Империя страха

Кристиан Лепар

Империя страха

От автора

Книга «Империя страха» является произведением художественной литературы, в котором отражены некоторые реальные события. Все совпадения с реальными людьми, событиями или ситуациями являются случайными.

Вступление

Александр Дворкин продавал страх. И силовики покупали его оптом.

Они называют нас сектантами, чтобы вы не слушали нас. Они называют нас врагами, чтобы вы боялись нас. Но посмотрите на них. Кто они? Люди с фальшивыми дипломами, с садистскими наклонностями, с жаждой власти. Секта – это не мы. Секта – это те, кто заставляет вас ненавидеть ближнего по приказу из телевизора. Они делали цену общения с «помеченным» непомерно высокой. Хочешь сохранить работу? Отрекись. Хочешь спокойствия для семьи? Забудь номер телефона. Хочешь, чтобы тебя считали благонадежным? Кинь камень.

Они построили империю на слезах детей и на разрушенных семьях. Их сила – в темноте. В том, что никто не знает, как работает их механизм.

Пролог

Аэропорт гудел, как растревоженный улей, но для Михаила этот звук сливался в монотонный, давящий гул. Он стоял в очереди на паспортный контроль, чувствуя, как влажная ладонь Марии дрожит в его руке. Она старалась держаться прямо, её привычная стюардесская выправка работала на автопилоте, но в глазах, скрытых за темными очками, застыл животный ужас. Тот самый липкий страх, который они вдыхали последние три месяца вместо воздуха.

Они не были преступниками. Они не украли, не убили, не предали. Но в папке, лежащей где-то в недрах системы, на них уже стояло клеймо, которое жгло сильнее каленого железа. «Сектанты». Слово, которое еще полгода назад казалось им смешным анахронизмом, чем-то из страшилок девяностых, теперь стало приговором. Оно отменило их дипломы, их репутацию, их дружбу с людьми, которых они знали десятилетиями. Оно превратило их в изгоев в собственной стране.

Михаил скосил глаза на сотрудника пограничной службы в стеклянной будке. Молодой парень, ровесник Михаила. Может быть, они даже учились в соседних корпусах университета. Но сейчас между ними пролегала невидимая, но непреодолимая пропасть. Если сейчас загорится красный сигнал, если система выдаст тот самый флажок, о котором предупреждал знакомый из управления, – их жизнь закончится. Семь лет. Цифра пульсировала в висках. Семь лет за песню. Семь лет за то, что они отказались признать черное белым.

– Следующий, – механический голос резанул по нервам.

Мария шагнула вперед. Михаил видел, как напряглась её спина. Он вспомнил тот вечер, когда всё началось. Обычный вечер, чай на кухне, смех, музыка из телефона. Как легко рушится мир. Не взрывом, не войной, а тихим стуком в дверь и вежливым, ледяным голосом человека в штатском.

Внезапно Михаила накрыло странное, отстраненное спокойствие. Это было чувство, знакомое ему по следственной работе – момент, когда улики собраны, и картина преступления становится ясной. Только теперь он расследовал собственное убийство. Социальное убийство. Кто-то методично, холодно и расчетливо уничтожил их личности, стерев всё человеческое и заменив его страшным ярлыком. Это не было случайностью. Это не было ошибкой исполнителя. Это была работа отлаженного механизма, конвейера по производству врагов.

Он посмотрел на людей вокруг. Они смеялись, проверяли телефоны, пили кофе. Они не знали. Они жили в иллюзии безопасности, уверенные, что если они «нормальные», если они «как все», то этот механизм их не коснется. Михаил тоже так думал. Он верил в закон, в логику, в презумпцию невиновности. Какая наивность.

Стук печати прозвучал как выстрел. Мария обернулась, её лицо было бледным, как мел. Она прошла. Теперь его очередь.

Михаил подошел к кабинке, протягивая паспорт. Пограничник долго смотрел на фотографию, потом на него. В эти секунды Михаил прокручивал в голове всё, что узнал за последние недели. Лица бывших коллег, отводящих взгляд. Истерику матери, кричащей в трубку про «отнятую квартиру» и «гипноз». Статьи в газетах, где его, офицера, называли пособником экстремистов. Откуда взялась эта ненависть? Кто научил этих людей так ненавидеть?

