я вставила ключ в скважину, металл отозвался сухим щелчком. Я вошла внутрь и заперлась. В полумраке, среди колб и стеллажей с реактивами, я сразу увидела его стол. Прямо поверх стопки черновиков лежал диктофон. Маленький, серебристый, с красным огоньком, который мигал в темноте, словно глаз хищника.

Он ждал меня. Он знал, что я приду.

Я нажала кнопку «Play».

Глава 2

Холодный воздух морга оседал в легких формальдегидом и дешевым хлорным отбеливателем. Стив ненавидел эту стерильность: она не очищала, а выхолащивала, вытравливая из помещения всё человеческое. Но выбора не было.

Смерть среди белого дня — редкость. Обычное время смерти между 3 и 4 часам ночи... «Ведьмин час» - как называли его в полицейских протоколах. Но сегодня известие о гибели профессора Элиаса Торна, застало Картера в кафе «Пит-стоп», прямо посреди обеда. Тело профессора, найденное на полу собственной лаборатории, уже доставили сюда.

Стив стоял над столом номер четыре. Лампы дневного света над головой мерцали, издавая нервный, стрекочущий звук, похожий на предсмертный хрип насекомого. Профессор Элиас Торн лежал под тонкой простыней, которая в свете ламп казалась серой, как старая газетная бумага.

Патологоанатом, невысокий мужчина с усталыми глазами, протянул руку и откинул ткань. Лицо профессора застыло в гримасе, которую Стив видел слишком часто: выражение человека, в последнюю секунду осознавшего, что дверь заперта, а за спиной стоит нечто, чего не должно существовать. Мутные, полуоткрытые глаза Торна смотрели в потолок. Еще вчера это лицо спорило, смеялось, хмурилось над формулами, а теперь стало серым, словно кто-то стер с него все краски.

— Предварительные анализы показывают нечто странное, — тихо сказал врач. — Яд. Но не из известных. Ни один справочник его не берет. Как будто этого вещества не существует в природе. Или его только что изобрели.

— Ну что, Элиас, — прошептал Стив, — доигрались?

На металлической тумбочке лежал лист, влажный от конденсата. «Неизвестное соединение», — гласила строчка, выведенная неровным почерком лаборанта. Ни цианида, ни мышьяка. Что-то, превратившее кровь профессора в черную густую патоку, а нервные окончания — в перегоревшие предохранители.

Стив хмыкнул. «Неизвестный яд…»

Его взгляд скользил по деталям: аккуратно сложенные руки, едва заметная складка у уголка рта — след привычной усмешки, тонкая линия шеи, где, возможно, еще таились микрочастицы убийственного состава.

Стив поймал себя на том, что отчаянно ищет в этом неподвижном лице хоть какой-то намек, знак: «Смотри туда, ищи здесь». Но лицо молчало. Оно было запечатано смертью, как письмо, которое уже никогда не вскроют.

«Значит, придется искать самому», — подумал Стив.

Стив закрыл глаза, пытаясь воссоздать кабинет профессора. Запах старых книг, пыль, танцующая в лучах закатного солнца, и этот въедливый, вечный аромат крепкого чая. Он представил Торна в глубоком кожаном кресле. Кто-то сидел напротив. Кто-то улыбался, кивал, делал вид, что слушает бесконечные лекции о квантовой запутанности, а потом… просто подлил что-то в чашку.

«Кто-то, кому он доверял, — подумал Стив, и внутри всё сжалось. — Или кто-то, кого он даже не замечал».

Он достал блокнот и привычным движением щелкнул колпачком ручки. Рука дрогнула — не от страха, а от ярости. Злости на эту нелепую, холодную смерть, которая пришла и забрала человека, не оставив даже следа.

— Оставьте мне копию всех анализов, — бросил он патологоанатому, не поднимая глаз. — Всё, что найдете под ногтями, на одежде, в желудке. Каждую крупинку.

Врач молча кивнул.

Стив снова посмотрел на профессора. Теперь его взгляд задержался на руках — тонких, с выступающими венами и чуть обломанными ногтями. Руки человека, который привык работать с материей, а не только с формулами.

«Ты что-то знал, — мысленно обратился к нему Стив. — Что-то такое, из-за чего тебя убрали. И я найду это. Даже если придется перевернуть весь твой мир вверх дном».

