В густой тени магнолий

Маня была вдовой с двумя детьми, я это знала от мамы, которая эти годы изредка наезжала в Батуми, и общалась по старой дружбе с тетей Валей, матерью Марии. Муж был водителем троллейбуса. Наверное, при ишемической болезни сердца, которая у него была, ему не следовало заниматься такой тяжелой работой. В разгар жаркого дня он зашел к матери усталый, выпил воды, чтобы охладиться и неожиданно скончался, оставив жену с двумя маленькими детьми.

Когда я неожиданно появлялась на пороге комнат, где работали мои подружки, возникало много визгу, писку и объятий. Подруги орали от неожиданности, эмоционально выражали свои чувства, я снова была на родине, среди людей, так похожих на меня, ещё более шумных, ещё более увлекающихся.

Алешка приехал через неделю после нас. Он был извещен об отсутствии продуктов и не знаю, каким образом, но притащил огромное количество еды, все продукты, коробки с яйцами, пачки масла, всем родственникам и знакомым в подарок. В Грузии, где, если верить справочнику, сельское население преобладает над городским, не было еды.

Проводница впала в истерику, когда Алешка все это выносил. Кричала, что столько мест нельзя иметь, и думаю, была не права, по весу было не так уж и много, да и возмущаться по этому поводу надо было в Москве, а не сейчас.

Встречать его пришли мы все и тетя Тамара (мамина мачеха, третья жена моего деда).

Наклоняясь к подавшей ему руку тете Тамаре и заглядывая ей в лицо, Алешка засмеялся:

– У Самсона Николаевича, оказывается, был большой диапазон.

Дело в том, что тетя Тамара была крохотная женщина, не выше 150 см, а бабушка высокая, а для тех лет и очень высокая, все 170.

Шел восьмидесятый год, и поднапрягшись, я вспомнила, что исполнилось 15 лет окончания нами школы. Мы решили встретиться и собрались у Инги в просторной 3-х комнатной квартире ее родителей. Человек десять было, все Батумские, кроме нас с Ингой. Отпраздновали пятнадцатилетие окончания школы и договорились встретиться спустя пять лет, отметить двадцатилетие и собрать всех, кого найдем.

Мы были счастливы вернуться в детство, как в лучшую пору своей жизни, и никто не вспоминал сейчас, как хотелось вырасти поскорей, чтобы стать независимым от взрослых, как тяготил постоянный контроль дома и в школе.

Когда сидели за столом, наши двое детей и Ингин сын Дима играли в соседней комнате.

Я, отвлекшись от общего разговора, обратилась к мужу, который не остался дома и пришел со мной, хоть одноклассником не был. Инга и Марина дружно посчитали, что ему можно присутствовать, так как личных друзей у него в Батуми нет и он будет скучать.

– Лёша, – попросила я, – пойди, глянь, что дети делают.

Услышав меня, Нели округлила глаза, но сказать ничего не успела. Ее опередила Тира.

– Это что? – спросила она.– Как можно? А ты на что?

– А ну-ка, – сказала Нели, – вставай и бегом, сама смотри за детьми.

Я засмеялась, вылезла из-за стола и прошла в другую комнату. В Грузии царил патриархат, а со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Алёшка привез матрац, ласты, и мы стали проводить время, как обычно все отдыхающие: с утра на море, потом передых, потом на бульвар. С приездом Лёши мы поселились у родственницы тети Тамары, Венеры. Она сдавала дачникам жилье, и это было отдельная комната со своим входом, Венера меняла нам постельное белье и мы могли готовить на кухне. Готовила я мало, мы забегали на обед к тете Тамаре, у которой жила мама. Через неделю после приезда Алёшки мама укатила обратно в Москву, окончился отпуск.