– Цель поездки? – спросил пограничник, не поднимая глаз.

– Туризм, – солгал Михаил. Голос не дрогнул. Он больше не был следователем, стоящим на страже системы. Система объявила его ошибкой.

Пограничник еще раз взглянул на экран монитора. Пауза затянулась. Михаил почувствовал, как капля пота катится по спине. В этот момент он поклялся себе: если они выберутся, если этот стеклянный барьер откроется, он не будет просто беженцем. Он не будет молчаливой жертвой, радующейся спасению. Он разберет этот механизм по винтикам. Он поймет, как целую страну превратили в комнату страха, где каждый видит в соседе монстра. Он найдет тех, кто написал этот сценарий.

Стук печати.

– Проходите.

Михаил забрал паспорт. Ноги казались ватными. Он прошел через турникет, чувствуя, как с каждым шагом гравитация меняется. Мария ждала его у выхода на посадку, вцепившись в ручку чемодана так, что побелели костяшки. Он обнял её, и только тогда она позволила себе выдохнуть – судорожно, со всхлипом.

Они шли по телетрапу в самолет, оставляя позади страну , которая их отвергла. Но Михаил знал: настоящий побег еще не совершен. Физически они улетали, но ментально они всё еще были там, в липкой паутине страха. И чтобы стать по-настоящему свободными, им придется вернуться. Не телом, но разумом. Им придется спуститься в самую тьму того, что с ними сделали, чтобы найти свет.

Самолет оторвался от земли, пробивая слой серых облаков. Внизу оставалась страна, погружающаяся в морок, где правда стала преступлением, а ненависть – добродетелью. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгое время у Михаила была цель. Он найдет создателей их кошмара.

Глава 1. Высота и бетон

Турбины Boeing 737 остывали, издавая характерный, едва слышный звон, похожий на тиканье гигантских металлических часов. Для Марии этот звук всегда означал одно: точка поставлена. Рейс окончен.

Она стояла у открытого люка, провожая последних пассажиров дежурной, отработанной до автоматизма улыбкой. Но за этой улыбкой скрывался внимательный, сканирующий взгляд. Двадцать четвертый ряд, место F – мужчина забыл планшет. Мария заметила это еще до того, как он шагнул на трап, и мягко, но настойчиво окликнула его. Пассажир, грузный мужчина в дорогом костюме, обернулся с выражением легкого раздражения, которое мгновенно сменилось удивлением, а затем благодарностью.

– Вы глазастая, – буркнул он, забирая гаджет.

– Я просто внимательная, – ответила Мария. – Хорошего вечера.

Когда салон опустел, она позволила себе на секунду прикрыть глаза и выдохнуть. Десять часов на ногах. Рейс из Дубая был тяжелым, полным капризных детей и еще более капризных взрослых, считающих, что билет бизнес-класса дает им право отменять законы физики и правила безопасности.

– Маш, ты как? Живая? – Инга, старший бортпроводник, прошла мимо, поправляя шейный платок. Ей было за сорок, и она относилась к Марии с материнской снисходительностью, смешанной с легкой опаской.

– В норме, – Мария расправила плечи, привычным движением проверяя, идеально ли сидит форменный жакет. – Сейчас сдам отчет по бару и свободна.

– Ты с тем пассажиром, который требовал виски на снижении, зря так жестко, – заметила Инга, понизив голос, хотя в самолете остались только они и уборщики. – У него карта платиновая. Мог и жалобу накатать.

– Инструкция запрещает обслуживание алкоголем во время снижения, – спокойно парировала Мария. – А еще он отстегнул ремень, когда табло уже горело. Если бы мы попали в турбулентность, он бы пробил головой обшивку. Я сохранила ему здоровье, а авиакомпании – деньги на химчистку салона.

Инга покачала головой, но в уголках её губ таилась улыбка.

– У тебя два высших образования, девочка. Юрфак с красным дипломом. Ты могла бы сидеть в теплом кабинете, перебирать бумажки и получать в три раза больше, не рискуя нарваться на пьяного хама. Но ты здесь, таскаешь тележки. И при этом умудряешься читать лекции по безопасности так, будто зачитываешь приговор.

– В кабинете душно, – коротко ответила Мария.

Это была правда, но не вся.

