Черное Эхо

Я поморщилась. Имя Натана болезненно царапнуло где-то под ребрами.

— Ты знала его? — тихо спросила я.

— Не особо. Он был избалованным идиотом, но не настолько, чтобы заслужить такую смерть.

Честно. Безжалостно. Как и всегда.

Мы прошли мимо отряда северян, сгружавших оружие. Один из вейров резко вскинул голову, когда мы приблизились — огромный, белоснежный зверь с темными, выжженными рунами на шее. Его вертикальные зрачки сузились, фиксируясь на мне. Я невольно напряглась, сбавив шаг.

Иара тут же это заметила.

— Не дергайся, — спокойно бросила она, даже не посмотрев на монстра. — Они чувствуют твой страх. Запах тревоги их бесит.

— Отлично. Еще один повод для гребаной паранойи.

Она уже открыла рот, чтобы ответить, но тяжелые шаги за спиной заставили нас обеих замереть.

— Лиора.

У меня не было сил даже на то, чтобы просто шагнуть в сторону. После резни в подземельях и того, что только что вывалил на меня Морвейн, внутри осталась лишь гулкая, выматывающая пустота.

Но Кай уже стоял на моем пути. Никакой тяжелой брони, никаких церемоний — он просто перегородил дорогу, загораживая собой суету двора. Вплотную от него тяжело тянуло мокрой шерстью, въевшейся гарью и железом. И самым паршивым было то, что даже сейчас, когда я едва держалась на ногах от усталости, одно его присутствие заставляло мой сбившийся пульс болезненно, судорожно колотиться о ребра.

— Великий Магистр велел передать, что ждет тебя, — его голос прозвучал глухо и ровно.

— Я знаю, — ответила я. Мой собственный голос показался мне чужим, тусклым и совершенно пустым. Никаких сил на привычную оборону не осталось. — Мирейн уже нашла меня и передала приказ.

Кай медленно перевел немигающий, потяжелевший взгляд на Иару. В любой другой день северянка обязательно бы огрызнулась, защищая мое пространство, но сегодня все мы оставили слишком много крови на камнях Нижнего предела.

Иара посмотрела на Кая, затем на меня, и коротко кивнула.

— Пойду посмотрю, сколько печатей они угробили у западной арки, — сухо произнесла она. Ее пальцы на секунду ободряюще сжали мое плечо, после чего она развернулась и зашагала в сторону инквизиторов.

Несколько долгих, тягучих секунд мы стояли друг напротив друга. Вокруг нас, срывая голоса, метался изломанный двор Элариона, но здесь воздух казался густым и мертвым.

Только сейчас, вблизи, я увидела, насколько Кай был истощен. Его обычно идеальная выправка дала трещину — плечи едва заметно осунулись, словно он держал на них своды всего этого проклятого замка. Светлые волосы потемнели от пота и растаявшего снега, плотное черное сукно на левом рукаве было разодрано в клочья, а на шее, прямо над воротом, медленно подсыхала глубокая, рваная рана от когтей Зараженной.

Мои онемевшие пальцы дрогнули. Глубоко под кожей, там, где еще оставались жалкие крохи тепла, шевельнулась давно забытая привычка — шагнуть ближе. Коснуться. Стереть кровь с его шеи.

Я жестоко, намертво вдавила эту мысль обратно. Он потерял право на это два года назад.

— Если ты пришел отговорить меня от сделок с Морвейном, не трать дыхание, — мой голос прозвучал тускло. — У меня нет сил на твои нравоучения.

Кай провел ладонью по лицу, стирая ледяную крошку. В этом жесте было столько усталости, что меня на секунду кольнуло жалостью.

— Это не нравоучения, Лиора. Это предупреждение.

— Морвейны опасны? Какая поразительная проницательность, — я плотнее запахнула куртку, защищаясь от ветра. — Орден тоже опасен. Но отца это не останавливает.

— Рэйвен ничего не делает просто так, — его голос стал глухим, без эмоций. — Его Дом сожгли дотла. Такие вещи не забываются.

— Ты думаешь, он использует меня ради мести?

— Я думаю, он делает из сломанных людей оружие. Для своих войн.

Сломанных. Прекрасно.

Самое паршивое, что эта мысль уже крутилась в моей голове. Рэйвен появился слишком вовремя. Слишком много знал. Но рядом с ним, с его яростью, я впервые за долгое время не чувствовала себя монстром, которого надо прятать. Он видел мою гниль и не отворачивался. Орден бы уничтожил меня без лишних вопросов.

