Море обнимет

— Добро пожаловать, девочки, — говорит он на ломаном русском, и его голос звучит как скрип старой лодки — тёплый, немного хрипловатый. — Машина ждёт.

Мы загружаем вещи в его старенький мерседес. Машина пахнет старой кожей, бензином и чем-то сладким — может быть, мёдом или местным рахат-лукумом. Я сажусь на заднее сиденье рядом с Крис, и мои руки, которыми я рисую, сжимают ремень безопасности. Я чувствую, как мои пальцы, тонкие и длинные, слегка дрожат от предвкушения. Я смотрю на Крис и вижу, как она трёт глаза тыльной стороной ладони, как цепи на её запястье тихо звенят. Под глазами у неё залегли тени, и я понимаю — она на пределе. Она устала. Не просто от перелёта — от последних месяцев. От всех этих лет.

Милош заводит двигатель, и машина мягко трогается с места. Мы выезжаем из аэропорта, и за окном проплывают первые пейзажи Черногории — белые домики с красными черепичными крышами, пальмы, кипарисы, устремлённые в небо, как зелёные свечи. Солнце уже начинает клониться к закату, и всё вокруг окрашивается в золотой цвет. Я смотрю на Крис и вижу, как свет играет на её лице, на её татуировках, на её пепельных волосах. Но я вижу и другое — как она борется с усталостью, как её глаза становятся тяжелее, как она сжимает руки в кулаки, пытаясь не провалиться в сон.

— Всё здесь такое… другое, — говорит она, глядя в окно. — Даже свет. Он будто мягче. Как будто солнце здесь знает, что нужно людям.

Но в её голосе звучит усталость, и я чувствую, как она пробивается сквозь слова. Я знаю эту усталость — она не от перелёта. Она от всего, что она оставила в Питере. От Никиты. От той жизни, где она была тенью. Я вижу, как её руки, унизанные кольцами, сжимаются в кулаки, как она пытается держаться.

— Знает, — киваю я, но в моём голосе — беспокойство. — Ты в порядке? Выглядишь уставшей.

— Всё нормально, — отвечает она, и я слышу фальшь в её голосе. — Просто перелёт. Мне нужно что-то бодрящее. Кофе или...

Она замолкает, и я вижу, как она резко подаётся вперёд, прижимаясь лицом к стеклу. Её руки, унизанные кольцами, касаются стекла машины, и я слышу, как цепи на запястье тихо звенят. Она смотрит на что-то на обочине, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть — маленький магазинчик, невзрачное белое здание с синей вывеской, перед которым стоят несколько автомобилей. Над входом висит пластиковая табличка с надписью на сербском, но я вижу в витрине знакомые банки.

— Милош, можно остановиться? — просит Крис, и в её голосе звучит та самая настойчивость, которая появляется, когда она хочет что-то получить. — Пожалуйста. Мне нужно купить энергетики. Я без них просто не выживу. У меня голова раскалывается, и я чувствую, что сейчас отключусь.

Я смотрю на неё и вижу, как её пальцы, унизанные кольцами, дрожат. Она действительно на грани. Я знаю эту её зависимость — она пьёт энергетики уже несколько лет, с тех пор как начала работать на износ, пытаясь угодить Никите. Тогда это были долгие ночи, когда она задерживалась на работе, чтобы доказать что-то ему и себе. А теперь это стало привычкой — её способом держаться на плаву. Я не одобряю это, но я понимаю.

Милош улыбается в зеркало заднего вида, и его морщинистое лицо становится ещё добрее. Он кивает и плавно тормозит у обочины.

— Конечно, девочка. Я подожду.

Крис открывает дверцу и почти вылетает из машины. Её короткие пепельные волосы развеваются на ветру, и я вижу, как она почти бежит к магазину. Я смотрю ей вслед, и в моей груди — смесь беспокойства и нежности. Она всегда такая — когда ей что-то нужно, она не может ждать. Это часть её. Часть той Крис, которую Никита пытался сломать.

— Извините, — говорю я Милошу. — Она всегда такая. Когда ей нужно что-то, она не успокоится, пока не получит.

Милош смеётся, и его глаза, окружённые морщинами, становятся ещё добрее.

— Ничего, — говорит он. — Это хорошо — знать, чего хочешь. Многие люди всю жизнь не знают.

Я смотрю на магазин и вижу, как Крис влетает внутрь. Её фигура мелькает за стеклом, и я вижу, как она подходит к холодильнику, как её руки, унизанные кольцами, хватают банки. Она берёт несколько — я вижу, как она сжимает их, как будто это спасение. И в каком-то смысле так оно и есть. Для неё это не просто напиток. Это способ чувствовать себя живой. Способ не провалиться в ту тёмную яму, которая ждёт её, когда она слишком устаёт, чтобы бороться.

Через несколько минут она выходит из магазина с пакетом в руках. На её лице — облегчение, почти счастье. Её руки, унизанные кольцами, сжимают пакет, и я вижу, как она улыбается — той самой улыбкой, которая появляется, когда она получает то, что хотела.

Я выхожу из машины и скрещиваю руки на груди, глядя на неё с лёгкой укоризной. Мои медные волосы развеваются на ветру, и я чувствую, как они касаются моего лица.

— Ты как ребёнок, которому нужна конфета, — говорю я, и в моём голосе — смех. — Не могла подождать до квартиры?

— Не могла, — честно отвечает она, протягивая мне пакет. — Держи. Я положу их в холодильник, когда мы приедем. Мне нужно, чтобы они были холодными. Иначе они не работают.

— Они вообще не работают, — фыркаю я, но беру пакет. — Тебе нужен нормальный отдых, а не химия. Ты же знаешь, что это не полезно.