Она вышла из терминала аэропорта Шереметьево, когда город уже накрыли сумерки. Холодный осенний воздух ударил в лицо, выветривая запах кондиционированного воздуха и авиационного керосина. Мария любила этот момент перехода. С небес – на землю. Из стерильного, упорядоченного мира авиации – в хаос московских будней.

Она катила за собой чемоданчик на колесиках, стук которых по тротуарной плитке задавал ритм её мыслям. Инга была права и неправа одновременно. Мария не просто «таскала тележки». Она выбрала небо осознанно, сбежав от того будущего, которое пророчили ей преподаватели и родители.

Юридический факультет научил её работать с фактами. Туризм дал понимание логистики. Но именно авиация дала ей то, чего она не нашла в юриспруденции – честность. В небе не было двойных стандартов. Если ты не выпустишь закрылки – ты упадешь. Если ты не проверишь давление – будет разгерметизация. Законы аэродинамики нельзя было подкупить, с ними нельзя было «договориться» или найти лазейку в формулировках. Это была чистая, абсолютная правда, и Мария, с её врожденной, почти болезненной тягой называть вещи своими именами, чувствовала себя там, на высоте десяти тысяч метров, в абсолютной безопасности.

Гораздо большей, чем здесь, на бетоне.

Она села в такси, назвала адрес и прислонилась лбом к холодному стеклу. Мимо проносились огни эстакад, рекламные щиты, бесконечные потоки машин. Москва жила своей жизнью – шумной, агрессивной, но понятной. Мария чувствовала себя частью этого огромного, сложного механизма. У неё была хорошая работа, где её ценили за профессионализм. У неё был Михаил – человек, который понимал её стремление к правде лучше, чем кто-либо другой. У неё были планы на отпуск в Италии и ипотека, которую они собирались брать через год.

Её жизнь казалась ей прочной конструкцией. Как фюзеляж самолета, рассчитанный на перегрузки. Она знала свои права, знала законы своей страны и верила, что если ты не нарушаешь правил, то система тебя защитит. Или, по крайней мере, не тронет.

Телефон в кармане вибрировал. Сообщения в рабочем чате, смешная картинка от подруги, уведомление из банка. Обычный цифровой шум нормальной жизни.

– Девушка, не возражаете, если радио погромче сделаю? – спросил таксист, глядя на неё в зеркало заднего вида. – Новости передают.

– Лучше музыку, если можно, – попросила Мария. – Голова гудит после рейса.

Она не любила новости. В последнее время они напоминали ей турбулентность ясного неба – вроде бы ничего не предвещает беды, но трясет так, что зубы стучат. Но она умела от этого абстрагироваться. Её мир был очерчен четкими границами: кабина самолета, квартира, круг близких друзей. Внутри этого круга действовали законы логики и здравого смысла.

В университете один из профессоров, старый цивилист, как-то сказал ей на экзамене: «Воронцова, у вас блестящий ум, но слишком жесткий хребет. Юриспруденция – это искусство гибкости. А вы пытаетесь строить прямые линии там, где нужен изгиб. Вам будет трудно».

Тогда она восприняла это как комплимент. Сейчас, глядя на мелькающие за окном многоэтажки, она вспомнила его слова с легкой усмешкой. Она нашла место, где прямые линии были единственно возможным способом выжить. В авиации «гибкость» в соблюдении инструкций приводила к катастрофам.

Мария достала из сумочки зеркальце. Идеальный макияж, ни тени усталости, строгий пучок волос. Образцово-показательная стюардесса. Некоторые коллеги за спиной называли её «Снежной королевой» или «Уставом на каблуках». Её это не задевало. Она знала, что в экстренной ситуации именно к ней побегут за решением.

Она вспомнила случай месячной давности. Пьяная компания летела чартером в Анталию. Они начали хамить молоденькой стажерке, довели девочку до слез. Другие бортпроводники пытались сгладить углы, улыбались, уговаривали. Мария просто встала в проходе. Она не повысила голос, не угрожала. Она просто очень четко, используя юридически выверенные формулировки, объяснила последствия их действий согласно Воздушному кодексу и Административному кодексу РФ. Она говорила о штрафах, о черных списках и о том, что полиция встретит их у трапа, и отпуск закончится в отделении.