Усталость и гнев, копившиеся весь день, вдруг прорвались.

— Тебя забыли спросить, — мой голос дрогнул. — После двух лет на Севере ты просто возвращаешься и входишь в мою жизнь, будто ничего не случилось? Будто имеешь право указывать, кому верить?

Кай замер. Плечи напряглись, а в глазах на мгновение полыхнуло что-то темное.

— Это нечестно, Лиора.

— Нечестно? — я шагнула к нему, позволяя злости вытеснить остатки контроля. — Исчезнуть на два года в пустошах — вот это было честно?!

Во дворе вейр громко щелкнул челюстями, заставив послушников отшатнуться. Но я не отрывала взгляда от Кая. Я судорожно моргнула, отгоняя слезы.

— Ты уехал. Ни писем. Ни слов. А теперь стоишь здесь в своих офицерских мехах и решаешь, что мне нужно.

Он молчал. Тяжело, давяще. Раньше мы никогда так не говорили. До Севера все было проще.

Он был просто Каем. Тем, кто таскал меня на крыши собора, когда я ненавидела отцовские приемы. Тем, кто в четырнадцать лет набил лицо наследнику Эвертов просто за косой взгляд.

А потом Север будто выжег из него все человеческое, оставив лишь послушный Ордену механизм.

— Я не писал тебе не потому, что забыл, — наконец хрипло произнес он.

Это попало в цель точнее любого клинка. В глубине души мне хотелось верить, что у него были причины — что он не просто трусливо сбежал, оставив нас там, где всё только начиналось.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле застрял сухой ком, и отвела взгляд.

— Это уже не имеет значения.

— Для меня — имеет, — отозвался он.

В его голосе не было мольбы, только усталое упрямство. Кай сделал шаг ближе, нарушая дистанцию, которую мы годами держали между собой — ту самую, невидимую границу, где наши касания были чаще случайными, чем намеренными. От него по-прежнему пахло гарью и холодом, но в этой близости не было ничего интимного, лишь давящее осознание того, насколько чужими мы стали.

— Послушай меня. Морвейны опасны не из-за своих тайн. Они опасны, потому что рядом с ними ты перестаешь видеть грань. Ты начинаешь принимать их тьму за свою собственную.

Слова отозвались внутри неприятным резонансом. Я вспомнила Рэйвена. Его голос. То, как он смотрел на мои руки, когда я не могла сдержать дрожь. Рядом с ним пульсирующая во мне чернота не жгла — она затихала, словно узнавала хозяина.

Я не успела спрятать эту мысль. Кай видел меня насквозь — мы знали друг друга слишком хорошо, чтобы я могла скрыть от него хоть что-то. Даже теперь, спустя два года молчания.

Кай замер. В его глазах — ледяных, немигающих — на мгновение промелькнуло что-то настолько острое, что мне пришлось сжать кулаки, чтобы не отшатнуться. Он не произнес ни слова, лишь стиснул челюсти так сильно, что до меня донесся тихий, неприятный скрежет зубов, а его пальцы до побеления впились в край черного плаща.

— Ты уже позволила ему подойти слишком близко, — сказал он, и в его голосе прозвучало не столько обвинение, сколько тяжелое, осознанное поражение. — Он у тебя в голове, Лиора. А ты даже не осознаешь, насколько глубоко.

***

Когда я добралась до восточного крыла Элариона, снег повалил с новой силой. Мелкий, злой и колючий — его с остервенением швыряло в узкие окна коридоров, и старые рамы витражей мелко дребезжали от порывов ветра. В соборе стремительно темнело.

Я шла к своим покоям, чтобы привести себя в порядок перед разговором с отцом, и внутри все скручивалось от дурного предчувствия. После Нижнего предела меня тошнило. Но не от вида выпотрошенного тела Натана Вессара. И даже не от запаха крови.

Меня тошнило от собственных мыслей. От того, как пугающе осмысленно зараженная посмотрела на меня. От черных матовых крыльев в том древнем видении. От тяжелого взгляда Рэйвена и горьких слов Кая.

И хуже всего было то, что все эти разрозненные куски внезапно начали складываться в одну цельную, омерзительную картину.

Я навалилась всем весом на тяжелую дубовую дверь, мечтая только об одном — тишине. Замок щелкнул, отрезая меня от суеты Элариона. В комнате было тепло, пахло сушеной лавандой и сосновыми поленьями, но я замерла прямо на пороге.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая коридорный гул.