— Отдых будет, — обещает она, садясь обратно в машину. — Сначала энергетик. Потом море. Потом отдых.

Я сажусь рядом с ней и вижу, как она открывает одну банку прямо в машине — с тихим шипением, с запахом химических ягод и кофеина. Она делает глоток, и я вижу, как её лицо расслабляется, как напряжение уходит из плеч. Она закрывает глаза на мгновение, и я знаю — сейчас кофеин начнёт действовать, и она снова станет той Крис, которую я знаю. Дерзкой, живой, готовой к приключениям.

— Лучше? — спрашиваю я, хотя уже вижу ответ.

— Лучше, — кивает она, и я вижу, как её руки, унизанные кольцами, перестают дрожать. — Теперь я готова к новому миру.

Милош трогается с места, и мы продолжаем путь. Машина въезжает в узкие улочки Рисаня. Дома здесь старые, каменные, с деревянными ставнями и балконами, увитыми плющом. Где-то играет музыка, и я слышу, как кто-то поёт — негромко, по-своему. Пахнет жареным мясом и лавандой. Я вижу, как Крис смотрит в окно, как она прижимается к стеклу, впитывая каждую деталь. Она делает ещё один глоток энергетика и улыбается — той улыбкой, которую я не видела в ней три года.

Милош паркуется у старого каменного дома. Он стоит на небольшом возвышении, и я вижу, как за его спиной открывается залив — спокойный, золотой, переливающийся в лучах заката. Я выхожу из машины и чувствую, как ветер касается моего лица, играет с моими медными волосами.

— Добро пожаловать домой, — говорит Милош, протягивая ключи Крис.

Она берёт их, и я вижу, как её руки, унизанные кольцами, слегка дрожат — но теперь не от усталости. От волнения. От предвкушения. Её короткие пепельные волосы касаются лица, и она смотрит на дом — старый, с облупившейся штукатуркой, но такой уютный и настоящий.

Мы поднимаемся по скрипучей лестнице. Ступени старые, каменные, и я чувствую, как мои ноги касаются их, как ветер доносит запах моря. Крис открывает дверь и замирает на пороге. Я вижу, как её рука, сжимающая ключи, опускается. Она делает шаг вперёд — медленно, осторожно, как будто боится нарушить что-то. Солнечный свет заливает старый паркет и белые стены. На подоконнике лежит сухой лавандовый веник, и запах этого города — моря, соли, камней и тишины — уже въелся в стены.

Крис подходит к окну, и я вижу, как у неё дрожат плечи. Всего на мгновение. А потом она выдыхает — долго, как будто несла этот воздух через всю дорогу. Через весь аэропорт. Через все эти годы, когда она боялась даже подойти к окну и увидеть небо.Я прохожу в маленькую кухню. Она такая же старая, как и весь дом — с деревянными шкафами, керамической раковиной, старой плитой. Холодильник стоит в углу — белый, с круглыми ручками, такой же старый, как и всё вокруг. Я ставлю пакет на стол и поворачиваюсь к Крис.

— Иди сюда, — зову я её. — Давай разложим твои сокровища.

Она подходит ко мне, и я вижу, как она смотрит на банки в пакете, как на что-то священное. Я открываю холодильник, чувствуя, как холод касается моего лица, и начинаю доставать банки одну за другой, передавая их Крис.

— Клади, — говорю я, протягивая ей банку. — Аккуратно.

Она берёт их и раскладывает на полки — медленно, почти ритуально. Я смотрю, как она касается каждой банки, как её руки, унизанные кольцами, двигаются плавно и уверенно. Её татуировки — тонкие линии цветов и цитат — будто оживают в этом холодном свете. Когда она заканчивает, я закрываю холодильник и поворачиваюсь к ней.

— Ты серьёзно? — спрашиваю я, и в моём голосе — смех. — Ты приехала в Черногорию и первым делом забиваешь холодильник энергетиками?

— Это моя слабость, — отвечает она, и я вижу, как она улыбается — слегка виновато, но с вызовом. — Но я обещаю, что завтра мы купим нормальную еду. Овощи, фрукты, сыр. Всё, что ты захочешь. А сегодня — я просто хочу чувствовать себя живой.

Я качаю головой, но я не могу злиться на неё. Я вижу, как её глаза, серо-голубые, сияют, как на её лице появляется та улыбка, которую я так хотела увидеть. Она живая. Она здесь. И это главное.Я подхожу к ней и обнимаю её, чувствуя, как она прижимается ко мне. Её руки, унизанные кольцами, сжимают мои плечи, и я слышу, как она шепчет:

— Спасибо, что ты есть.

— Всегда, — отвечаю я, чувствуя, как тепло её тела передаётся мне.

Мы выходим на веранду. Я сажусь на старый деревянный диванчик, застеленный пледом, и поджимаю под себя ноги. Крис садится рядом, и я вижу, как она держит в руках банку энергетика — уже почти пустую. Она смотрит на залив, который начинает темнеть, и я вижу, как в её глазах отражаются первые звёзды.

— Я хочу запомнить этот день, — говорит она, и в её голосе — обещание. — До последней секунды.

— Запомни, — киваю я. — Мы ещё будем смеяться над ним через десять лет.

Она закрывает глаза и вдыхает. Воздух пахнет солью, можжевельником и свободой. Я смотрю на неё, на её профиль, освещённый закатом, на татуировки, которые она так долго прятала, на её улыбку — и я знаю, что этот момент останется с нами навсегда.

— Ася, — говорит она, и я поворачиваюсь к ней. — Спасибо, что вытащила меня.

— Не за что, — отвечаю я, и я чувствую, что это правда. — Ты бы сделала то же самое.

Она улыбается, и я знаю — мы обе это знаем. Мы бы сделали всё друг для друга. И это самое важное.