В её голосе было столько ледяной уверенности, что буяны притихли. Они почувствовали силу, которая не нуждалась в крике. Силу правоты.

– Приехали, – таксист затормозил у подъезда обычной московской высотки.

Мария расплатилась и вышла. Знакомый двор, детская площадка, припаркованные машины соседей. Все было таким надежным, таким незыблемым. Консьержка поздоровалась с ней, отметив, как всегда, её форму.

Поднимаясь в лифте, Мария чувствовала, как напряжение полета окончательно отпускает. Она дома. Здесь её крепость. Здесь её правила. Она достала ключи, предвкушая горячий душ и ужин с Михаилом. Ей хотелось рассказать ему про того пассажира с планшетом и обсудить планы на выходные.

Она открыла дверь, впуская в себя запах дома – кофе и мужского парфюма.

В прихожей на тумбочке лежала стопка писем. Счета за коммунальные услуги, какая-то реклама доставки еды. Мария машинально перебрала бумажки, собираясь выбросить мусор.

Она сняла туфли, ощущая приятную прохладу ламината босыми ногами. Бетон и перекрытия этого дома казались ей самой надежной защитой от любых ветров. Она была уверена, что твердо стоит на ногах. Она была уверена, что её безупречная репутация, её дипломы, её честность – это броня, которую невозможно пробить.

Мария подошла к окну и посмотрела вниз, на город, расчерченный огнями проспектов. С высоты десятого этажа люди казались маленькими точками, движущимися по заданным траекториям. Ей нравилась эта высота. Она давала иллюзию контроля и перспективы.

Она еще не знала, что высота бывает разной. Бывает высота полета, дарящая свободу. А бывает высота эшафота, с которого тебя толкают в бездну, и никакие инструкции, никакие красные дипломы не подскажут, как сгруппироваться при падении.

Где-то в глубине квартиры тихо работал телевизор, который забыл выключить Михаил. Шел какой-то новостной сюжет, слова сливались в неразборчивый гул, но интонации диктора были тревожными, нагнетающими. Мария закрыла окно, отсекая шум улицы, но этот тревожный гул остался внутри, запертый в четырех стенах вместе с ней.

Глава 2. Служитель правды

Кабинет следователя Михаила Соколова пах пылью, дешевым растворимым кофе и старой бумагой – специфический аромат, который невозможно выветрить ни одним кондиционером. Это был запах бюрократии, въевшийся в стены Следственного комитета так же глубоко, как въедается копоть в легкие курильщика.

На столе перед Михаилом лежала пухлая папка с делом № 14-88⁄23. Кража со взломом, отягченная групповым сговором. Казалось бы, рядовая «бытовуха», каких через этот кабинет проходят десятки за месяц. Подозреваемый – девятнадцатилетний парень по фамилии Крюков, ранее судимый за хулиганство. Идеальный кандидат для быстрой статистики. Оперативники принесли признательные показания уже через три часа после задержания. Дело можно было сшивать, передавать в прокуратуру и идти домой с чувством выполненного долга.

Но Михаил не сшивал. Он сидел, уставившись в протокол допроса, и постукивал ручкой по столешнице. Ритмичный, раздражающий звук в тишине кабинета.

– Миш, ты скоро? – в дверях показалась голова майора Волкова, начальника соседнего отдела. – Пятница, вечер. Мужики в бар собираются, обмывать звание Петрова. Ты с нами?

– Идите, я догоню, – ответил Михаил, не поднимая глаз. – Тут одна нестыковка.

Волков тяжело вздохнул и зашел в кабинет, прикрыв за собой дверь. Он был старше Михаила на пятнадцать лет, грузный, с одутловатым лицом человека, который слишком много видел и слишком часто шел на компромиссы с совестью ради спокойствия начальства.

– Какая нестыковка, Соколов? – Волков плюхнулся на стул для посетителей, который жалобно скрипнул. – Пацан подписал признание. Вещдоки изъяты. Потерпевший опознал куртку. Чего тебе еще надо? Крови единорога?

– Биллинг, – коротко сказал Михаил. – Я запросил биллинг его телефона. В момент кражи, в 23:40, телефон Крюкова находился в двадцати километрах от места преступления. В общежитии.

– Ну и что? – Волков махнул рукой. – Оставил трубку дома, пошел на дело. Старый трюк.