Он отступил на шаг, словно пытаясь разорвать тягостную близость со смертью. В голове уже выстраивался план: список окружения, расписание последних дней, все встречи, все «случайные» разговоры.

Дверь морга скрипнула, впуская порцию ледяного воздуха. Стив вздрогнул — не от холода, а от внезапного ощущения чужого взгляда. Он обернулся, но коридор был пуст. Лишь тень от лампы дрожала на стене, будто пытаясь что-то прошептать.

«Начинается, — подумал он, застегивая пальто.

В этом университете, где амбиции были острее скальпелей, а зависть росла быстрее плесени в подвале, у профессора наверняка было полно «друзей».

Стив накрыл лицо профессора простыней, развернулся и пошел к выходу.

Стив толкнул тяжелую дверь морга. Снаружи шел дождь — мелкий, колючий. Он шагнул в ночь, сжимая кулак в кармане куртки. Охота началась.

Глава 3

Маленький серебристый диктофон. Красный огонек записи. Я нажимаю «Play».

Тишину разрывает хриплый голос профессора Торна:

— Генетика — это не просто наука. Это диалог с самой сутью жизни. Мы дрессируем растения, как цирковых пуделей, заставляя их приносить плоды по расписанию. Но что, если мы ошибались? Что, если они не пассивны, а просто ждут, когда мы перестанем навязывать им свою волю?

Он сделал паузу, и в динамике послышался сухой шелест бумаги — видимо, Торн изучал распечатку данных из четвертого сектора.

— Но что, если мы ошибались? Что, если они не «пассивны», а просто ждут момента, когда мы перестанем навязывать им свою волю и позволим… проявить инициативу? Образец 7-Б. Гибрид папоротника и глубоководных водорослей. Я рассчитывал на изменение фотосинтетического цикла, на способность поглощать углекислый газ в десять раз быстрее. Но эти показатели… Это не фотосинтез. Это реакция на внешние раздражители. Растение не просто растет. Оно настраивается. Оно меняет свою клеточную структуру.

Слышно было, как сбилось его дыхание — профессор был явно взволнован.

— Я иду туда прямо сейчас, — добавил он. — В экспериментальную оранжерею.

Раздался резкий щелчок, и запись оборвалась.

На глаза мне наконец-то навернулись слезы.

Я до сих пор помню тот день, будто это было вчера. Аудитория гудела, как растревоженный улей: студенты перебивали друг друга, наперебой выкрикивая ответы. А я сидела в последнем ряду, вжавшись в стул и мечтая стать невидимой. Мне казалось, что любой вопрос профессора Торна станет для меня ловушкой — я и так чувствовала себя здесь чужой, словно случайно забрела не в ту дверь.

— Вы, — раздался голос профессора Элиаса Торна. — Вы не подняли руку ни разу. Почему?

Я сглотнула, чувствуя, как горят щеки. «Потому что я ничего не знаю», — хотелось признаться, но вместо этого я выдавила:

— Потому что боюсь ошибиться.

Он помолчал, будто взвешивая мои слова, а затем едва заметно улыбнулся:

— Бояться ошибок — это нормально. Гораздо страшнее вообще не пытаться узнать правду. Как вас зовут?

— Лея... Лея Вейн, — прошептала я.

— Лея, — повторил он. — Зайдите ко мне на кафедру после занятий. У меня есть проект, где пригодятся люди, которые не боятся признать, что чего-то не знают. Наоборот — это даже плюс.

Я не поверила своим ушам. Думала, он просто хочет быть вежливым, сказать что-то ободряющее и тут же забыть. Но он не забыл.

После лекции я всё-таки решилась подойти. Стояла у двери его кабинета, теребя лямку рюкзака и пытаясь унять дрожь в пальцах. Когда он открыл дверь, я едва нашла в себе силы поднять взгляд.

— А, Лея. Я рад, что вы пришли, — сказал он. — Знаете, в науке самое ценное — это не безупречные ответы, а умение задавать правильные вопросы. А у вас, мне кажется, они есть. Просто вы пока боитесь произносить их вслух.