Комната встретила меня густым теплом растопленного камина и запахом жженого шалфея, но это не помогло унять бьющую крупную дрожь.

— Ты капаешь на ковер, — ровно произнесла Иара.

Она сидела на широком каменном подоконнике, подтянув колено к груди. За тяжелым, заиндевевшим стеклом бесновалась горная метель, но внутри всё казалось обманчиво спокойным.

Только сейчас я заметила, что мой стол полностью завален: поверх пыльных фолиантов была расстелена огромная карта Нижнего предела, густо исчерканная углем.

Даже после того, как нас едва не разорвали в подземельях, северянка продолжала маниакально чертить слепые зоны и маршруты патрулей вместо того, чтобы просто рухнуть без сил. Именно поэтому мы и сошлись три месяца назад. Три изгоя, столкнувшихся в закрытом архиве в попытке выкрасть одни и те же чертежи. Иара искала тактику уязвимостей, Элион — пути отхода, а я просто пыталась понять, где Инквизиция прячет свои ошибки. С той ночи мы стали чем-то вроде негласного, обреченного на неприятности союза.

Я молча стянула пропитанную чужой кровью перчатку, бросила ее в таз для умывания и тяжело прислонилась к косяку.

— Тебя уже ищет половина Ордена, — сказала Иара, не отрывая взгляда от карты. — А Эверты пустили слух по жилому ярусу. Говорят, Вессара убила не тварь. Это была просто сорвавшаяся от старости защитная печать. Трагический обвал камня.

Усталость на секунду отступила, пропустив вперед холодную, прагматичную злость.

— Значит, Сайрус уже обернул смерть чужого наследника в свою пользу и мостит себе дорогу к креслу Магистра, — мой голос прозвучал глухо.

— И делает это очень быстро, — Иара поморщилась, а затем кивнула в сторону камина. — Садись. И ешь, пока не остыло.

Я с тяжелым выдохом опустилась в кресло у огня, чувствуя, как ноет каждая мышца. И только сейчас заметила на низком столике тяжелую глиняную миску.

Сквозь терпкую горечь шалфея вдруг пробился плотный, одуряющий аромат, от которого сведенный стрессом желудок мгновенно заныл от дикого голода. В миске исходило паром горячее жаркое из кролика. Томленое мясо, настолько нежное, что буквально распадалось на волокна, утопало в темной, бархатистой подливке. В воздухе плыли густые, пробуждающие зверский аппетит запахи дикого розмарина, топленого жира, печеного чеснока и сладковатой моркови. А рядом, на деревянной дощечке, лежал толстый ломоть свежего, еще обжигающе теплого хлеба с хрустящей корочкой — специально, чтобы до последней капли собрать этот роскошный, пряный соус.

Мои пальцы мелко дрожали, когда я взяла деревянную ложку. Первый же горячий, насыщенный кусок тающего во рту мяса оказался до слез вкусным. Густая, сытная еда мгновенно заземляла, выгоняя из тела могильный холод катакомб и возвращая промерзшие кости к реальности.

— Ты вела себя иначе, когда та Зараженная бросилась на тебя, — вдруг негромко произнесла Иара, внимательно наблюдая за тем, как я ем.

Она подошла ближе, и в ее тоне не было привычной отстраненности. Только тяжелая, пугающая внимательность.

Я заставила себя смотреть на огонь, а не на нее, сглатывая горячий бульон.

— Мы все сегодня отличились, Иара. Нас чуть не пустили на мясо.

— Я не о страхе, Лиора. Ты даже не попыталась уклониться. — Она остановилась рядом с моим креслом. В её глазах не было обвинения, но от этого взгляда невозможно было закрыться. — Ты замерла. И смотрела на нее так, будто ждала этого.

Только треск сосновых поленьев нарушал повисшее между нами напряжение.

— Я ударилась затылком о камни, когда упала, — я попыталась сделать голос ровным. — Инквизиторы и так в курсе, что боец из меня никакой.

Иара долго смотрела на меня сверху вниз. А затем коротко выдохнула:

— Оставь эти сказки для допросов Совета, Вальтерис. Мне они не нужны.

Она наклонилась, забрала у меня из рук опустевшую миску и сунула вместо нее свою горячую кружку. От керамики шел густой пар, мягко пахло медом и валерианой.