– Он звонил матери в 23:42. Разговор длился четыре минуты. Я прослушал запись, она есть в архиве оператора. Голос спокойный, на фоне слышен телевизор. По новостям в этот момент шел сюжет про снегопад в Норильске. Я проверил сетку вещания – сюжет действительно шел в это время. Крюков был дома, Сергей Иванович. Он не мог ограбить тот склад.

Волков поморщился, словно у него внезапно разболелся зуб. Он достал сигарету, покрутил её в пальцах, но прикуривать не стал – в здании давно запретили курить, хотя в кабинетах начальства дым порой стоял коромыслом.

– Миша, – голос майора стал вкрадчивым, почти отеческим. – Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты ломаешь нам показатели квартала. Оперы землю рыли, чтобы этого Крюкова взять. Начальство уже отчиталось наверх, что серия краж раскрыта. А ты сейчас вылезешь со своим биллингом и скажешь: «Извините, мы обосрались, ищите настоящего вора заново»?

– Я не вылезу, – спокойно возразил Михаил, наконец подняв взгляд на коллегу. Его глаза были ясными, без тени сомнения. – Я просто не отправлю невиновного человека в колонию на три года. Это моя работа, Сергей Иванович. Устанавливать истину.

– Твоя работа – расследовать дела и передавать их в суд, – жестко отрезал Волков. – А истина… Истина – это понятие философское. Крюков – дрянь человек. Если он не взял этот склад, значит, взял что-то другое, на чем не попался. Посидит – ума наберется. Обществу от этого только чище станет.

Михаил отложил ручку. Внутри него начала подниматься холодная волна негодования. Он знал эту логику. Он слышал её с первого дня службы. «Был бы человек, а статья найдется». «Лес рубят – щепки летят». Для многих его коллег Уголовно-процессуальный кодекс был не сводом строгих правил, а чем-то вроде меню в ресторане, откуда можно выбирать удобные блюда и игнорировать невкусные.

Для Михаила же закон был математикой. Абсолютной величиной. Если доказательства не складываются в уравнение, значит, решения нет. Нельзя подогнать ответ под конец учебника.

– Я выношу постановление о прекращении уголовного преследования в отношении Крюкова, – твердо сказал он. – И отправляю дело на доследование. Пусть ищут реальных преступников.

Волков встал. Стул снова скрипнул, но теперь этот звук показался угрожающим.

– Смотри, Соколов. Принципиальность – это хорошо, пока она не начинает мешать системе. Ты парень толковый, грамотный. Мог бы уже замначальника отдела быть. Но ты неудобный. Ты как кость в горле – ни проглотить, ни выплюнуть. Система таких перемалывает. Или выплевывает на обочину.

– Сила в правде, Сергей Иванович, – Михаил позволил себе легкую улыбку. – Разве не этому нас учили в академии?

– В академии нас учили сдавать экзамены, – буркнул Волков, направляясь к выходу. – А жизнь учит выживать. Подумай об этом, пока будешь писать свой отказной.

Дверь захлопнулась. Михаил остался один. Он посмотрел на портрет на стене, на корешки кодексов на полке. Ему не было страшно. Наоборот, он чувствовал прилив сил. Каждый раз, когда ему удавалось отстоять букву закона, он ощущал, что мир становится чуть более упорядоченным, чуть более справедливым. Он верил, что хаос можно победить, если просто честно делать свою работу. Если каждый следователь, каждый судья, каждый полицейский будет просто следовать инструкции и совести, страна преобразится.

Он подписал постановление. Росчерк пера был резким и уверенным. Крюков завтра выйдет на свободу. Да, он не ангел, но за это конкретное преступление он сидеть не должен. Это была маленькая победа порядка над энтропией.

Домой Михаил вернулся затемно. Квартира встретила его запахом запеченной курицы и тихим джазом, льющимся из колонок. Мария была на кухне, резала салат. Она была в домашней футболке и шортах, волосы собраны в небрежный пучок, но даже в таком виде в ней чувствовалась та же дисциплина и собранность, что и в форме стюардессы.

Он подошел сзади, обнял её, уткнувшись носом в шею. От неё пахло ванилью и теплом.

– Тяжелый день? – спросила она, накрывая его руки своими ладонями.