Он взял меня к себе в ассистентки. Не за блестящие знания и не за идеальные оценки — а за то, что я нашла в себе смелость честно признаться в страхе.

Работа с профессором не сделала меня звездой института: я не ловила на себе восхищенных взглядов и не купалась в лучах чужой зависти. Зато утихли те едкие смешки, от которых хотелось провалиться сквозь землю, и исчезло холодное пренебрежение, преследовавшее меня в коридорах.

Среди сокурсниц я всегда была «стыдливой мимозой» — сжималась от любого резкого слова и прятала глаза, словно извиняясь за само свое существование. В их компании я училась быть тише, незаметнее. Но в лаборатории профессора я начала расцветать. Там я впервые почувствовала, что действительно чего-то стою.

Помню, как профессор Торн впервые привел меня туда — в место, о котором в институте почти никто не знал. Мы вышли через заднюю дверь, которой пользовались только рабочие да завхоз, и то по большим праздникам. Тропинка вилась вдоль глухой кирпичной стены, ныряла вниз по трем щербатым ступеням, и вдруг город будто обрывался. Шум улиц, гул коридоров — всё осталось там, за поворотом.

Здесь пахло сырой землей, прелой листвой и чем-то терпким. Воздух был другим — густым и теплым.

— Здесь, — тихо сказал профессор, кивнув на полумрак, где проступали очертания стекла и металла.

Оранжерея пряталась на задворках, скрытая от чужих глаз старым сараем и разросшимися кустами. С центральной аллеи её было не заметить, но стоило подойти ближе, как стекло начинало ловить свет, и внутри вспыхивали зелёные, желтые, багровые пятна.

Профессор открыл дверь, и на нас нахлынула волна влажного тепла. Я замерла на пороге, не в силах отвести взгляд. Это была не просто оранжерея — это был целый мир. Вдоль стен тянулись стеллажи с пробирками, колбами и стопками исписанных листов, но между ними, повсюду, буйствовала жизнь. Высокие и низкие растения, с листьями-лезвиями и цветами, будто выточенными из воска. Папоротники цеплялись за опоры, лианы оплетали каркас, а в центре, под самым ярким куполом, стояли горшки с чем-то совсем незнакомым — видами, которых я не встречала ни в учебниках, ни в атласах.

— Это моя лаборатория, — сказал профессор, и в его голосе прозвучала нежность. — Здесь я пытаюсь сделать то, на что у природы уходят века. Я хочу понять, как заставить растение взять лучшее от двух миров. Создать гибрид, который станет новым видом.

Он подвел меня к столу с образцами: листья с прожилками, светящимися в ультрафиолете; семена, тяжелые, как маленькие камни; фотографии, на которых одни и те же растения выглядели совершенно по-разному в разные дни.

— Смотри, — он взял веточку с мелкими белыми цветами, почти неприметными, но с едва уловимым фиолетовым отливом. — Это базилик и нечто дикое, из джунглей. Я скрестил их, пытаясь усилить аромат, устойчивость, может быть, даже лечебные свойства. Но природа не любит спешки. Она сопротивляется. Иногда получается чудо. Иногда — ничего. А иногда… выходит нечто странное.

Я осторожно коснулась листа, чувствуя, как под пальцами дрожит тонкая жилка, будто внутри бежала не вода, а сама жизнь.

— Ты будешь мне помогать, — сказал он, глядя не на меня, а на растения, словно они подсказали ему эту мысль. — Ты умеешь смотреть. Не просто видеть, а замечать. А здесь это самое важное.

И я начала замечать. Как один куст по утрам сворачивает листья, а к полудню раскрывает их навстречу свету. Как на стеблях проступают едва уловимые новые оттенки. Казалось, оранжерея знала, что мы пытаемся перехитрить саму эволюцию.

Мы работали часами: записывали, сравнивали, спорили над микроскопом и смеялись, когда очередное «чудо» оказывалось просто капризом влажности. Но каждый раз, возвращаясь сюда, я чувствовала, что становлюсь частью чего-то большого и важного.

Глава 4

Я очнулась от воспоминаний. В руке всё ещё был зажат диктофон.

Взгляд скользнул по столу и замер на профессорской тетради. Толстая, в тёмно-коричневом переплёте, с кожаными уголками, которые Торн вечно сминал, когда о чём-то глубоко задумывался.

