Море обнимет

Ася хватает управление музыкой через Bluetooth, и из динамиков выплывают аккорды, которые мы заучили наизусть ещё студентками. Первые ноты всегда действуют как якорь.

— Четыре часа, — щурится она на солнце, вдруг разрезавшее серую пелену. — Мы не только кофе успеем хлебнуть, но и выцепить те ароматы, что ты в прошлом месяце обнюхала в дьюти-фри.

Я киваю машинально, но взгляд прикован к шоссе, которое вытягивает нас прочь из привычной колеи — прочь от непогашенных счетов, рабочих чатов и ежедневной суеты. Где-то там, за горизонтом, плещется море, которого мы не касались три долгих года, и висит в воздухе та самая свобода, что дышит в нас обеих, но требует повода вырваться.

— Слушай, Крис… — вдруг сбавляет звук Ася, касаясь моего запястья. — Я правда рада, что ты не слилась. Я знаю, какой у тебя сейчас сумбур в голове.

Я сжимаю её пальцы, и от этого простого жеста внутри разливается что-то тёплое, будто я глотнула чая с мёдом.

— Ась, — отвечаю я, улыбнувшись, — ради этого я даже встала затемно. Это мой личный рекорд героизма.

Она фыркает, как рассерженный котёнок, возвращает громкость на полную, и мы снова замолкаем. В её облике есть что-то от осенней листвы, застигнутой врасплох первым холодным ветром. Медные волосы рассыпаны вокруг лица, как застывший вихрь, — они живут своей жизнью, подчиняясь лишь порывам воздуха, попадающего через приоткрытое окно водительской двери. Бледная кожа, усыпанная едва заметными веснушками, словно рисунок созвездий, кажется почти светящейся в полумраке салона. Её глаза — серо-голубые, глубокие и чуть отстранённые — не спрашивают и не требуют; они просто наблюдают за миром, проносящимся мимо. За окнами проплывают прощальные огни города, который ещё не знает, что обратно нас получит немного иными — с солью на коже, ветром в голове и тишиной вместо ответов.

Уже на подъезде к аэропорту мой телефон вибрирует от уведомления. Сообщение от Никиты. Ни привета, ни «как дела» — только пресное, контролирующее «Ты где?»Я сглатываю. Пальцы сами собой замирают над дисплеем. Ася, заметив мою заминку, убавляет звук.

— Это он? — спрашивает она, даже не глядя на экран. Голос спокойный, но в нём проскальзывает настороженность.

— Ага, — выдыхаю я. — Я ему ничего не говорила про поездку. Вообще ничего.

Подруга молчит пару секунд, потом качает головой:

— Вот и не пиши. Он не имеет права знать, где ты, если сам не интересуется, как ты.

Я смотрю на телефон. Экран гаснет, потом загорается снова — ещё одно уведомление. «Кристина, ответь. Почему тебя нет дома? Где твои вещи?»

В груди поднимается знакомая тяжесть. Тот самый липкий ком, который появляется всегда, когда он решает внезапно напомнить о своём существовании. Мы не виделись с того дня, как он ушёл. Не переписывались столько же. И вот — «ты где?» Без привета, без объяснений. Я отключаю звук, переворачиваю телефон экраном вниз и смотрю в окно.

— В аэропорту, — говорю я, скорее себе, чем кому-то. — Я сейчас в аэропорту. Или буду через двадцать минут.

— Правильно, скоро ты будешь регистрироваться на рейс. А Никита пусть сидит и думает, где его приветы потерялись.

Машина ныряет под бетонный козырёк съезда — за окном появляются огни аэропорта: длинные ряды фонарей, разметка парковки, стеклянные двери терминала. Навигатор приглушённо сообщает: «Вы прибыли в пункт назначения».

Таксист паркуется, я беру телефон, и он снова вибрирует — третье уведомление. «Ты игнорируешь меня?» Я не открываю, просто убираю его в карман куртки, выхожу из машины и втягиваю холодный октябрьский воздух, полный запаха керосина, свободы и первого вдоха без оглядки.

