В густой тени магнолий

Еще летом, когда мы прощались, невеселая я стояла на лестнице с детьми и ждала, когда бабуля подойдет к нам. Я знала, что бабушка обижена на меня за то, что я не оставила её у себя, но она молчала по этому поводу, молчала и я.

Она бодро вышла, мы обнялись, я сказала:

– Ну, всё, до будущего года.

– Пока, пока, идите, а то еще опоздаете, – заторопила нас бабушка.

И пошла обратно, худенькая, скособоченная, спешащая махнуть нам с балкона.

Иголка воткнулась мне в сердце. Совсем чуть-чуть царапнуло. И царапок этот так и не оформился в слова в суете прощания, а на поверхность сознания вылезло совсем другое, противоположное первоначальному:

«Ну, да ничего, бабуля законсервировалась, последнее время не стареет, и не видно, что сдает», – подумала я.

Но мы виделись в последний раз. И сейчас, спустя полгода, получив письмо от мамы, я вспомню это чувство тревоги при расставании, вспоминанию, как предзнаменование: «А будет ли этот будущий год?»

Мама написала мне, что врачи дали прогноз: бабушка может прожить до шести месяцев. Я ответила маме, что сейчас проку от меня никакого, лучше я приеду попозже, к Новому году, тогда будет от меня не только моральная, но и физическая помощь. Но не пришлось.

В субботу, спустя три недели после несчастного случая, когда мама договорилась забирать бабушку, рано утром пришли мамины соседи снизу, Сона и её дочь Марина. Им позвонили из больницы, у мамы телефона не было.

– Как только они вошли, я сразу по их лицам поняла, что всё, – рассказывала мне мама, когда мы приехали на похороны.

Седьмого числа, оставив детей на свекровь, мы с Алешкой прилетели в Батуми.

Помню приземление самолета, запах мокрой травы, зеленые деревья, сырость и чувство тревоги.

Забот с похоронами было много.

Я бывала на похоронах, но видела покойников только в гробу, принаряженных, благообразных. Тут в морге на столе что-то лежало, рабочая морга (нянечка? медсестра?) подошла и сдернула простыню.

И я увидела бабушку, непристойно голую, худую, и ноги выглядели, как дрова.

Дальше я очнулась, когда Алешка приподнимал меня с пола. Я не упала, а просто села, у меня подкосились ноги.

Почувствовав руки мужа, поднимающие меня, я зарыдала. Мне не было плохо, как мне бывало при виде и запахе крови, нет, мне было плохо, потому что стало невыносимо жалко свою бабушку, которую я уже никогда в жизни не увижу и не заговорю, и ничего не исправлю.

– И чего покойников бояться, – проворчала нянечка, но всё же прикрыла тело. – Бояться надо живых.

Мы вышли, я стояла на мокром асфальте возле морга, дышала сыростью, меня била нервная дрожь. Я знала, что рано или поздно мне придется столкнуться со смертью, следовало предполагать, что бабушка умрет раньше меня. Но одно дело предполагать, и совсем другое – пережить…

Теперь только, сию минуту, со смертью бабушки, мое детство уходило от меня навсегда. И невозвратность жизни, необратимость течения времени понималась мною сейчас во всей своей неотвратимости.

Похороны были 9 декабря на новом кладбище в горах возле деревни Эрге. С утра шел мокрый снег, и было неясно, смогут ли грузовик и автобус подняться на высокую гору по скользкой дороге, или придется хоронить у подножья. Но медленно-медленно грузовик и автобус поднялись, вползли вверх. Грузовик с гробом шел первым, и глядеть из автобуса на буксующие, разбрасывающие мокрый снег колеса грузовика было страшно: если эта махина заскользит по мокрой дороге вниз, то и автобус сомнет. Но всё обошлось, бабуля ушла одна, мы ей там были не нужны. На похоронах и поминках было многолюдно: прилетел из Москвы дядя Боря, пришли мамины сослуживцы, родня со стороны жены Резо, тетя Тамара, мои одноклассницы.

Нелли, пришла прямо с работы. Она работала рядом, и именно сегодня у них была проверка их работы.

Когда встали из-за стола, Нелли, отвлекая меня, рассказывала, что происходило сегодня в банке:

– Инспектора понаехали, все бумаги перевернуты, столы открыты, у всех головная боль, нервы. А я целый день бегала вот с чем.

