Эфир

— Я не говорила, что выйти замуж за тебя — это плохо.

Я, в общем-то, тоже так не думаю. Мэдисон будет потрясающе смотреться в белом. Может, не прямо сейчас, но когда-нибудь — обязательно.

— Кстати о родителях, — тяну я, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза, — не хочешь на этих выходных съездить со мной в Хэмптон? Расскажем им новости? Мне все равно нужно навестить отца, но теперь появился повод получше.

Мэдисон кивает, закусывая губу, и наконец окончательно расслабляется в моих объятиях, позволяя большому пальцу правой руки лениво очертить линию ее скулы.

— Конечно. Только если мы продолжим здесь кружиться, то опоздаем на твою любимую лекцию по высшей математике, и мистер Харрис снова запрет нас в радиорубке вести какое-нибудь другое шоу для первокурсников.

На этот раз я неохотно позволяю ей отстраниться.

— Согласись, если бы не эфир, мы бы сейчас не танцевали, — ухмыляюсь я, подмигивая ей.

— Не будь таким самодовольным, Кингсли, — бросает она, направляясь к выходу из кухни, но уголки ее губ приподнимаются в улыбке. — Ты действительно начинаешь меня пугать.

Я усмехаюсь, оставляя ее слова без комментариев. Да и что тут говорить? Я просто чертовски счастлив.

Пока Мэдисон несется собираться на лекции, объявляя, что ей не хватит полутора часов на сборы, я решаю скоротать время в гостиной. Мне бы хватило и десяти минут, поэтому я не тороплюсь даже надеть штаны. Да и вещи уже постираны и высохли (к слову, об этом позаботилась она, даже несмотря на то, как сильно я ее измотал накануне). Мне нравится эта заботливая сторона Мэдисон. Да к черту, мне нравится любая ее сторона, даже та, когда она выкрикивает, что ей нечего надеть — что очень сомнительно, учитывая, что ее гардеробная размером с небольшой континент. Каждая ее деталь сводит меня с ума в самом лучшем смысле этого слова.

По пути к дивану мой взгляд случайно падает на мольберт в углу гостиной. Издалека он выглядит так, будто за ним ежедневно сажают сумасшедшего, который в припадке, с закатанными к затылку глазами, истерично чертит по холсту карандашом.

Я смотрю наверх и, не находя поблизости Мэдисон, иду к мольберту. Я не уверен, что могу к нему подходить, но когда меня волновало разрешение на вторжение в ее личное пространство? Я скрещиваю руки на груди и вглядываюсь в этот хаос. Разобрать что-то с первого раза трудно — слои рисунков накладываются друг на друга, образуя плотную паутину. Но вот взгляд цепляется за странные цифры разделяющие линиями: «08/07/23». Я мгновенно вспоминаю, что точно такие же цифры выбиты у Мэдисон на ноге.

— Эй, Мэдс! — кричу я в сторону лестницы.

— Да? — доносится сверху хлопанье дверей и стук шагов.

— Что за цифры «08/07/23»?

— Седьмое августа двадцать третьего года — это день рождения Алекса и день, когда я познакомилась с ним и Тео, — отзывается она запыхавшимся голосом, явно на бегу меняя наряды. — А что?

Я хмурюсь, чувствуя, как внутри неприятно царапает укол ревности. Чертовы Алекс и Тео.

— Ничего, — процеживаю я.

Когда-нибудь я научусь принимать тот факт, что эта девушка популярна, но не сегодня. Нужно будет еще обсудить с этими двумя, какие планы у них на мою девочку.

Мэдисон, судя по всему, даже не замечает перемены в моем голосе, продолжая громыхать вещами в гардеробной. Мой взгляд скользит дальше. Вот туфли, сплетенные из лент; рядом — горная вершина (похоже, творение Стеллы — я отлично знаю, как эта бездарность рисует пики, которые покорила). Множество вензелей, животные в разных стилях, бабочки, в красивом художественном исполнении, стаканчик кофе, переплетенные короны, в точности повторяющие те, что нам надели на выпускном, когда выбрали королем и королевой бала. Римские цифры, узоры… Черт возьми, все это есть на ее ноге. Она буквально запечатлела на себе все вероятно значимые для нее события и людей. И как же до одури приятно видеть среди этого наши короны. Значит, я что-то для нее значил даже тогда, когда она изо всех сил изображала презрение ко мне?