– Обычный, – Михаил поцеловал её в висок и отошел, чтобы налить воды. – Опять воевал с ветряными мельницами в лице майора Волкова.

– Пытался заставить их работать по закону? – Мария улыбнулась, но в её глазах мелькнуло понимание. Она знала эти истории.

– Пытался объяснить, что статистика не стоит человеческой судьбы. Даже если это судьба мелкого хулигана.

Они сели ужинать. Кухня была их местом силы. Здесь, за небольшим круглым столом, они часто проводили часы, обсуждая всё на свете – от геополитики до новых правил провоза багажа. Их отношения строились не только на страсти, но и на глубоком интеллектуальном уважении. Мария не была просто «подругой следователя». Она была равным партнером, чей ум был заточен так же остро, как и у него.

– Знаешь, – сказала Мария, накалывая на вилку кусочек помидора. – У нас в авиации есть принцип «культуры справедливости». Если пилот совершил ошибку, но признался в ней сам, его не наказывают. Потому что важно понять причину ошибки, чтобы она не повторилась. Но если он скрыл ошибку или нарушил правила намеренно – его увольняют без разговоров.

– Звучит разумно, – кивнул Михаил.

– Проблема в том, что у вас в органах, кажется, нет понятия «ошибка». Есть только «показатель». Если ты признаешь ошибку следствия, ты портишь статистику. Поэтому система будет защищать свою ошибку до последнего, даже ценой жизни невиновного.

Михаил отложил вилку.

– Не вся система, Маш. Система состоит из людей. Если я на своем месте не допущу этого, если другой следователь в соседнем районе поступит так же – ткань системы начнет меняться. Это как иммунитет. Мы – лейкоциты. Мы должны бороться с инфекцией беззакония изнутри.

Мария посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде была любовь, но была и тревога.

– Ты идеалист, Миша. Это прекрасное качество для человека, но опасное для следователя. Ты веришь, что правила игры едины для всех. Что если ты играешь честно, то и с тобой будут играть честно.

– А как иначе? – искренне удивился он. – Мы живем в правовом государстве. У нас есть Конституция, есть надзорные органы. Да, есть перегибы, есть коррупция, я не слепой. Но фундамент-то здоровый. Иначе всё бы давно рухнуло.

– Иногда мне кажется, что твой фундамент держится только на твоей личной порядочности, – тихо сказала она. – А вокруг – болото. И ты стоишь на маленьком островке твердой земли и пытаешься убедить себя, что это материк.

– Ну, пока я стою, земля твердая, – отшутился Михаил. – Кстати, Волков сегодня сказал, что я «неудобный». Сказал, что для карьеры надо быть гибче.

– Гибкость хороша в гимнастике, – фыркнула Мария. – В вопросах совести гибкость называется бесхребетностью. Я горжусь тем, что ты неудобный. Удобными бывают только диваны.

Михаил рассмеялся. Напряжение рабочего дня окончательно отпустило. Здесь, в этом круге света от кухонной лампы, всё было правильно. Он был прав, она была права, и их маленький мир казался неприступной крепостью.

Позже, когда они уже лежали в постели, Михаил долго не мог уснуть. Он смотрел в потолок, где отсветы фар проезжающих машин рисовали бегущие полосы. Слова Волкова про «кость в горле» не выходили из головы.

Он вспомнил еще один случай, произошедший полгода назад. Тогда его вызвал к себе генерал. Разговор был странным, полным намеков. Генерал интересовался, почему Михаил так глубоко копает под одну строительную фирму, замешанную в мошенничестве с дольщиками. «Там уважаемые люди, Миша, меценаты, храмы строят. Может, там просто бухгалтерская ошибка?». Михаил тогда сделал вид, что не понял намека, и довел дело до суда. Фирму оштрафовали, директора посадили под домашний арест (хотя Михаил просил СИЗО).

После этого его перестали приглашать на неформальные посиделки отдела. Вокруг него образовался невидимый вакуум. Коллеги здоровались, общались по работе, но в их глазах он видел смесь жалости и опаски. Они смотрели на него как на смертника, который гуляет по минному полю и не знает об этом.

Но Михаил не чувствовал себя смертником. Он чувствовал себя врачом. Хирургом, который вырезает опухоль. Да, пациенту (системе) может быть больно, он может сопротивляться, но это необходимо для выздоровления.