Башня. Том 1

Криптозоолог

Башня. Том 1

«Смотри на знаки»

Книга первая

Глава 1. Двор

Последний текст за день назывался «Семь привычек, которые помогут накопить на отпуск».

Денис дописал седьмую привычку — «откажитесь от кофе навынос» — без восьми семь, отправил редактору и допил остывший капучино из бумажного стакана. Стакан был третий за день. В отпуске Денис не был три года.

Блог банка назывался «Деньги — это просто». За два года Денис написал для него четыреста с лишним текстов: про вклады, кешбэк, финансовую подушку и про то, как объяснить ребёнку, откуда берутся деньги. Ни один из этих текстов никого не разозлил. Из-за них никого не уволили, никому не звонили по ночам, ни на кого не завели дела. Иногда Денису казалось, что платят ему именно за это.

Три года назад он писал по-другому. Тогда у него была рубрика в небольшом, но злом интернет-издании, привычка спать по пять часов и уверенность, что правда, если её как следует раскопать, сама кого-нибудь защитит. Последний его материал — о том, как в одной районной больнице списывали лекарства, — провисел на сайте четыре дня. Потом его сняли. Ольгу Петровну, старшую медсестру, которая передала Денису накладные, через месяц уволили, а через полгода дали ей условный срок. Денис ходил на заседания, сидел в последнем ряду и смотрел ей в затылок. Она ни разу не обернулась.

С тех пор он писал про кешбэк.

— Ковалёв, ты домой? — Лена из соседнего отдела уже стояла в пальто. — Мы в «Бочку» идём, у Артёма днюха.

— Не могу, — сказал Денис. — У меня созвон.

— С кем это у тебя созвоны в семь вечера? Девушка?

— Поисковики.

— А, — сказала Лена тем тоном, каким люди говорят «а» о чужом хобби, которое не укладывается ни в одну понятную им категорию. — Ну, ищи.

Он кивнул, обмотал шею шарфом и вышел.

Ноябрь в Петербурге начинается не по календарю, а в тот день, когда ты выходишь с работы — и уже ночь. В этом году он наступил как-то особенно быстро. Денис мог бы поклясться, что ещё вчера был март: он собирался съездить к морю, разобрать антресоль и наконец дочитать толстую книгу про Византию, которая с весны лежала у кровати с закладкой на сто двенадцатой странице. Март кончился, лето пролетело, как электричка мимо платформы, где она не останавливается, а книга так и лежала. Знакомые говорили, что это возраст: после тридцати годы идут быстрее.

С Карповки дул сырой ветер, пахнущий речной водой и прелой листвой. Денис вставил наушники, поднял воротник и пошёл пешком: до дома было двадцать пять минут, если идти дворами.

В наушниках щёлкнуло, и бодрый голос Серёги Зотова сказал:

— Так, все на месте? Ковалёв, ты с нами?

— С вами.

— Отлично. Значит, коротко. Бабушка с Гражданки нашлась, живая, сидела в подъезде соседнего дома, консьержка опознала по ориентировке. Всем спасибо. Ковалёв, тебе отдельное — это ты нашёл, что она в молодости жила на той же улице?

— В «Одноклассниках», — сказал Денис. — У внучки там фотография сорокалетней давности. Тот же подъезд.

— Красавчик. — В голосе Серёги слышалась улыбка. — Ладно, завтра у нас мальчик, двенадцать лет, ушёл из дома после ссоры. Карточку я скинул, утром распределимся.

Пока Серёга раздавал задачи, Денис шёл и по старой привычке считал камеры. Над входом в «Пятёрочку» — одна, смотрит на кассу и на дверь. На углу банкомат со своей, совсем слепой: объектив залеплен чем-то белым, то ли снегом, то ли жвачкой. На фасаде через дорогу — купол городской системы, повёрнутый вниз, на перекрёсток. Бессмысленное знание, оставшееся с прошлой жизни, как остаётся у бывших боксёров привычка держать подбородок опущенным. Денис давно перестал с ним бороться.

В поисковом отряде, куда он пришёл через полгода после истории с больницей, это знание неожиданно пригодилось. Там никого не нужно было разоблачать. Нужно было найти человека — сбитого с толку, заблудившегося, испуганного, иногда упрямого. По записям с камер, по отметкам в соцсетях, по тому, где пятьдесят лет назад жила бабушкина подруга. Денис работал в информационной группе: сидел дома за ноутбуком, звонил в больницы, морги и отделения полиции, сводил разрозненные кусочки в одну картинку и отправлял её тем, кто искал в лесу или на улицах. Иногда картинка оказывалась верной, и тогда люди возвращались домой.

