Башня. Том 1

— Сколько отсюда до вашего банка пешком?

— Минут пятнадцать. Если дворами.

— Значит, здесь вы были примерно в десять минут восьмого.

— Нет, — сказал Денис. — Позже. Я шёл медленно, у меня был созвон.

— С кем?

— С поисковым отрядом. Я волонтёр, в информационной группе.

Ремизова снова подняла глаза. На этот раз она смотрела дольше.

— Созвон во сколько закончился?

Денис полез за телефоном, открыл журнал вызовов. Групповой звонок, тридцать восемь минут. Окончен в 19:56.

— Без четырёх восемь, — сказал он. — Я как раз выходил из арки.

— А хлопок?

— Сразу после. Через пару минут. Может, три.

Ремизова медленно кивнула и что-то пометила на полях.

— Вот какая штука, Денис Андреевич, — сказала она. — Звонок в полицию поступил в девятнадцать пятьдесят семь. Мужской голос, номер скрыт. Сказал дословно: «Во дворе на Пушкарской убивают человека». И отключился.

Денис молчал.

— То есть, — продолжила она ровно, — кто-то позвонил до хлопка. Когда ваши двое, по вашим словам, ещё просто стояли и разговаривали. Как вы думаете, почему человек звонит в полицию, если двое мужчин просто стоят и разговаривают?

— Не знаю, — сказал Денис. — Может, он видел что-то раньше. До меня.

— Может, — согласилась Ремизова. — Звонил не вы?

— Нет. Можете проверить телефон.

— Проверю, если понадобится. — Она не улыбнулась. — Ещё вопрос. Вы говорите — взрыв газа. Почему газа?

— Так звучало. Хлопок. Как когда баллон…

— В этом доме газа нет. И в соседнем нет, оба переведены на электроплиты ещё в девяностые. Мне жильцы сказали, пока я шла. — Она постучала ручкой по блокноту. — Зато во всём дворе выбило свет. Фонари, щиток во второй парадной, три квартиры. Электрик из аварийки говорит, впечатление такое, будто в сеть разом ударила молния. У потерпевшего ожоги на груди — врач со скорой сказала, похоже на электротравму. Вы видели что-нибудь у молодого в руках? Провод, шокер, что угодно?

Денис вспомнил голубые нити между пальцами, бегущие искры на водосточной трубе.

— Нет, — сказал он. — Ничего в руках не видел.

Это тоже было правдой. В руках у молодого действительно ничего не было.

Ремизова посмотрела на его ладонь — ту, которой он прихлопнул тлеющее пальто. На коже вздулся белый пузырь.

— А это?

— Пальто на нём тлело. Я погасил.

— Понятно.

Она помолчала, постукивая ручкой по рулю. Снаружи по стеклу ползли капли. Во дворе работали криминалисты, вспыхивала фотовспышка — белая, плоская, похожая на ту, первую, и каждый раз Денис чуть вздрагивал.

— Документов при нём нет, — сказала вдруг Ремизова, глядя в лобовое стекло. — Телефона нет. Бумажника нет. В сумке — термос с чаем, бутерброды в фольге, газета «Метро» за вторник и набор напильников. Маленьких таких, как у часовщиков. Знаете, сколько у меня таких неустановленных за год?

— Много?

— Хватает. Обычно это кто-то, кого никто не ищет. — Она повернулась к нему. — Вы ведь поисковик. Вы знаете, как это бывает.

Денис знал. Неопознанные лежали в моргах неделями, иногда месяцами, и в информационной группе было отдельное направление — сверять ориентировки на пропавших с базами неустановленных тел. Самая тяжёлая работа из всех. Он её не любил и делал лучше многих.

— Знаю, — сказал он.

— Ковалёв, — сказала Ремизова, будто пробуя фамилию на вкус. — Денис Ковалёв. Это не вы, случайно, писали про больницу в Колпино? Про списанные лекарства?

Денис почувствовал, как в груди что-то сжалось.

— Я.

— Хороший был материал, — сказала она спокойно. — Жаль, что сняли. Я тогда как раз в Колпино работала. Мы потом по нему проверку делали — по вашим накладным. — Пауза. — Медсестру вашу жалко.

Он ничего не ответил. Говорить было нечего.

— Я к тому, — сказала Ремизова, — что вы человек, который умеет замечать. Профессиональная привычка. Такие люди обычно замечают больше, чем рассказывают. — Она протянула ему визитку. — Если вспомните что-нибудь ещё — что угодно, даже если покажется глупым, — позвоните. Мне важно.