Пробегаюсь глазами по столу, стоящему рядом с мольбертом, и по разбросанным на нем рисункам. Она потрясающе рисует. Даже в этом хаосе виден ее дикий, необузданный характер. Я смотрю на эти линии и надеюсь, что теперь, когда я вернул ей все те украденные эскизы, Мэдисон сможет наконец попасть на любую стажировку, о которой так долго мечтала, и ей больше никогда не придется в отчаянии воссоздавать свое портфолио заново. Она заслуживает этого как никто другой.

Я уже собираюсь отступить с глупой, самодовольной улыбкой полного кретина, как вдруг мой взгляд цепляется за самый край полотна. И замираю.

Тот самый клубок переплетенных линий… Только сейчас, когда я не пытаюсь рассмотреть его в движении на ее ноге, линии складываются в наушники, а прямо в узор искусно вплетена изящная курсивная буква.

Меня будто бьет током.

Я срываюсь с места так быстро, что едва не подскальзываюсь. Перепрыгивая через две ступеньки разом, я вбегаю на второй этаж, настигаю Мэдисон со спины, подхватываю за талию и под ее громкий визг швыряю на кровать.

— Какого хр… — возмущенно выдыхает она, но я не даю ей опомниться.

Одним движением переворачиваю ее на живот и седла. сверху, прижимая бедрами так, чтобы она не могла брыкаться, хотя всем весом на нее не давлю.

— Ашер! Ты совсем сдурел? Слезь с меня! Ты…

— Тссс, — я легко хлопаю ее ладонью по заднице, наклоняюсь и шарю пальцами по всей длине татуировок, глазами находя то, что мне нужно. — Мне нужно в кое-чем убедиться, помолчи пару секунд и не двигайся.

— Господи, ты ненормальный.

— Именно поэтому мы идеальная пара, Миллер.

Пальцы нащупывают знакомое сплетение линий на ее ноге. Да, линии плавно перетекают в красивую букву «А», в точности как на мольберте.

— Мэдс? — шепчу я.

— Фто? — ворчит она в подушку, покорно притиснутая моим весом к матрасу.

— Когда ты сделала эту татуировку?

Я слегка нажимаю подушечкой пальца на рисунок. Она чуть приподнимает ногу — скорее всего, чтобы мне и ей было лучше видно, — и бормочет:

— Тогда… когда нашла первую часть твоего дурацкого списка.

Я медленно отпускаю ее ногу, поднимаюсь, пересаживаясь на край кровати, и разворачиваю ее к себе лицом. Заглядываю в глаза — в ее красивых синих глазах виднеется смущение, в то время как внутри меня бушует настоящий ураган из непонимания. Как, черт побери, можно логично сопоставить список, который она восприняла как предательство, с тем, что в тот же самый день она побежала делать татуировку с моим именем?

— Я ничего не понимаю, — мои ладони ложатся ей на щеки, пальцы проводят по губам. — Ты же… была так зла на меня.

— Была, — кивает она, забрасывает ноги по обе стороны от моих бедер и сама подается вперед, устраиваясь на мне. — Я была смертельно обижена, Ашер. Мне было очень больно. Я пришла домой в слезах, осознав, что парень, в которого я была влюблена годами, просто мной воспользовался. Я хотела заглушить это дерьмовое чувство, а рисование и татуировки всегда действовали как терапия. Только в этот раз я не стала набивать что-то привычное из того, что рисуют на мольберте мои друзья. Я сама нарисовала этот эскиз. Я так сильно хотела сохранить хоть что-то настоящее и хорошее, даже если между нами все летело к чертям. И запечатлела тот самый момент, который все изменил. Эфир.

Сердце пропускает удар, а затем начинает биться где-то в горле. Все слова разом испаряются. На языке Мэдисон Миллер татуировка всегда означала нечто большее, чем просто рисунок. Это была клятва. Признание.

— Я люблю тебя, Мэдисон, — срывается у меня с губ на одном дыхании.

Она мягко улыбается, обвивая руками мою шею и притягивая ближе.

— А я, кажется, даже не переставала тебя любить, Ашер.

Примечания

1

От англ. Dick в современном английском сленге переводится как "член".