Она достала бумажную имитацию человечка, показала его мне, а потом дернула за что-то сзади. Фигурка ожила, между ног выскочил бумажный треугольник, возник непристойный облик мужчины в полной боевой готовности.

От неожиданности я засмеялась, и резко оборвала смех, так он не соответствовал обстановке. Но разрядка произошла, внутри меня лопнула какая-то пружина, и мне стало легче.

Во вторую очередь пришли соседи, которые полностью делали поминальный стол, очень строгий в Грузии: зеленое лобио, жареная рыба, чады и зелень. Мы даже и тарелки не помыли, мама только деньги на продукты дала, и Алешка купил вино, одного сорта, «Тетри».

Я тихо плакала, спрашивала тетю Агнессу, мамину подругу и одноклассницу, как же так, всё было благополучно – и сразу.

– Вот если бы она не упала…

– Смерть дорогу найдет … – ответила мне тетя Агнесса. – Такой возраст был, не одно, так другое в любой момент могло случиться. Не плачь Зоя, не убивайся.

1985 год

Я ярко вижу встречу Нелли и Зои Меликян. Правда, тогда она уже была не Меликян, но новую ее фамилию я не помню.

Зоя приезжала в Батуми, но занятая семьей, тремя дочерьми, редко виделась с друзьями, а я нашла её родителей, написала письмо, дала свой адрес, Зойка и прискакала ко мне.

Мы обнялись, поцеловались и пошли к Нелли в банк.

Нелли к тому времени солидно обросла жирком, Зоя тоже, и когда они кинулись обниматься в узком коридорчике банка, я отскочила в сторону, беспокоясь, чтобы мои жалкие 48 кг не стоптали ненароком эти два визжащих, толкающихся и щиплющихся бегемотика.

Интересно было наблюдать, как взрослые женщины, у каждой по трое детей, в считанные секунды превратились в семилетних девчонок, какими они были, когда впервые увидели друг друга тридцать лет назад. Если я пришла к ним в седьмом классе, то Нелли и Зоя учились вместе с первого.

Во время последующих встреч на бульваре учеников, а, в основном, учениц, шуму было столько, как будто и не было этих двадцати лет и мы по-прежнему всё те же.

В нашем классе преобладали девушки, Батумская мореходное училище сманивало ребят.

И сейчас, спустя двадцать лет приехали на встречу женщины, а из мужчин не приехал никто, даже те, которые были в Москве и с которыми я встречалась: Арут, Алик и Даник. Они были связаны работой, графиками отпусков. Но батумские ребята, Гиви, Тугу, и Юра пришли.

Были Стефа Лященко из Ленинграда, с двумя детьми, мальчиком и девочкой и Лариса Голубцова из Краснодара, где она работала врачом, как и Инга. А Зоя Арутюнян, моя ближайшая подруга, приехать не смогла.

А мы с Оксаной пригласили Володю Базилевского, который с нами школу не заканчивал, ушел в мореходку и Котика, который с нами не учился, но был другом Тугушки, и обязательным членом наших тусовок в последних классах. Пришел Ниази Жордания, Нелькин муж, не хотел пускать жену одну на такое сомнительное мероприятие, как посещение ресторана. А Сулико, который ушел в мореходку одновременно с Володей, был в плавании.

Из учителей были: Шота Лавреньевич, наш физик, наша классная, преподавательница английского Вера Павловна, Мария Георгиевна, литератор, учительница химии Ольга Иосифовна.

Я сидела рядом с Шо́той, и когда отпустила какую-то шпильку в адрес Гиви, он повернулся и сказал:

– А ты сидишь рядом со своей симпатией, вот и молчи.

Я и Шо́та улыбнулись, а классная, которая в наши школьные годы прозывалась за глаза Верушкой, не пропустила мимо ушей это шутливое замечание Гиви:

– Как! – воскликнула она. – Что я слышу?!

«Прозевала» подумала я с оттенком злорадства.