Денис взял визитку. На ней было имя, телефон и больше ничего — ни герба, ни должности.

— Подпишите протокол, — сказала она и развернула к нему блокнот. — «С моих слов записано верно, мною прочитано».

Он прочитал. Всё было записано верно. Всё, что он сказал.

Он подписал.

Домой Денис добрался к половине двенадцатого.

Квартира на Ленина была маленькой однушкой с высоким потолком и окном во двор-колодец, где днём было так же темно, как вечером. Денис снимал её четвёртый год. За это время он так и не повесил ни одной картины, не купил ни одного горшка с цветами и не разобрал коробку с книгами, которая стояла у стены с самого переезда. Квартира была как гостиничный номер, в котором задержался дольше, чем собирался.

Он разулся, повесил пальто — от пальто пахло гарью, озоном и чужой кровью, — и так и стоял в прихожей, глядя на вешалку. Потом сунул руку в карман и достал телефон.

Диктофон всё ещё писал. Два часа сорок одна минута.

Денис остановил запись. Сел на кухне, не зажигая верхнего света, только лампу над плитой. Включил чайник — просто чтобы что-то шумело. Надел наушники и отмотал на начало.

Сначала был шорох ткани — телефон в кармане. Потом его собственный голос, приглушённый, как сквозь вату: «Успеют. Они уже здесь, слышите?» Потом сирена.

И голос старика.

Он звучал на записи совершенно ясно, хоть и тихо. Каждое слово. «Не надо скорую. Не успеют». «Слушай, а не говори». «Я… из Мира. Теперь и ты тоже». «Отдаю тебе дверь». «Это навык. Открой любую дверь — и пройдёшь в башню».

На этом месте на записи был звук — короткий, сдавленный, — и Денис не сразу понял, что это он сам, когда обожгло плечо.

Он прослушал запись три раза. На третий раз взял с подоконника блокнот, в котором обычно записывал телефоны больниц, и по старой привычке сделал расшифровку — слово в слово, с паузами, с пометками «неразборчиво» там, где мешала сирена. Потом выписал отдельно, столбиком, то, что показалось важным:

Мир — «из Мира». С большой буквы? На слух не понять.

«Теперь и ты тоже».

Дверь. Навык. «Открой любую дверь — пройдёшь в башню».

«Им туда было нужно. Я не повёл». Кому — им? Хромому? Кому-то ещё?

«Смотри на знаки». Какие?

«Остерегайся…» — кого или чего?

Звонок в полицию — 19:57, ДО взрыва. Кто звонил?

Он посмотрел на столбик. Получилось похоже на план материала — на те листки, которые он когда-то исписывал перед тем, как сесть за большой текст. Тогда на таких листках были факты, а вопросы ставились к фактам. Здесь фактов не было. Были одни вопросы.

Чайник давно вскипел и выключился. Денис не стал наливать.

У него горела ладонь, ныли колени, а левое плечо всё ещё жгло — ровно, глубоко, будто под кожей тлел уголёк. Он решил, что надо в душ. Смыть с себя этот двор. Лечь. Утром, может быть, всё это сложится во что-то понятное — в нервный срыв, в отравление, в галлюцинацию от шока. Он читал про такое. Свидетели катастроф иногда рассказывали вещи, которых не было.

В ванной он стянул свитер и рубашку, бросил на стиральную машину и повернулся к зеркалу.

И замер.

На левом плече, чуть ниже ключицы и ближе к руке, была татуировка.

Ключ. Старинный, с кольцом-ушком, длинным стержнем и простой бородкой из трёх зубцов. Размером со спичечный коробок. Линии были тёмно-серыми, чуть размытыми по краям, как у очень старых наколок, которые делали обычной тушью и иглой, — такие Денис видел у деда на пальцах. Будто ключ нарисовали лет двадцать назад и с тех пор он медленно выцветал.

Денис знал своё тело так, как знает его любой человек, проживший в нём тридцать два года. У него не было ни одной татуировки. Никогда. Он даже в студенчестве, когда весь курс бегал колоть себе иероглифы и кельтские узоры, не стал — не видел смысла.

Он потёр ключ пальцем. Потом мокрой ладонью. Потом намылил мочалку и тёр, пока кожа вокруг не покраснела. Ключ остался таким же — ровным, гладким, вросшим в кожу. Под пальцами он не прощупывался: не было ни рубца, ни припухлости, ни шершавости. Просто кожа. Только рисунок.

