Империя страха

Он повернулся на бок и обнял спящую Марию. Её дыхание было ровным и спокойным. Она верила в него. Верила в его правду. И это давало ему силы игнорировать шепот за спиной и косые взгляды начальства.

«Всё будет нормально», – подумал он, закрывая глаза. – «Мы ничего не нарушаем. Нам нечего бояться. Правда на нашей стороне, а значит, мы неуязвимы».

На тумбочке завибрировал телефон – пришло какое-то уведомление в новостном канале. Экран на секунду вспыхнул холодным голубым светом, выхватив из темноты удостоверение следователя, лежащее рядом с ключами. В этом мертвенном свете золотой герб на красной корочке показался не символом власти и защиты, а чем-то иным. Чем-то похожим на мишень.

Но Михаил уже спал и не видел этого. Он спал сном праведника, уверенного, что завтрашний день будет таким же понятным и логичным, как и сегодняшний. Что закон – это прямая линия, а не петля, которая уже начала медленно затягиваться где-то в невидимых кабинетах, где понятие «правда» давно заменили на понятие «целесообразность».

Глава 3. Неверная нота

Утро началось с обманчивого спокойствия, того самого, которое бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и неподвижным. На кухне пахло свежесваренным кофе и поджаренным хлебом. Михаил допивал свою чашку, просматривая рабочую почту на телефоне, а Мария, уже в форме, но еще без фирменного шейного платка, нарезала лимон.

– В октябре у меня будет окно в графике, – сказала она, бросая дольку в чай. – Я посмотрела билеты до Рима. Если брать сейчас, можно сэкономить почти тридцать процентов.

Михаил поднял глаза от экрана. В его взгляде, обычно сосредоточенном и немного тяжелом, мелькнула теплота.

– Рим? Звучит как план. Я постараюсь закрыть текущие дела к этому времени. Волков, конечно, будет ворчать, но по закону отпуск мне положен.

– По закону нам много чего положено, – усмехнулась Мария. – Главное, чтобы твое начальство об этом помнило.

Она поцеловала его в щеку, оставив легкий запах дорогой пудры, и выпорхнула в прихожую. Стук её каблуков по паркету звучал уверенно и звонко. Это был звук жизни, которая идет по правильным рельсам. У них была молодость, карьера, любовь и поездка в Рим в перспективе. Казалось, этот фундамент отлит из бетона.

По дороге в аэропорт Мария надела наушники. Плейлист «Для настроения» обычно состоял из легкого инди-попа или классического рока, но сегодня алгоритм стримингового сервиса подкинул ей новинку. Исполнитель был ей знаком – его концерты в России отменяли один за другим, а имя старались не упоминать в эфирах федеральных каналов.

С первых аккордов мелодия зацепила её не столько музыкальной гармонией, сколько пронзительной, оголенной искренностью текста. Там не было призывов к насилию или политических лозунгов. Там была боль человека, который видит, как мир сходит с ума, и отказывается быть винтиком в машине уничтожения.

Слова резонировали с тем, что Мария чувствовала последние месяцы, но боялась сформулировать даже для самой себя. Это было то самое чувство, которое заставляло Михаила спорить с начальством из-за невиновного мальчишки-вора. Чувство правды.

Мария почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Ей захотелось поделиться этим ощущением, этой вибрацией честности. Она открыла чат «Девочки», где они с подругами обсуждали всё: от новых требований к макияжу до проблем с бойфрендами. Однако группа «Девочки» уже давно утратили свою атмосферу уюта – участницы начали добавляться «по знакомству», и их число возросло до ста.

«Послушайте. Это просто до мурашек. Как глоток свежего воздуха», – написала она и нажала «Поделиться».

Маленькая синяя галочка. Сообщение доставлено.

Она не знала, что в этот момент, нажав на экран смартфона, она не просто отправила ссылку. Она нажала на невидимый спусковой крючок. Кто-то из чата, не задавая вопросов, переслал её сообщение дальше – и уже там оно легло в нужную папку: скриншот, дата, время, ник. Красный флажок загорелся напротив её фамилии. Система, настроенная на поиск «крамолы», сработала мгновенно, как капкан.

Два дня прошли в привычном ритме. Рейс в Екатеринбург и обратно, короткий отдых, снова сборы. Мария уже забыла о той ссылке. Песня осталась в её плейлисте, но эмоциональный всплеск улегся.