Глава 2

Крис

ХОLIDAYBOY — Пожары

Стеклянные двери разъезжаются с тихим шипением, и нас накрывает аэропортовская суета — объявления по громкой связи, перестук колёс чемоданов по плитке, чужая речь, обрывки разговоров. Пахнет кофе, пластиком и дорогой. Здесь все куда-то бегут, и никто не смотрит на тебя с вопросом.

— Давай сдадим багаж, — говорит Ася, беря меня под локоть.

— И кофе. Не знаю, как тебе, но мне нужен кофе, чтобы не убить кого-нибудь до посадки.

Я киваю. Пальцы сами собой нащупывают в кармане куртки телефон — он тёплый, будто живой. Там, за экраном, Никита. Три непрочитанных сообщения. Я чувствую их тяжесть, как чувствуют незакрытую дверь в комнате.

— Он написал? — Ася заглядывает мне в лицо.

— Да. Последнее — «Ты игнорируешь меня?»

— Господи, — выдыхает она. — Как будто ты ему должна отчёт за дыхание.

Я останавливаюсь у стойки регистрации. Девушка в синем шарфе улыбается профессиональной улыбкой:

— Паспорта, пожалуйста. И посадочные.

Я протягиваю документы вслед за Асей. Мои руки не дрожат — это важно. Я замечаю это и чувствую странную гордость. Внутри всё сжато, как пружина, но внешне — спокойствие. Даже какое-то чужое, примеренное спокойствие, как новая куртка.

— Места А, В, ряд 14, — сообщает девушка. — Выход на посадку через час. Приятного полёта.

Я беру посадочный, и в этот момент карман снова оживает. Короткая вибрация — четвёртая. Я не вынимаю телефон, просто кладу ладонь сверху, чувствуя вибрацию пальцами, будто он бьётся в агонии.

— Не смей, — тихо говорит Ася. — Слышишь меня? Не смей открывать.

— Я не буду, — отвечаю я, и в голосе звучит твёрже, чем я ожидала.

Мы идём в кафе. Я заказываю любимый чёрный американо, сажусь у панорамного окна. За стеклом — тусклый бетон лётного поля, самолёты с хищными носами, трапы. Жёлтые огни бегают по полосе, будто ищут что-то. Или кого-то.

Я смотрю на телефон. Он лежит на столе экраном вверх, как живое искушение. Четыре уведомления от Никиты. Я могу прочитать только начало последнего — оно обрывается на полуслове: «Кристина, если ты не ответишь, я…» Дальше не видно.Я снимаю очки, протираю стёкла — хотя они чистые, просто нужно чем-то занять руки, — и снова смотрю на телефон. Ася наблюдает за мной поверх своей чашки.

— Хочешь, я возьму его и выкину в урну? — она улыбается, но в глазах серьёзность.

— Хочу, — говорю я, и мы обе смеёмся. Впервые за вечер.

Но я не отдаю телефон. Я беру его, разблокирую. Пальцы замирают над экраном. Я вижу четыре сообщения:«Ты где?»«Кристина, ответь. Почему тебя нет дома? Где твои вещи?»«Ты игнорируешь меня?»«Если ты не ответишь, я приеду к тебе домой и…»

И тут я делаю то, чего не делала никогда. Я не удаляю его. Не блокирую. Просто нажимаю «прочитать всё», чтобы убрать эти красные значки, заставляющие сердце биться чаще, — и убираю телефон в самую глубокую часть рюкзака. Туда, где лежат паспорт и билеты до Белграда.

А в Белграде нас ждёт пересадка до небольшого городка Тиват в Черногории.

Самолёт, который повезёт нас в Белград, уже подогнали к терминалу. Он небольшой, авиакомпании Air Serbia, с тихим двигателем и аккуратными крыльями. Я вспоминаю картинки Тивата из интернета: бирюзовая вода, горы, упирающиеся в небо, маленькая набережная, по которой ходят кошки и яхты. Я не была там никогда. Никита не любил море — говорил, что от него пахнет рыбой и ленью. Мы ездили на дачу. Все три года — только на дачу.