Физик всегда, начиная с того дня, как пришел в седьмом классе к нам, отличал меня от всех остальных, слегка, не демонстрируя, но все в классе знали об этом, и я всегда старалась соответствовать, а однажды, в десятом классе я стояла у доски, раскрасневшаяся и усталая после физкультуры, отвечала невпопад, и Шо́та сказал:

– Да наступает период, когда всякие бирюльки, наряды, зеркала становятся важнее для взрослеющих девушек законов физики.

И в этой фразе была не только насмешка, но и горечь: не тому существу бог дал способности к точным наукам. А мне, конечно же, захотелось доказать, что тому, и стремление это пригодилось в жизни.

А Софа, единственная из батумских, на встречу не пришла. Она просила перенести вечеринку, в этот день ее пригласили знакомые на свадьбу их дочери, но трудно перенести в последний момент, все приглашены, время оговорено. Ксанин отец, метрдотель ресторана Интурист, где мы собирались, помогал нам в устройстве встречи. Он сказал, что за следующую смену в качестве готовки он поручиться не может, а эта готовит хорошо. Стол был действительно прекрасный, но я сокрушалась из-за отсутствия Софы, чувствовала даже свою вину, что не выполнила просьбу подруги. Тугу Долидзе сидел рядом со мной за столом и сказал, успокаивая:

– Она сделала свой выбор, пренебрегла своим детством и нашим обществом, выбрала сегодняшний день.

Мы, пообщались, наговорились, насмотрелись на детей друг дружки, вспомнили молодость и разъехались, и собрались только через 30 лет на пятидесятилетний юбилей окончания школы, но тогда, увы, меньшим составом.

Мы не съели и половины, всё так оставили и ушли, а на другой день догуливали в доме у Гиви Цивадзе ели замечательный хачапури.

Когда уходили от него, то обсуждали животрепещущую тему о роли случайных встреч в жизни. И всей толпой, выйдя из подъезда, направились к центру, а Тира пошла в противоположную сторону к порту.

Я окликнула ее, позвала с нами. Тира помахала мне рукой, не оборачиваясь.

– Нет, – смеясь, сказала Нона, жена Гиви, – не мешай ей, без вас у нее больше шансов на подходящую встречу.

Тира Ватулян, веселая, необычайно общительная, пожалуй, единственная из класса не нашла себе пару. Не знаю, насколько хорошая из нее получилась бы жена, но всегда думала, что мать из нее была бы самоотверженная.

Наше совместное с Сережкой письмо домой из Батуми:

«Здравствуйте папа и Катя!

Мы доехали благополучно, бабушка нас встретила.

Я простудился в поезде, но через два дня уже купался. Каждое утро делаю березку, позу льва и отжимаюсь десять раз. Сделай вертикальную веревку или палку, прикрепленную к стенке как кронштейн и турник.

Перешла Катя в другую школу или нет, вышла ли на работу. Вы так об этом не написали. Обязательно напишите.

Привет всем! Вас любящий Сергей. 4.07.85 г.

Всё так, как описал Сергей. Сегодня идет дождь, а вчера мы купались. Каждый день жду письма, а его нет. Встречаться решили 13 июля, назло всем чертям в ресторане «Интурист!». Те 25 рублей, которые я оставила, очень пригодились бы Сереже на авторалли, например, или мне на ресторан.

Живем тихо и скоромно. Правда, вчера я загуляла малость у подруг и пришла в 12-ом часу. Ребят приезжает очень мало. У всех важная работа. Надо было назначить в августе.

Как только собирается больше двух человек из бывшего 11 «А», то шум, хоть уши затыкай. Мы с Оксаной оргкомитет.

Вода в море теплая, 22 градуса.

Катя, как ты, как твои дела? Мама меня поедом ест, что бросила девочку (оставила с родным отцом). Льет горькие слезы. А тут как назло, нет от вас писем. К маме на день рождения пришел кот-крысолов. Постучался и сказал:

– Здравствуйте, если вы меня пустите в дом, то я в благодарность поймаю вам мышь.

Но мышки не оказалось, и кот поел супа, сказал: желаю счастья, и удалился.

Рынок дорогой, очень кусается. Правда, в этом году урожай персиков. Так что едим персики и сливы и этим спасаемся от неприятностей. Сергей съел банку шпрот и банку сгущенки за сутки, хотя мама покупает мясо и готовит из него.

Целую вас крепко. Скучаю. Мама и Зоя.