— Я не лезу в твои тайны, — её голос стал тише, почти сливаясь с треском огня. — Но если ты еще раз позволишь тварям Бездны подобраться так близко к твоей шее... клянусь Светом, я убью тебя сама, чтобы им не досталось.

Я невольно, слабо усмехнулась, обхватив чашку согревшимися пальцами. Тепло от обожженной глины успокаивало.

— Я тоже тебя люблю.

— Я серьезно, — фыркнула Иара, возвращаясь к своему подоконнику. — У меня нет никакого желания снова тащить Элиона через весь собор, пока он пытается упасть в обморок.

Дверь за моей спиной негромко, но резко открылась.

— Я не пытался упасть в обморок, — раздался хриплый, возмущенный шепот.

В комнату проскользнул Элион Рикель. Он выглядел паршиво: бледный, растрепанный, с запекшейся ссадиной на виске, но с видом глубоко оскорбленного человека.

— Я отвлекал их внимание на себя, — он со стоном сполз по стене и вытянул ноги на ковре рядом с моим креслом. — Исключительно в тактических целях.

— Почему ты вечно выглядишь так, будто полночи дрался в кабаке на нижнем ярусе? — спросила Иара с усталым снисхождением.

— Потому что сегодня утром на моих глазах живого человека разорвало пополам, Хель! — огрызнулся Элион, но его руки, сжимающие колени, мелко дрожали. — Уж простите, что не успел навести лоск и написать хвалебную оду нашему мудрому гарнизону.

Искренний, надтреснутый смешок вырвался из моего горла — впервые за этот бесконечный, пропитанный чужой кровью день.

Элион тут же обвинительно ткнул в меня пальцем, морщась от боли в ушибленных ребрах:

— Вот. Ради этого я и притащился через два патруля. Она хотя бы снова похожа на человека, а не на храмовое надгробие.

— Премного благодарна, — пробормотала я, делая глоток обжигающего отвара.

На несколько коротких, отвоеванных у реальности минут в моих покоях воцарилось ощущение безопасности. Уютное, осязаемое тепло, надежно отгороженное от жестокости замка толстым дубом дверей. В камине трещали дрова. Иара тихо шуршала пергаментом, методично стирая лишние линии. Элион, прикрыв глаза, вполголоса и очень изобретательно крыл проклятиями инквизиторов и их методы допроса.

Я смотрела на них сквозь поднимающийся от кружки пар, и вдруг осознала: мне до холодной, физической тошноты не хочется выходить из этой комнаты. Не хочется идти к отцу.

Раньше, после любого кошмара или дворцовой бури, я знала правила игры. Верила в них. Магистериум был суров, но он защищал нас, а Орден всегда казался нерушимым белым щитом Солвейна.

Но теперь всё изменилось.

Слова Рэйвена Морвейна, расколотая золотая печать и та жуткая тяга, которую я испытала к Зараженной, медленно складывались в единую, отравляющую картину.

В моем разуме пустила корни страшная мысль: Орден не просто скрывал от нас Бездну.

Он питался ею.

***

Я шла по длинной галерее восточного крыла, намертво стиснув онемевшие пальцы. Тело всё ещё помнило бойню в Нижнем пределе — измотанные мышцы сводило мелкой, рваной судорогой, которую не получалось унять ни силой воли, ни злостью на саму себя.

Но я заставляла себя делать шаг за шагом. Черный, отполированный до зеркального блеска мрамор под ногами безжалостно глушил любые звуки. В этом ярусе Элариона не бывало сквозняков, но холод стоял такой, что при каждом тяжелом вдохе оседал колючим инеем на внутренней стороне горла. Сама архитектура здесь создавалась, чтобы подавлять: глухие своды терялись во мраке, а редкие слуги безмолвно скользили вдоль стен, вжимаясь в тени. Камень казался настолько пропитанным властью Великого Магистра, что воздух становился густым и давящим.

За стеклом глухо выла горная метель, но вдоль стен уже горели дежурные охранные руны. Их тусклый багровый свет ложился на черный пол длинной дорожкой, ведущей прямо к массивным створкам кабинета.

С каждым шагом желудок скручивало всё сильнее. Это был не инстинкт выживания, спасающий в бою с тварями, а тяжелый, въевшийся в самую кость трепет. Великий Магистр Вальтерис не имел привычки повышать голос. Он никогда не угрожал, не срывался на крик и не устраивал показательных наказаний.