— Объявляется посадка на рейс JU 363 до Белграда, — голос диктора мягко разрезает шум. — Посадка начинается с пассажиров первого класса и пассажиров с детьми. Выход номер 7.

Я протягиваю посадочный. Сканер пищит — зелёный свет. Рука девушки в синей форме указывает в рукав телетрапа. Я иду по этому коридору, и каждый шаг отдаётся в груди эхом. Я оставляю позади терминал «Пулково», пыльный город, вечно хмурое небо и человека, которого я боялась отпустить, а теперь боюсь не отпустить.В салоне пахнет стерильным воздухом и новой обивкой кресел. Наши места — 14А и 14В, у иллюминатора.

Я сажусь к окну, Ася рядом. Она тут же достаёт наушники и протягивает мне один:

— Будешь?

Я мотаю головой. Я хочу слышать. Слышать, как закрываются двери, как стюардесса показывает движения спасательных жилетов, как набирает обороты двигатель. Мне нужно зафиксировать этот момент: момент, когда я становлюсь просто собой.Люди рассаживаются. Пожилая пара с книгой, парень с гитарным чехлом, девушка, которая плачет, прижимая к уху телефон. Я смотрю на неё и понимаю — я могла быть ею. Я могла сейчас рыдать в трубку, умолять простить меня, оправдываться. Но вместо этого я сижу, пристёгнутая ремнём, и смотрю, как за окном бегают заправщики.

— Приготовьтесь к взлёту, — голос пилота раздаётся из динамиков. — Экипажу занять свои места.

Я закрываю глаза. Двигатель начинает гудеть нарастающей волной, и я чувствую, как эта вибрация поднимается от пола, проходит через кресло, пронизывает позвоночник. Самолёт медленно выруливает на полосу. Я вижу краем глаза, как за окном проносятся огни — зелёные, белые, красные. Как будто кто-то раскладывает светофор для моей новой жизни.

Ася касается моей руки:

— Всё будет хорошо.

Я киваю. В этот момент самолёт разгоняется. Я вжимаюсь в спинку кресла, чувствуя, как сила притяжения давит в грудь. Земля уходит из-под колёс — резко, рывком, так что внутри что-то переворачивается. Мы отрываемся. Я смотрю вниз, на Питер, который всё уменьшается. Дома становятся спичечными коробками, река — серой лентой.

Я ещё не знаю, какой будет Черногория, будет ли квартира, которую мы нашли с видом на залив, и сколько продлится свобода. Но впервые за три года я дышу. По-настоящему. Не в такт чужим вопросам и не задерживая воздух от страха.

Самолёт входит в зону турбулентности, и меня слегка потряхивает. Я улыбаюсь. Мне нравится эта дрожь. Она честная — в отличие от той, что билась в моих руках в такси.

Через три часа будет Белград. А потом — Тиват, солёный ветер и ни одного непрочитанного сообщения, от которого сводит живот. Я закрываю глаза и разрешаю себе уснуть под гул двигателей.

Я лечу. Я наконец-то лечу.

В кармане рюкзака лежал телефон. Я знала, что там — ещё два сообщения от Никиты. Но я не открывала их. Я смотрела в иллюминатор на облака и думала: завтра будет море. А всё остальное — подождёт.