Это была единственная работа, где его въедливость кому-то помогала.

Петроградская сторона хороша тем, что почти любой её дом можно пройти насквозь. Двор ведёт в другой двор, тот — в арку, арка — на соседнюю улицу. Денис знал эти маршруты с журналистских времён, когда две недели ходил за одним чиновником, навещавшим здесь женщину, которая не была его женой. Материал тогда не вышел. А маршруты остались.

С Большого проспекта он свернул в низкую арку, пахнущую кошками и сыростью, прошёл длинный узкий двор, где у мусорных баков спорили двое дворников, и нырнул в следующую арку. Она была длинной и тёмной, как тоннель. В конце светился прямоугольник двора-колодца с шестью этажами окон.

Серёга в наушниках как раз сказал: «Всё, ребята, всем спасибо, отбой», — и связь отключилась.

И Денис вдруг понял, что не слышит ничего.

Не просто тишины, которая бывает во дворах поздним вечером. Пропал весь город. Не было гула Большого проспекта, который на Петроградке слышен везде, как шум моря в ракушке. Не было телевизора из чьего-то окна, лая, капели с карнизов. Даже ветер, который только что тянул за шарф, исчез. Денис вынул наушник, решив, что глючит он, — но тишина осталась. Плотная, ватная, как в ушах после самолёта.

Он остановился у выхода из арки.

Двор был обычный. Шесть этажей жёлтой штукатурки, облупившейся до кирпича. Одна стена затянута строительной сеткой: в доме шёл капремонт, вдоль стены стояли леса, под ними — железные бочки и рулоны рубероида. Три фонаря на кронштейнах. Две парадные с кодовыми замками. Вторая арка напротив, такая же тёмная. Посередине — пятачок асфальта и голое дерево за низким заборчиком.

А на асфальте стояли двое.

Сначала Денис решил, что это выясняют отношения соседи. Обычная петербургская сцена: пожилой человек в длинном пальто и кепке, с холщовой сумкой у ног, и мужчина помоложе в тёмной куртке, руки в карманах. Между ними было метров десять. Они стояли неподвижно и смотрели друг на друга, как смотрят люди, которым больше нечего сказать, но и уйти нельзя.

Денис подумал, что надо пройти мимо — быстро и не глядя, как проходят мимо чужого скандала. Он даже сделал шаг.

Над старшим негромко хлопнул и погас фонарь.

Потом второй, у парадной. Потом третий. Без искр, без треска: свет просто кончился, будто его кто-то выпил. Двор провалился в полутьму, которую разбавляли только окна — жёлтые, сиреневые, голубые от телевизоров. И в этом рассеянном свете Денис увидел, что воздух между двумя людьми дрожит.

Так дрожит воздух над асфальтом в июльскую жару, когда дальний конец улицы плывёт и ломается. Только сейчас был ноябрь, плюс два, и дрожал не весь двор, а полоса между ними — узкая, как коридор. По ней, словно по воде, шла рябь. Денис смотрел, и у него слезились глаза. Мозг упорно пытался сложить картинку во что-то понятное — пар из люка, выхлоп, дым — и не мог, потому что не было ни люка, ни машины, ни дыма.

Старик чуть повернул голову, не сводя глаз с молодого, и поднял руку ладонью назад.

Дверь парадной за его спиной распахнулась.

Сама. Тяжёлая железная дверь с кодовым замком и доводчиком отлетела наружу и грохнула о стену так, что посыпалась штукатурка. Из тёмного проёма Денису в лицо ударил воздух — не холодный и не тёплый, а странный, с запахом, которого он не знал. Пыль? Старый камень? Что-то вроде церкви, в которой давно не служат.

Молодого бросило вбок. Не толкнуло — именно бросило, будто ударила невидимая волна, и он, взмахнув руками, налетел на бочки под лесами. Железо загудело, бочка покатилась. Мужчина упал на колено, выругался сквозь зубы и тяжело поднялся. Правую ногу он теперь ставил осторожно, как ставят на лёд.

Денис осознал, что держит в руке телефон. Он не помнил, как его достал. Рука сделала это сама — старая журналистская рука, которая три года не снимала ничего, кроме фотографий для карточек пропавших. Камера. Запись. Красная точка.

Экран мигнул и погас.

Он нажал кнопку. Ещё раз. Телефон, заряженный на шестьдесят процентов, был мёртв, как камень.