— Что же случилось с вами, профессор?.. — прошептала я.

Пальцы дрогнули, коснулись шершавой кожи обложки. Я открыла тетрадь на последней записи. Аккуратный, чуть наклонённый почерк профессора гласил:

«Образец 7-Б. Гибрид папоротника и глубоководных водорослей. Наблюдения: необычная реакция на спектр синего света; ускоренный рост в условиях пониженного давления; структура листа демонстрирует аномальную плотность. Запах — металлический, едва уловимый, но стойкий. Подозрительная активность спор. Требуется изоляция. Не допускать контакта без защиты».

Строка «требуется изоляция» была обведена трижды — жирным, нервным штрихом. Рука профессора дрожала? Или он просто спешил?

Я нажала кнопку воспроизведения. Щёлчок. Голос профессора — сухой, собранный, но с той самой хрипотцой, которая появлялась лишь в моменты сильного волнения:

«…образец 7-Б показывает нестабильность. Я не могу сказать, в чём причина: генетический сбой, мутация или нечто, чего мы вообще не понимаем. Но я чувствую, что мы подошли к границе. К тому, что не должно было быть создано. Надо изолировать. Надо… подумать, как это остановить».

Запись оборвалась на полуслове.

«Что же ты там создал, профессор?» — мысль ударила в виски.

Я встала, чувствуя, как пол слегка качается под ногами. Сунула диктофон в карман, а тетрадь прижала к груди — не из страха потерять, а потому, что она стала единственной нитью, связывающей меня с ним.

Надо идти в оранжерею. Увидеть всё самой.

Я шла по знакомой тропинке, вспоминая, как раньше бежала сюда, едва сдерживая улыбку. Но сейчас улыбки не было. Дверь в оранжерею оказалась приоткрыта — на ширину ладони. Это было неправильно. Профессор никогда не оставлял её такой. Даже в самые жаркие дни он следил, чтобы влажность и температура оставались неизменными, оберегая хрупкий баланс.

Я толкнула дверь. Петли жалобно скрипнули. Внутри было тихо.

Свет ламп ложился на растения косыми жёлтыми полосами, выхватывая из полумрака то скрученный лист, то тяжёлый бутон, то стебель, оплетённый лианой. В центре, под самым куполом, стоял изолированный бокс с прозрачными стенками и предупреждающей лентой по периметру. На табличке чёрными буквами было выведено: «Образец 7-Б».

Я подошла ближе. Внутри росло нечто, чему не было места в природе. Это был папоротник, но искажённый, будто его форму растянули и перекроили в кошмарном сне. Листья — тёмно-зелёные, почти чёрные, с желтыми прожилками, пульсирующими, как вены. По краям они закручивались внутрь, а между ними, цепляясь за стебли, вились тонкие нити, похожие на водоросли — скользкие, полупрозрачные с перламутровым отливом.

И запах — металлический, резкий, как кровь и ржавчина — стал здесь, у самого бокса, почти невыносимым. Он проникал в легкие, оставляя на языке горький привкус меди.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Внутри бокса, в самом сердце этого сплетения, я заметила нечто, от чего кровь в жилах застыла. На внутренней стороне прозрачной стенки, прямо напротив того места, где я стояла, виднелись глубокие, рваные царапины.

Взгляд упал на основание стебля. Там, в питательном субстрате, лежала перчатка. Одинокая, латексная, с оторванным пальцем. Она была покрыта той же странной, мерцающей росой, что и листья.

Сердце пропустило удар. Я поняла: профессор... Он был здесь. Он касался этого.

Тетрадь в моих руках стала невыносимо тяжёлой, словно налилась свинцом. Я лихорадочно перелистывала страницы, ища хоть какой-то ключ, хоть одно слово, которое объяснило бы, почему он оставил дверь открытой. Почему он ушел, оставив этот пульсирующий кошмар?

Внезапно в тишине оранжереи раздался звук. Тихий, едва уловимый шорох, похожий на трение сухой бумаги о стекло.

Я замерла, боясь дышать. Внутри бокса, в самой гуще тёмных листьев, что-то шевельнулось. Одна из перламутровых нитей, до этого безвольно свисавшая вниз, медленно, почти лениво потянулась вверх, к тому самому месту, где мои пальцы касались стекла.