Ася

Просто Лера – Быть любимым

Салон самолёта мерно гудит, смешиваясь с ровным дыханием спящей подруги. Я смотрю на Крис — на пепельные пряди, упавшие на закрытые глаза, на линию челюсти, которую даже во сне не покидает лёгкая надменность. Я смотрю на дремлющую подругу и не понимаю, как она нашла себе такого мудака. Она открытая, яркая, запоминающаяся. Её короткая, дерзкая, почти мальчишеская стрижка выкрашена в оттенок светлого пепла. Пряди слегка растрепаны, небрежно спадают на лоб, обрамляя лицо и придавая облику оттенок лёгкого бунтарства. На груди, словно символ свободы, красуется татуировка — библейский шестикрылый серафим, от которого к плечам разбегаются ветвистые, острые, колючие линии, напоминающие терновник. Вся левая рука тоже покрыта татуировками. Её любовь к большому количеству колец и цепей — отдельная изюминка личности. Она спит, положив голову мне на плечо. Её татуированная левая рука расслабленно лежит на подлокотнике, и в иллюминатор льётся холодный свет, делая контуры рисунков особенно чёткими. Цепи на запястье тихо звенят при каждом толчке воздуха. Внезапно самолёт слегка тряхнуло. Она вздрогнула, не открывая глаз, и её пальцы инстинктивно сжали мой локоть. В этом жесте — такая отчаянная потребность в опоре, что у меня сжимается сердце. Я накрываю её холодную, унизанную кольцами руку своей ладонью. Она чувствует тепло и чуть заметно улыбается, всё ещё во сне.

Через иллюминатор уже видно, как внизу расплывается серо-зелёная мозаика пригородов. Белград.

Я смотрю на её распахнутую куртку, где под тонкой тканью топа угадываются острые крылья серафима, и думаю: «Как же ты смогла выбрать человека, который делает эти крылья обрезанными?» Но я молчу. Она проснётся через минуту, когда шасси коснутся полосы.

И я улыбнусь в ответ, потому что главное — что она здесь. И что у нас есть целая неделя, чтобы напомнить ей: терновник — это не только боль, но и защита. А серафим — не просто татуировка. Это напоминание о том, что она, чёрт возьми, способна гореть, не сгорая. Даже если для этого придётся сжечь все мосты.

Самолёт заходит на посадку. Я чувствую, как давление меняется в ушах. Она открывает глаза — мутные, сонные, но уже с искоркой.

— Долетели? — хрипло спрашивает она.

— Почти, — отвечаю я, кивая на иллюминатор, где уже видна бетонка аэропорта Никола Тесла. — Видишь? Земля обетованная.

Она смотрит туда, и на её губах появляется та самая дерзкая улыбка, которую я так люблю. Она поправляет тяжёлые цепи на шее так, будто надевает доспехи.

Шасси с глухим ударом касаются полосы. Колёса взвизгивают, двигатели реверсируют, и мир за окном начинает стремительно замедляться. Мы в Белграде. Она сжимает мою руку в ответ.— Спасибо, что вытащила меня, — тихо говорит она, и в этом «спасибо» слышится всё: и боль, и надежда, и обещание.

Я ничего не отвечаю. Я просто смотрю, как за окном проплывает здание аэропорта, и думаю, что этот маленький отпуск, возможно, станет для неё тем самым временем, когда терновник снова превратится в цветущую ветвь. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Глава 3

Крис

Глеб Калюжный – Закрывай на секунду глаза

Белград встречает нас серым октябрьским утром, приправленным запахом сырости и выхлопных газов. Мы выходим из самолёта, и я чувствую, как воздух здесь другой — более плотный, с нотками кофе и табака, будто сам город курит, прислонившись к подоконнику.

Аэропорт Никола Тесла меньше Пулковского, но суеты здесь не меньше. Люди снуют туда-сюда с тележками, дети носятся между стоек, где-то громко играет музыка — кажется, местное радио. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы перевести дух.

— Три часа до вылета в Тиват, — говорит Ася, сверяясь с телефоном. — Успеем перекусить и даже погулять по дьюти-фри. Но сначала — кофе. Я умру без кофе.

Я улыбаюсь. Мы идём через стеклянный коридор, и я разглядываю витрины, заваленные сувенирами. Колокольчики, магниты с изображением знаменитой Белградской крепости, бутылки ракии с крошечными стаканчиками в комплекте. Всё такое яркое, настоящее. Не виртуальное.

— Смотри, — я тычу пальцем в витрину, где стоит керамическая фигурка кота с удивлёнными глазами. — Он точно твой.