На третий день, перед брифингом рейса в Сочи, к ней подошла старшая смены. Лицо у неё было странным – каменным, с бегающими глазами.

– Воронцова, зайди в 304-й кабинет. Срочно.

– У меня брифинг через десять минут, – Мария посмотрела на часы. – Я не успею.

– Тебя сняли с рейса, – тихо сказала старшая, глядя куда-то в сторону, поверх плеча Марии. – Иди. Там ждут.

Внутри что-то оборвалось. Холодный ком упал в желудок. Сняли с рейса? За пять лет работы у неё не было ни одного нарекания. Может, жалоба пассажира? Тот мужчина с планшетом?

Кабинет 304 находился в административном крыле, куда летный состав заходил редко. Мария постучала и, не дожидаясь ответа, открыла дверь.

В кабинете за столом сидел незнакомый мужчина. На вид ему было лет сорок пять. Серый костюм, который сидел на нем слишком идеально, аккуратная стрижка, цепкий, водянистый взгляд. На столе перед ним не было ничего, кроме тонкой папки и смартфона.

– Мария Сергеевна Воронцова? – спросил он голосом, лишенным интонаций. – Проходите, присаживайтесь.

– Кто вы? И почему меня сняли с рейса? – Мария осталась стоять, инстинктивно выпрямив спину. Её юридическое образование включило режим защиты. – Я требую объяснений.

Мужчина чуть заметно улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

– Требуете? Хорошее слово. Юридический факультет, красный диплом. Похвально. Присаживайтесь, Мария Сергеевна. Разговор будет долгим. Я майор полиции Белов, транспортное управление.

Мария села на край стула. Слово «майор» прозвучало в стерильном кабинете аэропорта как звук затвора.

Белов открыл папку. Достал оттуда один-единственный лист бумаги. Это был скриншот. Скриншот её сообщения в чате с подругами.

– Узнаете? – он подвинул лист к ней.

Мария посмотрела на бумагу. Знакомый интерфейс мессенджера, её аватарка, ссылка на песню.

– Это моя личная переписка, – твердо сказала она, поднимая взгляд на майора. – Тайна переписки охраняется Конституцией. На каком основании вы…

– Конституцией, – перебил её Белов, словно пробуя слово на вкус. – А распространение материалов из федерального списка экстремистских чем охраняется? Глупостью? Или злым умыслом?

– Каких материалов? – Мария почувствовала, как реальность начинает плыть. – Это песня. Художественное произведение. Там нет ни слова про…

– Мария Сергеевна, – голос майора стал жестче, в нем появились металлические нотки. – Вы, как человек образованный, должны понимать, как работает современная информационная война. Это не просто песенки. Это влияние агентов для развала государственного строя.

Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок.

– Западные спецслужбы используют аудиовизуальный контент для воздействия на сознание людей. Внешне – просто музыка, просто картинка. А внутри – команда. Команда на разрушение, на ненависть к своей стране.

Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами. То, что он говорил, казалось бредом сумасшедшего.

– Вы серьезно? – выдохнула она. – Это просто песня о совести.

– Совесть – понятие растяжимое, – отрезал Белов. – А вот статья 20.29 КоАП РФ – вполне конкретная. Массовое распространение экстремистских материалов. Вы распространили ссылку на контент, который у нас проходит по проверке как экстремистский, и сделали это в группе с большим числом участников. Чат – это группа лиц. И один из этой группы, кстати, проявил бдительность. Сигнал поступил оперативно.

Мария замерла. Кто? Инга? Света? Катя? Кто из тех, с кем она пила кофе и делилась секретами, мог отправить скриншот «куда следует»? Мир вокруг неё, такой прочный и понятный еще час назад, начал рассыпаться в пыль.

– Вы понимаете, что вы натворили? – Белов наклонился вперед, нависая над столом. – Вы, образцовая сотрудница, лицо авиакомпании. Вы оказались проводником чужой воли. Вам промыли мозги, Мария Сергеевна. Вы даже не заметили, как стали инструментом.

– Мне никто не промывал мозги, – голос Марии дрогнул, но она заставила себя смотреть ему в глаза. – Я имею право на свое мнение. И на свой музыкальный вкус.

– Мнение, идущее вразрез с интересами безопасности страны, – это не мнение. Это диагноз, – припечатал майор. – Или преступление. Мы пока разбираемся.