В детстве, разбив ценный артефакт в библиотеке, я до тошноты боялась идти к нему вовсе не из страха плетей. Больше всего на свете я боялась его ледяного, непроницаемого молчания. Того абсолютного разочарования, с которым он смотрел на любую мою слабость. Этот взгляд вымораживал душу надежнее любой Бездны.

Я замерла перед высокими дверями из темного дерева, заставляя себя сделать долгий, медленный вдох.

Ещё сегодня утром всё было предельно ясно. Орден казался жестоким, безжалостным к слабакам механизмом, но он был нерушимым щитом, за которым строилась вся моя жизнь.

А теперь...

Стоило мне прикрыть глаза, как в памяти снова вспыхивали исполинские черные крылья, заслоняющие свет. Золотые трещины на мертвой печати. И изувеченное лицо Зараженной, которая тянулась ко мне так, словно узнала родную кровь.

Дрожь вернулась, стянув горло болезненным спазмом. Я застыла перед кабинетом человека, призванного защищать этот мир от скверны, но на корне языка всё ещё отчетливо горчил въедливый запах пепла и жженой меди из подземелий. И самым жутким было то, что этот смрад до тошноты напоминал тяжелые благовония, которые Великий Магистр всегда жег в своих покоях.

Мои пальцы медленно легли на холодную кованую ручку. Я намертво стиснула зубы, пряча пульсирующее под кожей запястье глубже в складки плаща, и толкнула тяжелую створку.

Отец не должен был ничего узнать. Я шагнула внутрь, готовясь лгать ему так, словно от этого зависела моя жизнь.

Потому что теперь так оно и было.

А поверх всего этого накладывались ядовитые слова Рэйвена. «Ты правда думаешь, что Разлом открыли чернокрылые?»

Шестнадцать долгих лет. Шестнадцать лет Орден методично доказывал всему Солвейну, что Дом Морвейн привел этот мир к Разлому и Затмению. Шестнадцать лет мой отец строил свою непогрешимую империю на их костях. И до сегодняшнего утра я ни разу в этом не сомневалась.

Дерьмо.

Я резко выдохнула, собирая волю в кулак, и уже занесла руку для стука, как дверь неожиданно открылась сама.

Из кабинета почти бесшумно выскользнул один из старших советников Эвертов — сухой, седой мужчина с губами, похожими на бритвенный порез. Увидев меня, он тут же натянул на лицо вежливую, приторную улыбку.

Слишком вежливую для человека, чей Дом прямо сейчас активно распускал слухи о смерти Вессара.

— Леди Вальтерис, — он елейно склонил голову, отступая в сторону. — Великий Магистр ожидает вас.

Еще бы он не ожидал. Я коротко, без тени улыбки кивнула и шагнула внутрь.

Кабинет отца выглядел точно так же, как в моих самых ранних воспоминаниях: подавляюще высокие потолки, бесконечные ряды тяжелых книжных шкафов, подробные тактические карты Солвейна на стенах и большой камин, в котором почти беззвучно лизало камни пламя. Только сегодня здесь будто стало втрое темнее. Воздух казался спертым.

Отец стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на бушующую метель. Его идеально прямые белые волосы серебрились в полумраке, а тяжелая темная мантия почти сливалась с тенями углов. Он даже не обернулся на звук моих шагов.

— Закрой дверь, Лиора.

Спокойно. Ровно. Без единой эмоции.

Я молча подчинилась. Металлический щелчок замка прозвучал в тишине кабинета слишком громко — как звук взводимого арбалета.

Только после этого отец медленно обернулся, и я невольно, рефлекторно напрягла спину.

Я шла по длинной галерее восточного крыла, намертво стиснув онемевшие пальцы. Тело всё ещё помнило бойню в Нижнем пределе — измотанные мышцы сводило мелкой, рваной судорогой, которую не получалось унять ни силой воли, ни злостью на саму себя.

Но я заставляла себя делать шаг за шагом. Черный, отполированный до зеркального блеска мрамор под ногами безжалостно глушил любые звуки. В этом ярусе Элариона не бывало сквозняков, но холод стоял такой, что при каждом тяжелом вдохе оседал колючим инеем на внутренней стороне горла. Сама архитектура здесь создавалась, чтобы подавлять: глухие своды терялись во мраке, а редкие слуги безмолвно скользили вдоль стен, вжимаясь в тени. Камень казался настолько пропитанным властью Великого Магистра, что воздух становился густым и давящим.