Ася останавливается, прижимается носом к стеклу и смеётся:

— Господи, это же Кузя в молодости! В смысле, до того как облысел и начал требовать рыбу по расписанию.

— Надо купить, — говорю я, и в голосе звучит что-то новое — лёгкость. — Чтоб он котовился и ждал твоего возвращения.

Ася закатывает глаза, но я вижу, что ей приятно. Она открывает кошелёк, и через минуту мы выходим из магазинчика с пакетом, где звенит тот самый керамический кот.

— Он будет стоять у меня на тумбочке, — говорит Ася, бережно прижимая пакет к груди. — И напоминать, что я способна совершать спонтанные покупки без чувства вины.

Мы находим кафе с пластиковыми столиками, заказываем кофе и бутерброды. Я сажусь лицом к окну и наблюдаю за взлетающими самолётами. Они отрываются от земли, как гигантские птицы, и я ловлю себя на мысли, что завидую им. Они знают, куда летят. А я — пока нет. Но это перестаёт пугать.

— Знаешь, — говорит Ася, откусывая бутерброд, — я в Белграде была один раз. Студенткой. Мы тогда ездили на студенческий фестиваль. Ночью гуляли по набережной, пили пиво, слушали уличных музыкантов. Я влюбилась в этот город за одну ночь. Он какой-то… живой. Несмотря на всю свою историю.

— Он был другим? — спрашиваю я, хотя понимаю, что вопрос глупый.

— Другим, — кивает Ася. — Но я тоже была другой. Мы все были другими. — Она смотрит на меня поверх чашки. — И это нормально. Люди меняются, города меняются. Главное — не оставаться на месте, когда всё внутри уже тянет в другую сторону.

Я смотрю на её руку — ту, что сжимает чашку. На запястье тонкий браслет из чёрного шнурка с маленькой серебряной бусиной. Она его никогда не снимает, сколько я помню. Подарок матери, кажется.

— А ты веришь, что можно измениться за одну неделю? — спрашиваю я, и голос звучит тише, чем я хотела.

Ася молчит несколько секунд, потом ставит чашку на стол и смотрит на меня серьёзно.

— За неделю — нет. Но за неделю можно понять, в какую сторону меняться. И это уже много.

Я киваю. Где-то внутри меня что-то щёлкает — как будто замок, который я не могла открыть годами, наконец поддаётся.

— Пойдём посмотрим на город, — вдруг говорит Ася. — У нас ещё два с половиной часа. Такси до центра — пятнадцать минут.

— А как же регистрация? — удивляюсь я.

— Мы зарегистрированы онлайн, багаж сдали. Нам нужно только быть в аэропорту за час. — Она подмигивает. — Я уже всё проверила. Доверься мне.

В это мгновение в груди разливается тепло. Мысль о том, чтобы выйти из аэропорта, вдохнуть настоящий воздух другого города, увидеть улицы, где на каждом углу история, — эта мысль пьянит.

— Едем, — говорю я.

Мы ловим такси. Водитель — седой мужчина с усталыми глазами, но он улыбается, когда слышит, что мы говорим по-русски. Он включает радио, и из динамиков льётся что-то медленное, балканское. За окном проплывают серые здания, обклеенные афишами, маленькие кафе с выдвижными стульями, старушки с авоськами, огромные, как корабли, троллейбусы.

— Это Кнез Михайлова, — говорит водитель, когда мы въезжаем на широкую пешеходную улицу. — Тут гулять хорошо. Туристы любят.

Мы выходим, и я замираю. Улица вымощена светлым камнем, и он блестит от утренней влаги. Здания — нарядные, с лепниной, с балконами, где ещё висит бельё. Где-то играет уличный музыкант, и его мелодия плывёт над мостовой, смешиваясь с шумом города.

— Вот это да, — шепчу я.Ася улыбается и берёт меня под руку.

— Я говорила. Живой город.