Молодой вынул руки из карманов.

Между его пальцами что-то потрескивало. Сначала Денис принял это за отблеск окна, но отблески не трещат. Это было похоже на сварку, которую видишь краем глаза на стройке: короткие голубые нити бегали от пальца к пальцу, становясь всё длиннее. По водосточной трубе, по металлическим лесам, по железному заборчику вокруг дерева побежали синие искры, тонкие, как волосы. Где-то наверху щёлкнуло, и погас свет в трёх окнах подряд.

Старик отступил на шаг к открытой двери. Он что-то сказал — Денис видел, как шевелятся губы, но не услышал ни звука. Молодой ответил коротко, не повышая голоса, и развёл руки в стороны.

А потом хлопнуло.

Звук пришёл не сразу, а будто с опозданием. Сначала свет — белый, плоский, на долю секунды превративший двор в фотографию. Потом удар, похожий на взрыв газового баллона. Стёкла в окнах задребезжали все разом. Денис почувствовал толчок в грудь — не болезненный, а тупой, как от слишком громкой музыки в клубе. За аркой завыла автомобильная сигнализация, за ней вторая.

И город вернулся.

Звуки обрушились все сразу: сигнализации, лай, крик из окна «Да что ж такое!», далёкий гул проспекта, капель. Ветер снова дёрнул шарф. В ушах звенело.

Старик лежал на асфальте у открытой парадной. Лежал неловко, на боку, одна рука под телом, другая откинута в сторону. Кепка откатилась. Холщовая сумка стояла там же, где и стояла, — аккуратно, будто ничего не случилось.

Молодой постоял, опустив руки. Потом пошёл к старику — медленно, хромая. Остановился над ним. Наклонился.

И тут со стороны проспекта донёсся звук, который Денис узнал бы где угодно, — полицейская сирена. Она шла не мимо, а сюда: росла, приближалась, отражаясь от стен.

Кто-то вызвал, решил Денис. Кто-то из окон или та женщина, которая кричала. Странно только, что так быстро.

Молодой выпрямился. Секунду он стоял неподвижно, будто прикидывал что-то в уме. Потом развернулся и побежал к дальней арке, сильно припадая на правую ногу. На ходу вынул из кармана телефон — его телефон, похоже, работал прекрасно — и глянул на экран.

Свет упал ему на лицо.

Длинное, узкое, с недельной щетиной. Светлые глаза. Обычное лицо — такие Денис встречал в метро тысячу раз и ни разу не запомнил. Если бы его попросили описать этого человека, он не назвал бы ни одной приметы, кроме щетины, глаз и хромоты.

Мужчина поднял взгляд от экрана и посмотрел в сторону арки, где стоял Денис.

Денис не шевелился. Он стоял в глубокой тени, в чёрном пальто, и знал по опыту, что со света в такую темноту ничего не видно. Знал — и всё равно перестал дышать. Мужчина смотрел, как ему показалось, бесконечно долго. Потом экран погас, лицо исчезло, и хромающая фигура растворилась в чёрном зеве дальней арки.

Сирена была уже совсем близко.

У Дениса было, наверное, секунд десять, чтобы решить.

Разумная часть, та, что последние три года писала про кешбэк, говорила спокойно и внятно: уходи. Ты ничего не видел. Ты шёл другой дорогой. Тебе не нужны вопросы, на которые нет ответов, протоколы, повестки, и уж точно не нужно объяснять полиции, что воздух дрожал, а у человека из пальцев сыпались молнии. Тебя примут за пьяного или за сумасшедшего, и ни то ни другое тебе не нужно.

Но была и другая часть. Та, что в информационной группе по шесть часов обзванивала больницы, потому что люди находятся живыми только тогда, когда кто-то не прошёл мимо. Она не говорила ничего. Она просто увидела, как дёрнулись пальцы на откинутой руке старика.

Денис побежал.

Асфальт был мокрым и чуть дымился. Пахло озоном, как после грозы, и ещё чем-то — палёной шерстью, горелой изоляцией. Дверь парадной так и стояла распахнутой; изнутри ещё тянуло тем странным воздухом, но слабее, а в проёме была обычная тёмная лестница, ничего больше. Денис опустился на колени рядом со стариком.

Вблизи тот оказался не таким уж старым — лет шестьдесят с небольшим. Крупный нос, седые усы, жёсткие короткие волосы. Пальто было прожжено на груди, края дыры ещё тлели. Денис машинально прихлопнул их ладонью и обжёгся.