Он пододвинул к ней чистый лист бумаги и ручку.

– Пишите объяснительную. Подробно. Где взяли ссылку, кто прислал, с какой целью распространяли, кто еще из ваших знакомых слушает подобное.

– Я не буду ничего писать без адвоката. Статья 51 Конституции.

Белов вздохнул, словно учитель, уставший от бестолкового ученика.

– 51-я статья… Как вы все любите эту статью. Хорошо. Не пишите. Но пропуск ваш я изымаю. До выяснения обстоятельств вы отстранены от полетов. Служба безопасности аэропорта аннулирует ваш допуск в стерильную зону.

Он протянул руку.

– Пропуск, Мария Сергеевна.

Мария медленно отстегнула бейдж с форменного жакета. Кусок пластика, который был её ключом к небу, к свободе, к любимой работе. Она положила его на стол. Пластик стукнул глухо и окончательно.

– Вы свободны. Пока свободны, – добавил Белов. – Ждите повестку. И мой вам совет: удалите всё. Соцсети, чаты, контакты. Хотя… – он усмехнулся, – интернет помнит всё.

Мария вышла из кабинета на ватных ногах. Коридор казался бесконечным туннелем. Мимо проходили люди – пилоты с чемоданчиками, смеющиеся стюардессы другого экипажа. Они жили в том, прежнем мире, где были планы на выходные и билеты в Рим. Мария же оказалась по ту сторону невидимого стекла.

Она вышла на улицу, не помня, как прошла через турникеты. Воздух казался разряженным, его не хватало. Она достала телефон, чтобы позвонить Михаилу, и пальцы её замерли над экраном. Впервые в жизни она почувствовала страх перед собственным гаджетом. Черный прямоугольник экрана казался теперь глазом, который следит за каждым её движением.

Вечером Михаил нашел её сидящей на кухне в темноте. Она даже не переоделась, так и сидела в форме, сжимая в руках остывшую чашку чая.

Когда он включил свет, она вздрогнула, как от удара.

– Маша? Что случилось? – он подбежал к ней, опустился на корточки.

Она посмотрела на него, и Михаил испугался. В её глазах, всегда ясных и смелых, плескался липкий, животный ужас. И еще – непонимание. Глубокое, детское непонимание того, как такое могло произойти.

– Приходил майор, – прошептала она. – На работу. Из-за песни, Миш. Из-за той песни.

Михаил слушал её сбивчивый рассказ, и его профессиональный мозг следователя автоматически фиксировал нарушения. Давление, отсутствие протокола, изъятие пропуска без официального приказа, угрозы. Это был беспредел. Чистой воды запугивание.

– Мы это так не оставим, – твердо сказал он, сжимая её холодные руки. – Это незаконно. Я напишу рапорт, мы подадим жалобу в прокуратуру. Они не имеют права увольнять тебя за переписку в закрытом чате. Это бред.

– Он сказал про агентов и воздействие, – вдруг сказала Мария, глядя в одну точку. – Он говорил про какие-то триггеры, про то, что мне промыли мозги. Он говорил так уверенно, Миш… Будто я больная. Будто я враг.

Михаил замер. Терминология резанула слух. «Кодирование», «триггеры», «промывка мозгов». Это был не язык Уголовного кодекса. Это был язык тех самых странных методичек, которые иногда спускали сверху «для ознакомления», и которые нормальные следователи сразу отправляли в мусорную корзину. Псевдонаучная ересь, смешанная с конспирологией.

– Это просто слова, Маша. Психологическое давление. Они хотят, чтобы ты испугалась.

– Я испугалась, – призналась она. – Не тюрьмы. Я испугалась того, что кто-то из девочек… Кто-то из моих подруг отправил этот скриншот.

Телефон Михаила, лежащий на столе, коротко пискнул. Пришло сообщение в рабочий чат отдела. Обычно он не читал их дома, но сейчас рука сама потянулась к аппарату.

Сообщение было от Волкова: «Соколов, завтра в 8:00 к начальнику управления. Лично. И без опозданий. Есть разговор по твоей гражданской жене. Дело шьют серьезное, резонанс пошел».

Михаил медленно положил телефон экраном вниз.

– Что там? – спросила Мария.

– Ничего, – солгал он, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна ярости пополам с бессилием. – Реклама.