Мы идём вдоль витрин, заглядывая в окна антикварных лавок. Там, за стеклом, старые часы, фарфоровые куклы, пожелтевшие книги. Я останавливаюсь у одной витрины, снимаю очки, прижимаюсь лбом к стеклу, и мне кажется, что я вижу своё отражение, наложенное на старый город — расплывчатое, как воспоминание о себе прежней. Ася стоит рядом, молчит. Она знает, когда не надо говорить.

— Знаешь, — говорю я, не отрывая взгляда от витрины, — когда я была маленькой, я хотела стать архитектором. Чтобы строить дома, которые выглядят как эти. Тёплые, с историей, с балконами, где можно сидеть и смотреть на закат.

— Почему не стала? — спрашивает Ася.

— Потому что Никита сказал, что архитектура — это «пыль и чертежи». Он говорил, что у меня нет математического склада ума. Что я гуманитарий, и моё место — это что-то связанное со словами. Я поверила.

Ася поворачивает меня к себе. Её глаза — серо-голубые, серьёзные.

— Слушай меня, Крис. Ты поверила одному человеку, который не верит в тебя. Это не значит, что ты не способна. Просто он заставил тебя забыть, какая ты есть.Я сглатываю.

— А если я забыла?

— Тогда мы найдём, — говорит Ася просто, и в этой простоте — целая вечность.Мы идём дальше. Выходим к площади, где стоит памятник князю Михаилу на коне. Вокруг летают голуби, сидят старики на скамейках, кто-то продаёт кукурузу с тележки. Запах варёной кукурузы смешивается с запахом осени, и я вдруг остро чувствую, как я жива.

— Крис, — зовёт Ася. — Пойдём к крепости. Там видно весь город.

Мы поднимаемся по каменной лестнице. За каждым поворотом открывается новый вид — сначала крыши, потом река, потом мосты, огромные и лёгкие, как паутина.

Наверху дует ветер. Он треплет мои волосы, и я закрываю глаза, подставляя лицо солнцу. Когда открываю, вижу внизу Саву и Дунай — они сливаются в одной точке, и это похоже на то, что происходит внутри меня. Две реки, две жизни, которые встречаются, но не смешиваются.

— А знаешь, — говорю я, не оборачиваясь, — я, наверное, впервые за три года чувствую, что могу дышать полной грудью. В Питере мне всегда казалось, что не хватает воздуха. Что я задыхаюсь. А здесь — даже воздух другой.

Ася подходит, встаёт рядом.

— Это потому что ты сняла ошейник, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Ты не обязана быть чьей-то тенью. Ты можешь быть просто Крис.

— Просто Крис, — повторяю я, и это звучит как имя, которое я давно забыла.Мы стоим на крепостной стене, и ветер играет с моими волосами, и я чувствую, как внутри что-то отпускает. Как будто я долго держала что-то в руках, а теперь разжала пальцы.

— Нам пора, — говорит Ася, глядя на часы. — У нас ещё час до вылета. Успеем.Я киваю, и мы спускаемся. По пути я замечаю старую женщину, которая продаёт маленькие букетики сухих цветов. Они уже не живые, но сохранили цвет — яркий, оранжевый. Я останавливаюсь и покупаю один.

— Зачем? — удивляется Ася.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Чтобы было что взять с собой. Кроме воспоминаний.

В такси мы молчим. Я сжимаю в пальцах сухие стебли, и они пахнут осенью и чем-то горьким. Но я знаю, что этот запах останется со мной. Буду вспоминать.В аэропорту мы проходим досмотр, и я чувствую, как меняется настроение. Теперь уже не просто спонтанное путешествие. Теперь — что-то большее. Я уезжаю не от Никиты. Я уезжаю к себе.

— Сейчас мы сядем на самолёт, и через час будем в Тивате, — говорит Ася, когда мы уже стоим у выхода. — Оттуда — такси до Рисаня, наша квартира с видом на залив. Готова?

Я делаю глубокий вдох.

— Готова.