И под ним, глубоко, всё так же тлел уголёк.

Денис долго стоял перед зеркалом. Потом сел на край ванны, потому что ноги стали ватными.

«Отдаю тебе дверь», — сказал старик.

Открой любую дверь.

На стиральной машине завибрировал телефон. Денис вздрогнул, будто его ударили. Сообщение от Серёги: «Ковалёв, на завтра по мальчику ты на больницах и камерах, ок? Ты как вообще, живой? Голос у тебя был какой-то».

Денис посмотрел на экран и не смог придумать, что ответить. Набрал «ок». Потом подумал и добавил: «Живой».

Он выключил свет в ванной и, не глядя больше в зеркало, пошёл спать.

Жар начался около трёх ночи.

Сначала он проснулся от холода — его трясло так, что стучали зубы, хотя батарея под окном была горячей. Он натянул второе одеяло и плед, свернулся в комок, но холод шёл изнутри, из костей. Потом холод вдруг кончился, и пришёл жар — сухой, тяжёлый, как в бане, когда на камни плеснули слишком много. Денис сбросил одеяла, лежал, глядя в потолок, и потолок медленно плыл.

В полусне ему виделись коридоры.

Длинные, каменные, расходящиеся во все стороны от огромного зала с высокими сводами. Он стоял в центре этого зала, и коридоры уходили от него, как лучи, — в темноту, в серый свет, вверх по лестницам и вниз. Было очень тихо. И откуда-то снизу, из глубины, так далеко, что это мог быть просто стук его собственной крови в ушах, иногда доносился низкий гул.

Плечо жгло.

Под утро жар отпустил, и Денис провалился в сон без сновидений — глубокий и чёрный, как колодец.

Глава 4. Первая дверь

Разбудил его телефон.

Денис долго не мог понять, где он и почему так светло. Потом понял: светло, потому что уже день. На часах было 10:42, в телефоне — четыре пропущенных от Лены, один от начальника отдела и сорок семь сообщений в чате поисковиков.

Он сел на кровати. Голова была пустой и лёгкой, как после долгой болезни, когда температура наконец спала и мир кажется немного ненастоящим, слишком чётким, будто его протёрли. Тело слушалось, но с небольшим опозданием. Во рту было сухо, плечо не болело.

Он заметил это не сразу — сначала заметил, что чего-то не хватает, как замечаешь, что перестал гудеть холодильник. Уголька под кожей больше не было. Денис оттянул ворот футболки и скосил глаза. Ключ был на месте: тёмно-серый, выцветший, будто с ним Денис прожил полжизни.

Он отпустил ворот и некоторое время сидел неподвижно.

Потом сделал то, что делал всегда, когда не знал, что делать: начал с простого. Написал начальнику, что заболел, температура, завтра будет. Написал Лене: «Всё нормально, приболел». Открыл чат поисковиков и пролистал. Мальчика, двенадцать лет, нашли в девять утра — ночевал у друга на даче в Токсово, друг привёз его сам, перепуганный, когда увидел ориентировку в районном паблике. Под сообщением Серёги было сорок смайликов с поднятыми руками.

Денис почувствовал короткое, чистое облегчение — такое, какое бывает только в поиске. И сразу же за ним — пустоту. Его группа вчера вечером искала живого человека, а он сидел на мокром бордюре рядом с мёртвым.

Он положил телефон экраном вниз и пошёл умываться.

Коридор в его квартире был таким узким, что, раскинув руки, можно было упереться в обе стены. Справа — вешалка с пальто, от которого до сих пор пахло гарью. Слева — дверь в ванную: белая, крашеная-перекрашеная, с латунной ручкой, которая болталась, сколько Денис здесь жил. Он сто раз собирался её подтянуть.

Он шёл к ванной, не думая ни о чём. Точнее, думал — о том, что снилось ночью. Сон уже почти растаял, остались только обрывки: каменный пол, высокие своды, коридоры, расходящиеся лучами. Тишина. Такая плотная, что её можно было потрогать.

Он взялся за латунную ручку и открыл дверь.

И шагнул.

Не в ванную.

Под ногами был камень. Холодный, гладкий, отполированный до блеска чьими-то шагами, — Денис почувствовал это сквозь носки раньше, чем понял, что видит. А видел он зал.