— Эй, — сказал он. — Вы меня слышите? Сейчас приедут, слышите сирену? Сейчас будет скорая.

Он полез за телефоном, вспомнил, что тот мёртв, и всё равно нажал на кнопку. Экран загорелся. Шестьдесят процентов. Как ни в чём не бывало.

Старик открыл глаза.

Они были неожиданно ясными — светло-серыми, внимательными, совсем не мутными, как бывает у тяжело раненых. Он посмотрел на Дениса так, будто тот пришёл к нему по делу и опоздал. Потом взгляд скользнул по двору: по погасшим фонарям, по раскатившимся бочкам, по распахнутой двери. И вернулся к Денису.

— Видел? — спросил старик.

Голос был тихий, но совершенно отчётливый.

И Денис вдруг понял, что вопрос не про взрыв.

Глава 2. «Смотри на знаки»

— Видел, — сказал Денис.

Он собирался сказать совсем другое: «Что видел?», «Вы о чём?», «Лежите, не двигайтесь». Но вышло это — само, как выходит правда, когда на враньё не хватает сил.

Старик прикрыл глаза и коротко выдохнул, то ли засмеялся, то ли застонал.

— Надо же, — сказал он. — Видит.

— Не разговаривайте. — Денис стянул с шеи шарф, скомкал и прижал к прожжённой дыре на пальто. Шарф сразу потемнел. В отряде у них были курсы первой помощи, и сейчас из головы, как из ящика стола, сами собой вываливались пункты: давить на рану, держать в тепле, говорить с человеком, не давать ему уснуть. — Как вас зовут? Слышите меня? Как вас зовут?

Старик не ответил. Он смотрел мимо Дениса, на распахнутую дверь парадной, и в его взгляде было что-то странное — не страх и не боль, а досада, как у человека, который опоздал на последний автобус и видит, как тот поворачивает за угол.

Сирена ревела уже на улице, за домами. По стене арки пробежал первый синий отблеск.

Денис сунул руку в карман пальто, нащупал телефон и, не вынимая, провёл большим пальцем по экрану: разблокировка, нижний правый угол, диктофон, красная кнопка. Он делал это сотни раз — на пресс-конференциях, в судах, в курилках, где люди говорили то, чего не сказали бы под камеру. Пальцы помнили. Голова в этом не участвовала.

— Не надо скорую, — сказал старик. — Не успеют.

— Успеют. Они уже здесь, слышите?

— Слушай. — Он вдруг повернул голову и посмотрел прямо на Дениса. — Слушай, а не говори. Времени нет. Руку дай.

Денис помедлил секунду, потом протянул руку. Старик вцепился в неё с неожиданной силой — сухие жёсткие пальцы, как корни, — и прижал ладонь к ладони. Рука у него была горячей. Не тёплой, как у живого человека, а горячей, как кружка, в которую только что налили кипяток.

— Я… из Мира, — сказал старик. Он говорил медленно, отделяя слова друг от друга, будто клал их по одному на стол. — Теперь и ты тоже.

— Из какого мира? — спросил Денис. — Вы о чём? Вы бредите. У вас шок, это нормально, сейчас…

— Отдаю тебе дверь.

Жар пошёл от ладони вверх — по запястью, по предплечью, под рукавом пальто, свитера, рубашки, — и это было не похоже ни на ожог, ни на удар током. Так поднимается по трубке горячая вода в старой батарее: толчками, с каким-то внутренним гулом. Денис попытался выдернуть руку, но пальцы старика держали намертво.

— Это навык, — сказал старик. — Открой любую дверь — и пройдёшь в башню.

Жар дошёл до плеча и остановился.

И там, на левом плече, под одеждой, вспыхнула боль — короткая, резкая, будто к коже приложили раскалённый металл и тут же убрали. Денис зашипел сквозь зубы и согнулся. На секунду в глазах побелело. Двор, фонари, тело на асфальте — всё отъехало куда-то далеко, и в этой белизне Денису показалось, что он стоит в огромном пустом зале с высокими сводами, где пахнет камнем и пылью, как в церкви, в которой давно не служат. Показалось — и пропало.

Когда он открыл глаза, старик всё так же держал его за руку. Только хватка ослабла.

— Им туда было нужно, — сказал старик тихо. В голосе слышалось что-то похожее на гордость. — Я не повёл. Не повёл…

— Кому? — Денис наклонился ниже. — Тому, в куртке? Кто он? Вы его знаете?