Он подошел к окну. Город внизу сиял тысячами огней, как и вчера. Но теперь эти огни казались не обещанием уюта, а прожекторами в лагерном периметре. Система, которой он служил, которую он пытался исправлять изнутри, повернула свое тяжелое, подслеповатое лицо в их сторону. И в этом лице не было ничего человеческого.

Мария включила воду в раковине, пытаясь смыть напряжение дня, но шум воды не мог заглушить тишину, повисшую в квартире. Это была тишина, в которой рушатся судьбы.

На столе остался лежать её телефон. Экран загорелся от уведомления – новостной канал. Заголовок гласил: «Выявлена сеть распространителей деструктивного контента в авиационной отрасли. Эксперты предупреждают о новой тактике вербовки».

Кошмар перестал быть сном. Он стал новостной лентой.

Глава 4. Клеймо

Экран смартфона светился в полумраке кухни ядовито-белым светом. Мария сидела неподвижно, забыв о стынущем кофе. Её взгляд был прикован к заголовку, набранному жирным шрифтом на популярном городском новостном портале.

«Небо под угрозой: стюардесса вербовала пассажиров в деструктивный культ прямо во время рейсов».

Под заголовком была её фотография. Не та, официальная, с сайта авиакомпании, где она в форме и с идеальной укладкой. Это был снимок, вырванный из контекста: кадр с корпоратива трехлетней давности, где она, смеясь, поднимала бокал. Но качество фото было намеренно ухудшено, добавлены какие-то мрачные фильтры, из-за чего её улыбка казалась хищной, а взгляд – безумным.

– Миша… – голос сорвался.

Михаил, стоявший у окна и нервно куривший (хотя бросил два года назад), резко обернулся. Он подошел, взял телефон из её рук. Его глаза, привыкшие бегать по строкам протоколов, мгновенно выхватывали суть, отсеивая воду.

Текст был шедевром манипуляции. В нем не было ни одного доказанного факта, ни одной ссылки на судебное решение. Зато было обилие эпитетов. «Зомбирование», «психологический терроризм», «агенты влияния». Анонимный источник – «один из бдительных коллег» – утверждал, что Мария «часто вела странные разговоры о свободе и совести», что теперь, в свете открывшихся обстоятельств, трактовалось как «применение нейролингвистического программирования для расшатывания устоев».

Но самым страшным был комментарий эксперта.

Михаил вчитался в абзац, выделенный серой рамкой. Комментарий давал не психолог, не юрист и даже не представитель авиакомпании. Его давал сотрудник миссионерского отдела местной епархии, некий протоиерей, чье имя Михаилу смутно было знакомо по другим громким скандалам.

«Подобные организации действуют как раковая опухоль, – вещал со страницы священнослужитель. – Они маскируются под безобидные увлечения музыкой или йогой, но их цель – контроль сознания. Эта девушка – лишь винтик в машине духовного уничтожения нашего народа. Тоталитарные секты, управляемые из-за рубежа, внедряют своих адептов в стратегически важные отрасли. Сегодня она разносит кофе, а завтра, получив приказ от своих заокеанских кураторов, направит самолет в жилой дом. Мы имеем дело с абсолютным злом, которое не имеет права на существование в нашем обществе».

– Какой самолет? Какой жилой дом? – Мария закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. – Я просто отправила песню в чат! Миша, они пишут про меня как про террористку!

Михаил отложил телефон, чувствуя, как внутри закипает холодная, бессильная ярость. Как следователь, он видел признаки преступления – клевета, часть 2 статьи 128.1 УК РФ. Но как реалист, он понимал: это не просто статья. Это сигнал.

– Это называется расчеловечивание, Маш, – тихо сказал он, садясь рядом и обнимая её. – Им мало просто уволить тебя. Им нужно превратить тебя в монстра, чтобы никто даже не подумал тебя защищать. Чтобы любой, кто встанет на твою сторону, сам испачкался.

Он вспомнил термин, который однажды слышал на лекции по криминологии, но тогда он казался чем-то из истории Третьего рейха. «Вина по ассоциации». Сейчас этот механизм работал прямо перед ним. Марию не обвиняли в конкретном действии. Её обвиняли в принадлежности. Ярлык «сектантка» заменял собой следствие, суд и приговор. Он действовал как клеймо, которое мгновенно выводило человека за скобки нормального общества, лишая его презумпции невиновности.