Огромный. Круглый, как внутренность башни, если бы башню можно было вывернуть наизнанку и поставить на ладонь. Стены уходили вверх так высоко, что свод терялся в полумраке, и только там, под самым сводом, горели окна — узкие, высокие, витражные. Свет сквозь них падал вниз косыми столбами: синими, янтарными, тёмно-красными, и в этих столбах медленно, как в воде, плавала пыль. Где-то цветное стекло было выбито или его не было вовсе, и в эти прорехи виднелось небо — серое, ровное, без единого просвета, будто окна выходили прямо в облако.

По кругу в стенах зала темнели арки — проходы, десятки проходов. Из каждого уходил коридор: одни ровные, другие с лестницей, ведущей вверх, третьи — со ступенями, уходящими вниз, в темноту. Коридоры расходились от зала, как спицы от ступицы колеса, и Денис, стоя в центре, видел сразу несколько из них. В одном горел свет — тусклый, жёлтый, как от керосиновой лампы. В другом было совсем черно. В третьем на стене висело что-то, похожее на гобелен.

Было тихо. Так тихо, как не бывает в городе никогда — даже ночью, даже за городом, даже в лесу, где всегда что-то шуршит и потрескивает. Денис слышал, как стучит его сердце. Слышал, как шуршит футболка, когда он дышит.

Пахло камнем, пылью и ещё чем-то — сухим и сладковатым, как в старой церкви, в которой давно не служат.

Этот запах он узнал. Вчера, во дворе, он шёл из распахнутой двери парадной.

— Так, — сказал Денис вслух, и голос ушёл вверх, под свод, и вернулся оттуда тихим, многократно повторённым эхом — так, так.

Он медленно обернулся.

За его спиной в стене была дверь. Обычная деревянная дверь, тёмная, старая, с железными полосами и тяжёлым кольцом вместо ручки. Справа от неё — ещё одна такая же, слева — ещё. Двери шли по стене между арками, одна за другой, все одинаковые, и Денис понятия не имел, из какой из них он вышел. Скорее всего, из этой, прямо за спиной. Наверное. Он не помнил, чтобы открывал кольцо, — он открывал латунную ручку, которая болталась.

Сердце, которое до этого стучало, теперь заколотилось — быстро, неровно, будто кто-то бил в дверь изнутри грудной клетки.

Это сон, сказал себе Денис. Ты ещё спишь. Тебе снится то же самое, что снилось ночью, только подробнее, потому что температура. Такое бывает.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Он прикусил губу — тоже больно. Пол под ногами был холодным, и холод уже поднимался по ступням к лодыжкам.

Телефон. Телефон остался на кровати, экраном вниз.

Нет. Денис похлопал себя по карманам домашних штанов — и нащупал прямоугольник. Он не помнил, как взял его с собой. Видимо, взял — по привычке, как берёт любой человек, идущий в туалет.

Экран загорелся. 10:51. В углу, там, где обычно четыре полоски сети, было пусто. «Нет сети». Вай-фай тоже не находился. Денис набрал Серёгу — просто чтобы что-то сделать. Телефон подумал и сообщил, что вызов невозможен.

Рука сама открыла камеру и палец нажал на кнопку. Щёлк. Ещё. Ещё раз — в сторону освещённого коридора. И только потом Денис понял, что делает, и остановился, держа телефон перед собой, как фонарик.

На экране был зал. Каменный пол, столбы цветного света, тёмные арки. Всё как на самом деле.

И тут, совсем тихо, где-то далеко внизу загудело.

Низкий, ровный звук, на самом краю слуха, — не столько слышимый, сколько ощутимый подошвами. Так гудит большой трансформатор, если стоять рядом с подстанцией. Или далёкий поезд в метро, когда стоишь на пустой платформе и ещё не видишь огней. Гул шёл из коридоров, ведущих вниз, — из всех сразу или ни из одного. Пыль в столбах света, кажется, на мгновение дрогнула и поплыла быстрее.

Денис перестал дышать.

Гул продержался секунды три и стих. Так же постепенно, как появился. И тишина после него стала ещё плотнее.

Всё. Хватит.

Денис развернулся к двери за спиной и схватился за железное кольцо. Оно было ледяным. Дёрнул на себя — дверь не поддалась. Толкнул — тяжёлое дерево сдвинулось на сантиметр и встало. Тогда он упёрся плечом, всем весом, и одновременно, не формулируя, не облекая в слова, всем собой захотел — назад. Домой. В свой узкий коридор с вешалкой и пальто, которое пахнет гарью. К болтающейся латунной ручке. В нормальный мир, где есть сеть, батареи, гул проспекта за окном и не бывает таких тишин.

Дверь подалась — легко, будто её смазали.