Старик не ответил. Его взгляд снова поплыл, ушёл куда-то за плечо Дениса, вверх, к окнам. Губы шевелились.

— Подождите. — Денис сжал его руку, уже сам. — Подождите. Что мне делать? Кому им?

Старик, кажется, услышал в вопросе что-то своё.

— Как узнать других? — переспросил он, и на секунду глаза снова стали ясными. — Смотри на знаки.

— Какие знаки?

— Смотри на знаки, — повторил старик, будто Денис был нерадивым учеником, которому всё приходится объяснять дважды. Он с усилием втянул воздух. — И остерегайся…

Денис ждал продолжения.

Продолжения не было.

Старик так и остался лежать с приоткрытым ртом, будто не договорил, а только задумался, как закончить фразу. Пальцы в руке Дениса разжались. Ладонь, только что горячая, как кипяток, остывала на глазах — Денис чувствовал, как из неё уходит тепло, словно воду спустили из ванны.

— Нет, — сказал Денис. — Нет-нет-нет. Эй.

Он отбросил шарф, расстегнул на старике пальто и под ним — колючий серый свитер. Нашёл нижний край грудины, поставил ладонь на ладонь, как учили. Тридцать нажатий, два вдоха. Раз, два, три, четыре. Рёбра под руками пружинили и подавались. Где-то на двенадцатом Денис услышал хруст и подумал отстранённо, как о чужом: так бывает, это нормально, лучше сломанное ребро, чем остановившееся сердце. Девятнадцать. Двадцать.

Двор залило синим.

Сирена взвыла последний раз и смолкла, но мигалка продолжала бить по стенам — синий, белый, синий, — и в этом рваном свете всё вокруг стало похоже на плохо смонтированное кино. Хлопнули двери машины. По арке простучали шаги.

— Руки! Руки покажи!

Денис поднял голову. Двое в форме, один с фонарём, второй держал руку на кобуре. Фонарь бил прямо в лицо.

— Он не дышит, — сказал Денис. — Скорую. Нужна скорая.

— Руки, я сказал!

Денис поднял руки. В свете фонаря они были тёмными — то ли от крови, то ли от сажи с прожжённого пальто. Он только сейчас это заметил.

Тот, что с фонарём, подошёл, посветил на старика, присел, приложил два пальца к шее. Подержал. Потом посветил Денису в лицо снова, но уже не так резко, будто что-то для себя решил.

— Ты кто такой?

— Шёл мимо. Домой. Тут… был взрыв. — Слово нашлось само, и Денис ухватился за него, как за поручень в метро. — Хлопок, вспышка. Он упал. Я начал реанимацию.

— Скорую вызвали, — сказал второй, уже отпустив кобуру. Он говорил в рацию, отвернувшись: — Двести шестой, на месте. Один пострадавший, без признаков жизни. Свидетель. Да. Нет, никого больше. Понял.

— Продолжай, — сказал Денису первый и кивнул на старика. — Раз начал. Пока врачи не приедут.

Денис опустил руки на грудину и продолжил. Раз, два, три. Он знал, что это бесполезно, знал с той секунды, когда ладонь в его руке стала остывать. Но считать было проще, чем думать. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Наклониться, запрокинуть голову, вдох. Губы у старика были сухие и пахли табаком.

При очередном вдохе Денис скосил глаза в сторону — и увидел.

Вторая парадная, та, что напротив открытой, была приоткрыта. Тяжёлая дверь с кодовым замком стояла на ладонь от косяка, и в этой щели, в темноте подъезда, кто-то был. Не лицо — просто силуэт, плечо, светлое пятно кисти на ручке. Человек стоял и смотрел.

Денис моргнул.

Дверь мягко, беззвучно закрылась. Ни щелчка замка, ни звука шагов. Просто ровная тёмная поверхность и кнопки домофона, тускло подсвеченные синим.

— Чего застыл? — сказал полицейский. — Качай.

Денис качал.

Скорая приехала через одиннадцать минут — он знал точно, потому что считал циклы. Двое в синих куртках оттеснили его, разложили на асфальте оранжевый ящик, прилепили к груди старика провода. Монитор показал ровную зелёную линию. Врач, немолодая женщина с усталым лицом, ещё пару минут что-то делала — укол, разряд, снова укол, — потом посмотрела на часы и сказала вслух время, ни к кому не обращаясь. Двадцать часов семнадцать минут.

Денис сидел на бордюре у голого дерева и смотрел на свои руки.