За стеклом глухо выла горная метель, но вдоль стен уже горели дежурные охранные руны. Их тусклый багровый свет ложился на черный пол длинной дорожкой, ведущей прямо к массивным створкам кабинета.

С каждым шагом желудок скручивало всё сильнее. Это был не инстинкт выживания, спасающий в бою с тварями, а тяжелый, въевшийся в самую кость трепет. Великий Магистр Вальтерис не имел привычки повышать голос. Он никогда не угрожал, не срывался на крик и не устраивал показательных наказаний.

В детстве, разбив ценный артефакт в библиотеке, я до тошноты боялась идти к нему вовсе не из страха плетей. Больше всего на свете я боялась его ледяного, непроницаемого молчания. Того абсолютного разочарования, с которым он смотрел на любую мою слабость. Этот взгляд вымораживал душу надежнее любой Бездны.

Я замерла перед высокими дверями из темного дерева, заставляя себя сделать долгий, медленный вдох.

Ещё сегодня утром всё было предельно ясно. Орден казался жестоким, безжалостным к слабакам механизмом, но он был нерушимым щитом, за которым строилась вся моя жизнь.

А теперь...

Стоило мне прикрыть глаза, как в памяти снова вспыхивали исполинские черные крылья, заслоняющие свет. Золотые трещины на мертвой печати. И изувеченное лицо Зараженной, которая тянулась ко мне так, словно узнала родную кровь.

Дрожь вернулась, стянув горло болезненным спазмом. Я застыла перед кабинетом человека, призванного защищать этот мир от скверны, но на корне языка всё ещё отчетливо оседал густой, сладковато-гнилостный дух подземелий. И самым жутким было то, что эта тяжелая, трупная сладость один в один напоминала дурманящие восточные смолы, которые Великий Магистр всегда жег в своих покоях.

Мои пальцы медленно легли на холодную кованую ручку. Я намертво стиснула зубы, пряча пульсирующее под кожей запястье глубже в складки плаща, и толкнула тяжелую створку.

Отец не должен был ничего узнать. Я шагнула внутрь, готовясь лгать ему так, словно от этого зависела моя жизнь.

Потому что теперь так оно и было.Великий Магистр стоял у высокого витражного окна, заложив руки за спину. За толстым стеклом бесновалась горная метель, но в кабинете царила идеальная, мертвая тишина.

— Эта женщина разговаривала, — произнесла я, заставляя свой голос звучать ровно. — Она назвала свое имя. У нее была не просто память, отец. У нее был разум.

Отец медленно отвернулся от окна. В его движениях не было ни раздражения, ни тревоги. Он прошел к массивному дубовому столу, опустился в кресло и придвинул к себе стопку неразобранных донесений.

— Остаточный рефлекс пораженного скверной сознания, — ответил он, обмакивая перо в чернильницу. Его рука даже не дрогнула, выводя ровные, жесткие строки. — Мертвая плоть часто копирует привычки живых.

— Она умоляла нас бежать.

— Ты провела слишком много времени в закрытом пространстве с источником заражения, — Магистр перевернул страницу, не отрывая взгляда от пергамента. — Скверна вызывает слуховые мороки. Не позволяй пережитому шоку подменять факты.

Я смотрела на человека, который меня вырастил, и чувствовала, как внутри расползается тяжелый, вымораживающий холод. Не было никакой ярости. Только давящее осознание того, с какой ледяной легкостью он переводит то кровавое безумие, из которого мы едва выбрались, на сухой язык Ордена.

— На ней были остатки гарнизонной брони, — я сделала шаг к его столу. — Значит, Нижний предел не был пустым все эти шестнадцать лет. И вы знали об этом.

Отец отложил перо. Его движения были скупыми, размеренными, лишенными даже тени беспокойства. Он открыл тяжелую кожаную папку, лежавшую на краю столешницы.

— При экстренном запечатывании Разлома в год Затмения часть патрулей осталась по ту сторону баррикад. Это задокументированные потери, Лиора.

Задокументированные потери.

Два этих слова упали между нами, как каменные плиты. Он не говорил о живых людях, замурованных во тьме наедине с монстрами. Он говорил о них как о сломанных клинках, брошенных ржаветь за ненадобностью.

— Почему их вычеркнули из хроник? — мой голос сел, превратившись в сиплый шепот. — Почему весь Солвейн уверен, что подземелья были зачищены?

Отец наконец поднял на меня свой светлый, непроницаемый взгляд. В нем не было ни вины, ни сомнений.