Телефон Марии, лежавший на столе, вдруг ожил. Он завибрировал, и на экране посыпались уведомления. Сообщения в мессенджерах, комментарии в соцсетях. Кто-то уже нашел её личную страницу.

«Тварь вербовочная». «Чтоб ты сдохла, предательница». «Надеюсь, тебя посадят надолго».

Мария потянулась к телефону, но Михаил перехватил её руку.

– Не читай. Не смей это читать. Это боты и сумасшедшие.

– Там могут быть мои друзья… – прошептала она.

– Друзья не пишут такое.

Но он ошибся. Среди потока грязи всплыло сообщение от Кати, той самой подруги, с которой они планировали отпуск в Италии. «Маш, я в шоке. Я не знала, что ты в этом замешана. Пожалуйста, не пиши мне больше и удали мой номер. У меня муж госслужащий, нам проблемы не нужны. Прощай».

Мария замерла, глядя на эти строчки. В её мире, где ценились честность и прямота, где дружба проверялась годами, такое предательство казалось невозможным. Это было похоже на разгерметизацию на эшелоне – мгновенный холод и нехватка воздуха.

– Она поверила… – голос Марии был пустым. – Она знает меня десять лет. Она знает моих родителей. И она поверила какой-то статье в интернете.

– Страх, – жестко ответил Михаил. – Она не поверила статье. Она поверила в опасность. Люди боятся заразиться. Твой ярлык заразен, Маша.

Офис авиакомпании встретил её неестественной тишиной. Обычно здесь, в отделе кадров и планирования, стоял гул голосов, звон телефонов, смех. Но когда Мария вошла, разговоры оборвались, словно кто-то выдернул шнур из розетки.

Она шла по коридору с прямой спиной, в своей безупречной форме, которую надела, возможно, в последний раз. Она чувствовала на себе взгляды. Не осуждающие, нет. Испуганные. Коллеги, с которыми она летала, делила еду и усталость, отводили глаза. Кто-то внезапно находил очень важное дело в бумагах, кто-то сворачивал в туалет. Она стала невидимой и одновременно слишком заметной. Как человек с открытой формой чумы в переполненном автобусе.

Начальник летной службы, Виктор Петрович, сидел за своим массивным столом и не смотрел на неё. Он перекладывал с места на место какую-то папку, его лицо было серым и уставшим. Мария знала его как справедливого мужика, бывшего пилота, который всегда горой стоял за своих.

– Садись, Маша, – буркнул он, не поднимая глаз.

Она села. Стул показался ей неудобным, жестким, словно для допроса.

– Ты видела новости? – спросил он.

– Я видела клевету, Виктор Петрович. Вы же знаете, что это бред. Я работаю у вас пять лет. У меня одни благодарности. Какая вербовка? Какой культ?

Виктор Петрович тяжело вздохнул и наконец посмотрел на неё. В его глазах была мука.

– Я знаю, Маша. Я всё знаю. Ты отличная стюардесса. Одна из лучших. Но… – он развел руками, указывая куда-то вверх, в потолок. – Звонили. Сверху. И из органов, и из управления.

– И что? – Мария почувствовала, как в ней просыпается юрист. – У вас нет оснований для увольнения. Трудовой кодекс не предусматривает увольнение за статьи в желтой прессе. Я буду судиться.

Виктор Петрович поморщился, как от зубной боли.

– Не надо судиться, девочка. Ты не понимаешь. Это не трудовой спор. Это… политика. Компания не может рисковать. У нас лицензии, у нас международные допуски. Если пойдет слух, что мы укрываем… – он запнулся на слове «сектантку», – неблагонадежных элементов, нас просто сожрут. Конкуренты, проверки.

Он подвинул к ней чистый лист бумаги и ручку.

– Пиши. По собственному.

– А если не напишу?

– Маша, – голос начальника стал жестче, но в нем проскользнули просительные нотки. – Не заставляй меня делать гадости. Если не напишешь, мы найдем статью. Опоздание, нарушение формы одежды, жалоба пассажира задним числом. Мы устроим аттестацию, которую ты не пройдешь. Тебя уволят по статье, и ты больше никогда не устроишься в авиацию. Даже уборщицей в ангар. А так… уйдешь тихо. Может, когда всё уляжется…

– Не уляжется, – отрезала Мария. Она поняла, что он прав. Система не дает задний ход. Если маховик запущен, он должен кого-то перемолоть.