И Денис вывалился в собственный коридор, споткнулся о кроссовки, стоящие у порога ванной, и с размаху сел на пол.

Он сидел на полу, наверное, минут пять.

В квартире было обычно. Тикали часы на кухне. За окном, в колодце двора, кто-то хлопнул дверцей машины. Внизу, у соседей, бормотал телевизор. Батарея под окном в комнате потрескивала, остывая и нагреваясь, как всегда.

Дверь в ванную стояла открытой. Изнутри было видно кафель, раковину, его зубную щётку в стакане, полотенце на крючке. Свет в ванной не горел.

Денис встал. Медленно подошёл к двери. Посмотрел на латунную ручку. Ручка как ручка — болталась.

Он закрыл дверь.

Постоял.

Потом очень осторожно, держа в голове одну мысль — «ванная, это просто ванная, мне нужно умыться», — открыл снова.

Ванная. Кафель, раковина, щётка, полотенце. Пахло зубной пастой и чуть-чуть сыростью — в этом доме сырость была везде. Денис включил свет, и лампочка под потолком, как всегда, сначала мигнула, а потом зажглась.

Он засмеялся. Коротко, неприятно, сам испугавшись своего смеха. Сел на край ванны — там же, где сидел ночью, разглядывая ключ на плече.

Ну вот. Всё понятно. Температура, стресс, недосып. Сон наяву. Он где-то читал, что такое бывает: человек выходит из глубокой фазы сна слишком резко, тело уже проснулось, а мозг ещё нет. Сонный паралич, гипнагогические галлюцинации, научное название он забыл. Нужно сходить к врачу. К неврологу. Может быть, к психиатру. Стыдно, но нужно. Свидетели насильственной смерти часто…

Он посмотрел на свои ноги.

На сером трикотаже носков, по подошвам и по краям пятки, лежала пыль. Мелкая, светлая, почти белая — тоньше муки. Она не была похожа на пыль из его квартиры, где пыль была серой, комковатой, с кошачьей шерстью от прошлых жильцов, которую не брал никакой пылесос. Эта была другой. Каменной.

Денис медленно вышел в коридор. На тёмном ламинате, от двери ванной до того места, где он сидел, тянулись следы — бледные, отчётливые отпечатки носков. Два шага. Падение. Смазанное пятно.

Он вернулся на кухню, достал из ящика пакет с застёжкой — из тех, в которые когда-то, в прошлой жизни, складывал флешки с чужими документами, — снял носок, вывернул его над пакетом и стряхнул. Пыль легла на дно тонким белым слоем. Он застегнул пакет и положил на стол.

Потом открыл на телефоне галерею.

Три фотографии. Время съёмки — 10:51. Зал. Столбы цветного света. Тёмные арки. На второй — освещённый коридор с гобеленом на стене. На третьей, если увеличить, видно, что на гобелене выткана картина — что-то вроде карты, синие линии на коричневом, и подпись внизу буквами, которых Денис не знал.

В углу третьего снимка, у самого основания стены, было ещё кое-что. Денис увеличил. В каменной кладке, на уровне щиколотки, темнел ряд узких отверстий — штук пять или шесть, в ладонь шириной, ровно, как на старинных колокольнях делали отдушины. Вентиляция, наверное, подумал он. Или украшение. И пролистнул дальше.

Снимки были сделаны в 10:51. Сейчас было 11:04. Он открыл дверь ванной в 10:50 — помнил, потому что перед тем смотрел на часы. Значит, там он пробыл три, от силы четыре минуты.

Денис сел за стол, положил перед собой телефон и пакет с пылью и долго смотрел на них.

У него было два доказательства. Фотографии, которые он не мог никому показать, потому что любой человек, увидев их, решит, что он сфотографировал какой-нибудь собор в Европе или кадр из игры. И пыль, которую можно отнести в лабораторию — и что? Доказать, что это пыль от камня? Кто бы сомневался.

Доказательства без истории — ничто. Это он знал с первой своей редакционной летучки. Факт сам по себе ничего не значит, пока не понятно, что он означает и откуда взялся.

А истории у него не было. Была дверь, через которую он вышел в место, которого не бывает. Были слова умирающего, записанные на диктофон. Был ключ на плече.

«Открой любую дверь — и пройдёшь в башню».

Денис поднялся. Подошёл к двери ванной, взялся за болтающуюся латунную ручку — и не открыл. Постоял, держась за неё, чувствуя, как бьётся сердце.

Нет. Не так. Не вслепую.