Ася

Комната культуры, Женя Трофимов — море

Самолёт до Тивата — крошечный, как игрушечный, с одним рядом по левую сторону и двумя — по правую. Мы поднимаемся по трапу, и я замечаю, что внутри почти никого. Только несколько пассажиров — мужчина с кожаным портфелем, пара пожилых туристов, девушка с огромным рюкзаком, которая тут же засыпает, едва усевшись в кресло.

Мы занимаем свои места. Я сажусь у окна, Кристина — рядом. Самолёт взлетает легко, почти бесшумно, и за окном расплываются серые облака. Через минуту мы прорываемся сквозь них, и я вижу солнце — настоящее, яркое.

— Смотри, — я киваю подруге на иллюминатор. — Над облаками всегда солнце. Даже если внизу дождь.

Кристина смотрит, и на её лице появляется то самое выражение, которое я так хотела увидеть — беззащитная надежда.

— Как красиво, — шепчет она. — Почему мы раньше не летали вместе?

— Потому что ты была занята — быть правильной, удобной. А я — быть той, кого все забывают. Но теперь мы здесь, и это главное.

Она касается моей руки, и я чувствую, что она благодарна.

— Спасибо, что вытащила меня, — говорит она тихо, как тогда в такси, но теперь в этих словах меньше боли, больше спокойствия.

Я сжимаю её ладонь:

— Я бы тебя и из-под земли достала, если бы надо было.

Полет длится чуть больше часа. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как внизу появляются горы — черногорские, острые, как зубья старого замка. А между ними — бирюзовое море. Оно переливается на солнце, и кажется, что оно дышит.

— Мы почти прилетели, — говорю я, и в голосе звучит предвкушение. — Внизу — Бокская бухта. Это, наверное, самое красивое место на земле.

Кристина прижимается лицом к стеклу, и я вижу, как её глаза расширяются. Она смотрит на горы, уходящие прямо в воду, на крошечные города, разбросанные вдоль побережья, на белые яхты, похожие на чаек.

— Это нереально, — шепчет она. — Как на открытке.

— Реально, — улыбаюсь я. — И мы здесь. Всё настоящее.

Самолёт заходит на посадку, и я слышу, как Кристина задерживает дыхание. Мы приземляемся на маленькую бетонную полосу, окружённую горами. За окном — пальмы, белые домики, синее-синее небо.

— Добро пожаловать в Тиват, — говорю я.

Мы выходим из самолёта, и нас накрывает тепло — не летнее, но мягкое, октябрьское. Пахнет морем, хвоей и чем-то сладким — может быть, местные фрукты. Я делаю глубокий вдох и чувствую, как этот запах наполняет меня изнутри, вытесняя остатки усталости от перелёта. Мои медные волосы развеваются на ветру, и я не пытаюсь их убрать — мне нравится чувствовать, как они касаются моего лица, как ветер играет с ними. На моей бледной коже, усыпанной веснушками, появляется лёгкий румянец от этого тёплого воздуха.

— Здесь даже дышится иначе, — говорит Кристина, вдыхая полной грудью. Её руки, унизанные кольцами, касаются лица, и я вижу, как она закрывает глаза, подставляя лицо солнцу. На её левой руке, покрытой татуировками, поблёскивают цепи, и я слышу, как они тихо звенят при каждом движении. Её короткие пепельные волосы, ещё влажные после сна, небрежно обрамляют лицо, и я замечаю, как она проводит по ним рукой — привычный жест, который она делает, когда успокаивается.

— Да, — соглашаюсь я, чувствуя, как ветер касается моего лица. — Здесь не нужен кислород. Здесь всё само собой.

В аэропорту Тивата — крошечном, почти сельском — нас встречает табличка с именем Кристины. Хозяин квартиры, старый черногорец Милош, ждёт нас с улыбкой. Он такой же, как его страна, — тёплый, спокойный, с морщинами у глаз, которые говорят о том, что он много улыбался в своей жизни. Его руки, покрытые старческой пигментацией, бережно берут наши чемоданы. На нём простая льняная рубашка, выцветшая от солнца, и старые джинсы. Он пахнет табаком и морем — тем особым запахом, который въедается в кожу, когда живёшь у воды.