Она двигалась осознанно. Как щупальце. Как охотник.

Я отпрянула, едва не выронив тетрадь. В этот момент из глубины бокса, из-под плотного сплетения листьев, донесся звук — глухой, ритмичный стук.

Тук. Тук. Тук.

Это не было механическим шумом. Это был звук сердца. Мощного, чуждого, бьющегося в унисон с моим собственным, но в ином, пугающем ритме.

— Что же ты наделал, профессор?.. — прошептала я, пятясь к выходу. — Что ты здесь разбудил?

Ответа не было, но в тусклом свете ламп я увидела, как по стеклу изнутри медленно поползла тонкая, перламутровая нить, которая теперь прильнула к стеклу, словно прислушиваясь к моему дыханию.

Оно знало, что я здесь... Я выскочила на свежий воздух, как ошпаренная.

Глава 5

Я вылетела из оранжереи, будто за мной гнался сам дьявол. Дверь хлопнула за спиной, но я не остановилась, чтобы проверить, закрылась ли она. Мне казалось, что, если я хоть на секунду замедлюсь, то услышу, как что-то шевелится среди листьев, как эти тёмные листья с жёлтыми прожилками тянутся ко мне.

Ноги сами несли меня по тропинке: мимо глухой стены, мимо сарая — обратно к зданию института.

Ворвавшись в кабинет профессора, я заперла дверь на ключ и сползла по стене на пол. Подтянула колени к груди, пытаясь унять дрожь, которая волнами растекалась от кончиков пальцев по всему телу.

Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором снова возникал Образец 7-Б. Его черные листья, скручивающиеся в судороге. Перламутровые нити, похожие на водоросли, которые обвивали стебли, словно удавки. И те жуткие царапины на стекле бокса.

"Почему он умер? Что здесь произошло?"

Я начала лихорадочно складывать факты, как кусочки сложной головоломки.

"Профессор погиб здесь, в кабинете. Его нашли на этом самом полу. Не в оранжерее, не на тропинке — здесь.

Дверь в оранжерею была приоткрыта. Значит, он вышел оттуда сам. Дошел до кабинета, и только здесь силы окончательно оставили его. Что-то случилось с ним там, внутри, — что-то, что не убило мгновенно, а настигло уже здесь.

"Я обвела взглядом кабинет, цепляясь за каждую деталь: стол, заваленный бумагами, полки с книгами… И вдруг мой взгляд замер на чем-то в тени у шкафа.

Латексная перчатка. Обычная лабораторная перчатка — вторая такая же осталась лежать в оранжерее. Но эта была повреждена: на указательном пальце зияла рваная дыра.Внутри всё похолодело.

Профессор контактировал с Образцом 7-Б. Может, торопился. Хотел лишь поправить лист, проверить плотность ткани — и этого хватило.

Растение ужалило его. Или укололо. Впрыснуло яд через те тонкие, скользкие нити.

Я вспомнила записи в его тетради: «аномальная плотность листа», «подозрительная активность спор», «требуется изоляция». И этот пункт, обведенный трижды: «Не допускать контакта без защиты».

К глазам подступили горячие, злые слезы бессилия. Хотелось кричать. Этого не должно было случиться — нелепая ошибка, роковая случайность. Если бы я была рядом… Если бы я только знала!

«Зачем вы пошли туда один, профессор?!..» — прошептала я, сжимая в руках тетрадь и пытаясь сделать хоть вдох.

Теперь всё складывалось. Почти всё.

Оставался лишь один вопрос: что же делать дальше?

Образец 7Б был не просто гибридом. Он был открытием — экспериментом, вышедшим из-под контроля.

Я подняла глаза на запертую дверь, затем снова посмотрела на перчатку на полу — ту самую с разорванным пальцем. И вдруг меня осенила другая мысль: если сюда придут полицейские, начнут осматривать всё вокруг, задавать вопросы, рыться в записях… они не поймут. Они увидят лишь странное растение, непонятные заметки и странную ассистентку, которая знает слишком много. А потом кто-нибудь обязательно решит, что это нужно изучить, что это ценный материал, что нельзя просто так уничтожать результаты многолетней работы.