Он вернулся на кухню, вырвал из блокнота лист с расшифровкой — вчерашний, со столбиком вопросов, — и положил рядом. Взял ручку. Посидел над пустой страницей.

И написал вверху, по-журналистски коротко, как заголовок:

Наблюдение 1.

Глава 5. Журнал

Наблюдение 1. Дверь ванной, 10:50. Думал о зале из сна — оказался в зале. Думал о ванной — оказался в ванной. Гипотеза: работает мысль. Проверить.

Страшнее всего была неуверенность в том куда он суётся и удастся ли вернуться. Когда ты сам по своей воле шагаешь в неизвестность это противоречит всем инстинктам, но любопытство и это его чёртово стремление всюду копнуть глубже, благодаря которому Денис и выбрал профессию журналиста перевесили.

Проверка заняла остаток дня, Денис подошёл к ней так, как подошёл бы к любому сомнительному источнику: не верить ничему, что нельзя повторить. Если что-то случилось один раз — это случай. Если дважды — совпадение. Если трижды при одинаковых условиях — уже можно писать.

Он встал перед дверью ванной, взялся за болтающуюся ручку и сначала подумал про ванную. Открыл. Ванная. Закрыл. Подумал про зал — про каменный пол, столбы цветного света и тишину — и открыл.

Камень под ногами. Свет. Тишина.

Он сосчитал до пяти, развернулся к двери с железным кольцом, подумал о доме — и вышел в свой коридор.

Третий раз. Четвёртый. На пятый он перестал вздрагивать, переступая порог.

Наблюдение 2. Вход — только если думаешь о зале. Не обязательно ясно, достаточно держать в голове картинку. Выход — то же самое, только думать о доме. Пять из пяти.

Наблюдение 3. Выхожу всегда туда, откуда вошёл. Пробовал думать об офисе, о кухне, о Большом проспекте — каждый раз коридор у ванной. Похоже, дверь «помнит», откуда меня взяла.

Потом он пошёл по квартире.

Дверей в однушке оказалось меньше, чем он думал. Входная — тяжёлая, железная, с двумя замками. Денис открыл её, думая о зале, и вместо лестничной клетки с запахом кошачьего корма шагнул на камень. Вышел — стоял на пороге собственной квартиры, а мимо как раз поднималась соседка снизу с пакетами из «Ленты». Она посмотрела на него, на его носки, на распахнутую дверь, сказала «здрасьте» тем голосом, каким здороваются с людьми, у которых, видимо, что-то не в порядке, и прошла мимо.

Дверь в комнату — стеклянная, с рифлёным стеклом — сработала. Дверь кладовки, узкая и низкая, — тоже, хотя пришлось пригнуться. Шкаф-купе в прихожей Денис попробовал из чистого упрямства: отодвинул створку, протиснулся боком между пальто и стеной, думая о зале, — и вывалился из-за двери с железным кольцом, зацепившись курткой за что-то и оборвав пуговицу.

Кухонный шкафчик над раковиной не сработал. Дверца холодильника — тоже, сколько он ни держал её открытой, глядя на пачку масла и думая о каменных сводах. Холодильник просто пищал, жалуясь, что его оставили открытым.

Наблюдение 7. Дверца холодильника не работает. Шкафчик — тоже. Купе работает. Гипотеза: нужен проём, в который можно пролезть самому. Размер? Форма? Проверить на чём-нибудь среднем.

Среднего в квартире не нашлось. Зато нашлось окно. Денис распахнул его, впустив в кухню холодный ноябрьский воздух и шум двора, и долго смотрел на подоконник, думая о зале. Ничего. Окно оставалось окном. Внизу, в колодце, кто-то парковался, сдавая назад под писк датчиков.

Наблюдение 8. Окно — нет. Значит, дело не только в размере. Окно не дверь. Глупо звучит, но, похоже, Башня — или что это — понимает разницу.

Он впервые написал это слово сам. Башня. До сих пор оно было только на диктофоне, в голосе старика. Денис посмотрел на него в журнале и не стал зачёркивать.

К часу дня у него было двенадцать наблюдений и чашка остывшего чая. Чай он решил использовать.

Он вошёл в зал с чашкой в руке, поставил её на каменный пол у самой двери, через которую вошёл, и вышел. Потом вернулся через входную дверь квартиры — совсем другую. И снова оказался перед той же дверью с железным кольцом. Чашка стояла у порога. Чай в ней остыл ещё больше, но не расплескался, не исчез и не превратился во что-нибудь другое.