Кто-то накинул ему на плечи его же шарф — мокрый, тяжёлый, бурый. Кто-то спросил, не ранен ли он, и он покачал головой. Кто-то сказал: «Сейчас следователь подъедет, никуда не уходи». Двор наполнялся людьми — в форме и без, жильцами в куртках поверх халатов, — фонари так и не зажглись, и всё освещали мигалки и окна.

Левое плечо горело.

Не болело — именно горело, ровно и упрямо, как горит кожа после того, как в детстве случайно схватишься за утюг. Денис осторожно запустил руку под пальто, под свитер, нащупал плечо через рубашку. Ткань была сухой и целой. Под ней ничего не прощупывалось, кожа как кожа.

Но горело так, будто там поставили клеймо.

В кармане пальто, прижатый к бедру, всё ещё писал диктофон.

Глава 3. Протокол

Следователь приехала без двадцати девять.

Денис ждал кого-то вроде тех следователей, которых видел в судах, когда ещё писал про суды: грузного мужчину в кожаной куртке, с папкой под мышкой и лицом человека, которому всё давно известно заранее. Вместо этого из серой «шкоды» вышла невысокая женщина лет сорока, в парке поверх тёмного костюма, без шапки, хотя с неба уже сеялась мелкая ледяная крупа. Короткие тёмные волосы, у виска — одна седая прядь, словно мазнули кисточкой. Она постояла у машины, оглядывая двор, — не тело, не полицейских, а именно двор: окна, арки, леса, погасшие фонари. Потом подошла к Денису и остановилась над ним.

— Вы свидетель?

— Я.

— Капитан юстиции Ремизова, следственный отдел. — Она не протянула руку, просто показала удостоверение и тут же убрала. — Встать можете?

Денис встал. Ноги затекли, колени промокли насквозь.

— Пойдёмте в машину, — сказала Ремизова. — Там теплее, и мне писать удобнее.

В «шкоде» пахло кофе и автомобильным освежителем с запахом «морской бриз», который пах чем угодно, только не морем. Ремизова села за руль, Денис — рядом. Она достала из бардачка блокнот — обычный, бумажный, на пружине — и шариковую ручку. Включила свет в салоне.

— Планшет у нас есть, — сказала она, перехватив его взгляд. — Но от руки я лучше думаю. Паспорт с собой?

Он отдал паспорт. Она переписала данные, не торопясь, аккуратным круглым почерком отличницы.

— Ковалёв Денис Андреевич, — прочитала она вслух. — Тридцать два года. Прописка — Псков, проживаете?

— Здесь, на Петроградке. Снимаю. Улица Ленина.

— Работаете?

— В банке. Пишу тексты для их блога.

— Какие тексты?

— Про деньги. Как копить, как не попасть на мошенников.

Она подняла глаза от блокнота, посмотрела на него внимательно, будто сверяла с какой-то картинкой в голове, — и снова опустила.

— Хорошо. Рассказывайте. С того момента, как вошли во двор. Подробно, медленно, я записываю.

И Денис рассказал.

Он шёл с работы. Срезал дворами, как всегда. Вышел из арки и увидел двоих — пожилого, в пальто и кепке, и помоложе, в тёмной куртке. Они стояли посреди двора и, кажется, о чём-то спорили, но слов он не слышал. Потом погасли фонари. Потом была вспышка и хлопок, похожий на взрыв газа. Пожилой упал. Молодой постоял над ним, а когда завыла сирена, ушёл в дальнюю арку. Хромал на правую ногу. Лицо Денис видел секунду — когда тот посмотрел в телефон: узкое, небритое, светлые глаза.

Всё это было правдой. Он не соврал ни в одном слове.

Он только не сказал о том, что воздух между ними дрожал, как над раскалённым асфальтом. Что дверь парадной распахнулась сама и молодого отбросило невидимой волной. Что у молодого между пальцами бегали голубые искры, а телефон у Дениса в руке умер и ожил. Что старик, умирая, говорил о мире, двери и башне и что от его ладони по руке Дениса поднялся жар.

Три года назад Денис написал бы, что свидетель «умолчал о существенных деталях». Сейчас он сидел в тёплой машине и умалчивал, и ему не было стыдно. Ему было страшно — и стыдно, кажется, было бы потом.

Ремизова писала, не перебивая. Когда он закончил, она перевернула страницу назад и несколько секунд смотрела в свои записи.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь давайте ещё раз. Во сколько вы вышли с работы?

— Около семи. Без пяти, может быть.

— Шли пешком?

— Да.