Она взяла ручку. Её пальцы не дрожали. Внутри неё что-то умерло – та часть души, которая верила в справедливость, в корпоративное братство, в то, что профессионализм защищает от произвола. Оказалось, что все её дипломы, все её знания языков, все спасенные ситуации на борту не стоят ничего перед одним словом: «Секта».

Это слово, брошенное «экспертами» без дипломов, весило больше, чем Конституция. Оно работало как магическое заклятие, превращающее человека в изгоя.

Она быстро написала заявление. «Прошу уволить меня по собственному желанию…» Какая ирония. Собственного желания здесь не было ни грамма. Было только желание системы выплюнуть инородное тело.

Она положила лист на стол. Виктор Петрович с облегчением выдохнул, словно избавился от гранаты с выдернутой чекой.

– Прости, Маш. Время такое. Ты же понимаешь.

– Понимаю, – холодно ответила она. – Время, когда подлецом быть безопаснее.

Она встала, сняла с шеи форменный платок – символ её принадлежности к небу – и аккуратно положила его рядом с заявлением. Это был жест капитуляции, но в нем было больше достоинства, чем во всем этом кабинете.

Выходя из здания, она столкнулась в дверях с Ингой. Той самой Ингой, которая называла её «дочкой» и учила хитростям сервиса. Инга увидела её, и на долю секунды на её лице отразилась радость узнавания, которая тут же сменилась паникой. Инга резко отвернулась, достала телефон и сделала вид, что очень увлечена разговором, буквально вжавшись в стену, чтобы не соприкоснуться с Марией даже рукавом.

Мария прошла мимо. Она физически ощущала вокруг себя вакуум. Воздух вокруг неё стал разреженным, но не как на высоте, а как в камере-одиночке.

Вечером Михаил вернулся домой мрачнее тучи. Он молча положил на стол папку с документами и сел, не снимая куртки.

– Уволили? – спросил он, глядя на Марию, которая сидела на диване, обхватив колени руками. Она уже переоделась в домашнее, но лицо оставалось каменным.

– По собственному, – кивнула она. – А у тебя?

Михаил горько усмехнулся. – А у меня сегодня был цирк. Коллеги… Знаешь, они как будто нюх потеряли. Раньше здоровались за руку, шутили. А сегодня захожу в отдел – тишина. Волков вызвал к себе. Не орал, не угрожал. Просто спросил: «Миша, ты правда не знал, с кем живешь?».

Он встал, прошелся по комнате.

– Я ему говорю: «Сергей Иванович, я живу с самой честной женщиной на свете. С юристом. С гражданкой России». А он смотрит на меня как на умалишенного и говорит: «Ты живешь с проблемой, Соколов. И эта проблема теперь наша. Нам звонили из прокуратуры. Интересовались, как так вышло, что сотрудник следственного комитета сожительствует с активным членом деструктивного культа».

– И что ты ответил?

– Я сказал, что никакого культа нет. Что есть статья в желтой прессе и бредни какого-то попа, который видит сатану в каждой розетке. Я потребовал фактов. Экспертиз. Доказательств того, что эта организация вообще существует.

– И?

– И он сказал мне: «Миша, ты дурак? Какие факты? Есть мнение. Мнение уважаемых людей. Экспертов. Ты что, умнее экспертов?».

Михаил ударил кулаком по стене. Глухой звук удара повис в квартире.

– Они используют эти термины – «секта», «экстремисты» – как дубину. Им не нужно ничего доказывать. Им достаточно назвать. Это как в Средневековье: крикнул «ведьма», и на костер уже несут. Никто не спрашивает, умеет ли она колдовать. Главное, что кто-то авторитетный показал пальцем.

Он подошел к столу, открыл ноутбук и начал что-то искать.

– Я сегодня поднял материалы, которые нам присылали для ознакомления. Те самые методички от «сектоведов», над которыми мы ржали в курилке. Я начал читать их всерьез. Маша, это страшно. Там черным по белому прописана технология. Сначала – стигматизация. Навешивание ярлыка. Создание образа врага, который не человек вовсе, а «зомби», «биоробот». Это делается для того, чтобы отключить у общества эмпатию. Чтобы, когда нас начнут давить по-настоящему, никто не возмутился. Потому что давят не людей, а «опухоль».