Пуговка

Леночка лежала на горячих камнях. Солнце припекало, колени и бедра нагрелись, кожа порозовела, но Лене лень было пошевелиться, так она разомлела. Она положила руку на коленку, почувствовала тепло. «Обгораю», подумала, вздохнула и села. Море плескалось прямо у ног, солнечные блики на воде слепили глаза.

Пошарив рукой по полотенцу, нашла темные очки, надела, и оглянулась. От нагретых камней пляжа поднимался горячий воздух, похожий на струи прозрачной воды, стекающей по стеклу. И прямо из этого горячего марева на Лену двигались четыре размытых силуэта: трое больших и маленький.

– Вот она, вот, – радостно закричала маленькая фигурка, замахала руками, и только тогда Лена узнала соседскую девочку Маринку.

Прикрывая глаза козырьками ладоней от нестерпимого блеска солнца, к Лене спускались ее соседи, молодая пара, – Володя и Катя с пятилетней дочкой. Четвертым с ними шел незнакомый парень. Под ее взглядом он неожиданно споткнулся, сконфуженно глянул на нее, а она прыснула, и отвернулась, боясь обидеть его своим смехом.

Маринка добежала до полотенца, на котором лежала Лена, сдернула через голову платьице и стояла, нетерпеливо ожидая, когда подойдут взрослые.

– Это Слава, – сказала Маринка Лене, проследив за ее взглядом. – Пришел с ночной смены и захотел искупаться. Он мой дядя, только не родной, а двоюродный.

Слава подошел и кивнул головой, подтверждая Маринины слова.

– Лена.

Она сделала плавный жест, протягивая ему руку. Славе пришлось присесть, чтобы пожать ее. Тогда он увидел, что Лена совсем девчонка, школьница. Смущение его прошло. Он посмотрел на легкие золотистые кудряшки, обсыпающие Ленкину голову, заглянул в зеленоватые, с золотыми искорками глаза…

– У тебя волосы на солнце так светились, как нимб вокруг головы.– Слава сразу обратился к ней доверительно на «ты».

Володя и Катя, подгоняемые дочерью, разделись и вопросительно смотрели на него, прежде чем идти в воду.

– Я потом, – махнул рукой Слава и сел на камни возле Леночки.

Она же, которой только что лень было пошевелиться, сейчас, когда появился собеседник, мгновенно ожила и начала говорить без умолку. Такой у нее был способ общения: познакомившись, тут рассказывала о себе без утайки все, весело звенела тоненьким голоском, мгновенно устанавливая доверительные отношения с новым знакомым. И, пока соседи купались, она успела рассказать Славе, что учится в восьмой школе, что классная у них – зверь, что у нее сестра Машка, умная, отличница, не в пример ей, но и она, Ленка тоже хорошо учится.

Перехватив воздух, Лена подождала, не скажет ли что-нибудь Слава. Не дождавшись, рассказала, что папа у них майор, а мама до ее, Ленкиного рождения, работала бухгалтером, а сейчас не работает.

Тут Ленка еще раз передохнула, посмотрела на нового знакомого, увидела, что Слава улыбается. И такая это была мягкая, ласковая улыбка, так шла эта улыбку к нему, к сиянию летнего знойного дня, такие синие оказались у Славы глаза, что она замолчала, забыв, о чем собиралась говорить.

Несколько минут сидели в тишине, и молчание объединило их, отгородив от шумного веселья купающихся.

Лена первая нарушила тишину:

– Ты что одетый сидишь? Жарко ведь…

Слава встал, разделся и протянул Лене руку, чтобы помочь встать с камней.

– Окунемся?

Лена согласно кивнула. Держась за руки, они дошли до прибоя, зашли по колено в воду. Слава, еще раз улыбнувшись Лене, выпустил ее руку, нырнул под волну, появился на поверхности воды за гребнем волны и помахал Лене, приглашая следовать его примеру.

Она аккуратно натянула резиновую шапочку на голову, и вошла в воду с чувством, что все окружающее видит в первый раз: и пляж, и камни, и горы по ту сторону залива – так все переменилось вокруг с той минуты, когда Слава улыбнулся.

С моря шли всей гурьбой. Маленькая Маринка тараторила без умолку. А Слава и Лена шли молча, рядом, и руки их встречались в случайных соприкосновениях.