Сережка боялся прибоя и в этот наш приезд довольно неохотно купался, легко заходил в море только в полный штиль, предпочитая в остальное время мелкий детский бассейн. Ходили мы большой командой, брали с собой внучку Венеры и соседскую девочку, а иногда и двух соседских девочек, так что мы были с пятью детьми, а когда к нам присоединялась еще и Инга со своим Димкой, на год моложе Кати, было совсем весело.

Сережа и прибой

Я познакомилась с Ингиным отцом, старым, медлительным, большим умницей. Иногда он приходил с дочерью и внуком на море, сидел в тени виноградника, и я любила с ним побеседовать. От него, прошедшего войну, я впервые узнала, что в 41-ом, под Москвой, наши ополченцы шли в бой вообще без оружия!

– Нам говорили, – рассказывал он, – возьмете винтовку у товарища, когда его убьют. А у немцев были автоматы….

С моей привычкой тут же ставить себя в описываемые собеседником условия, на меня напала такая тоска, что и светлый солнечный день не радовал.

Наш обычый состав во время походов на пляж

Выходной день, мы с Маней сидим на бульваре возле летнего театра. Наши младшие дети, Манина дочка Лия и шестилетний Сережка с нами. Лия старше Сережи на два года.

Она рослая, склонная к полноте симпатичная девочка с розовым румянцем на округлых щечках.

Первые 20 секунд при взгляде на нее можно подумать, что это спокойный, склонный к меланхолическому восприятию мира ребенок.

Но уже через двадцать, а то и меньше секунд понимаешь, что это решительное существо, находящееся в состоянии непрерывного активного действия. Когда утром такой ребенок открывает глаза, родители мечтают только об одном: дожить до вечера, когда чадо угомонится и уснет.

Лия носилась, как заведенный волчок, пробиралась под кустами, выскакивала на дорожки.

За ней с оглушительным счастливым визгом бегал Сережа, тщетно пытаясь ее догнать. Шорты спустились с его тощих ягодиц и болтались в районе коленок. Он рисковал упасть в любой момент. Подтянуть их у него не было времени.

– Ты посмотри, что творится, – сказала мне Маня и крикнула в спину убегающему Сергею:

– Эй, кавалер, штаны-то подтяни.

Но Сережа ее не слышал.

Я зашла в свою школу, прошла к кабинету директора. Там сидела Нина Константиновна, бывшая завуч, сейчас директор. Мы с Зойкой заходили сюда летом 66 года, после первого курса, и виделись с ней же.

– Узнаёте? – спросила я, остановившись на пороге

Через минуту напряженного всматривания Нина Константиновна изумленно сказала:

– Зоя… На улице не узнала бы, прошла мимо, но когда вот так, появляются на пороге, сразу знаешь, наша, и узнаёшь.

Завуч повела по коридору, встретили физика у дверей физкабинета. Шота взял меня за руку и повел в учительскую.

– Вот, – сказал он, эта девочка пятнадцать лет тому назад закончила школу, и не было дня, чтобы все эти пятнадцать лет на уроках я не вспоминал ее: Хучуа, Хучуа. Лучше ученицы у меня не было.

Кто-то из старых учителей меня узнал, а одна незнакомая женщина, подняла голову и спросила:

– Конечно, там уже и кандидатские…

– Нет, – бодро ответила я, хотя бодрость была не вполне искренней. – Только институт закончила, потом замужество, дети отвлекли. Но я собираюсь поступать в аспирантуру.

Уходя из школы, я точно знала, что не собираюсь, а поступлю.

Я зашла на корты, поздороваться со знакомыми, вспомнить радость игры в теннис, стук мячика о ракетку, со стороны посмотреть, как он стремглав перелетает через сетку.

Сергей, рабочий по обслуживанию корт, узнал меня, поздоровался и ушел в здание, а минут через пять из раздевалки вышла мать Нелли Варданашвили, тетя Валя, которая там работала.

– Значит это ты приехала, – задумчиво сказала тетя Валя, после обычных здесь поцелуев при неожиданной встрече. – Теперь понятно, о ком рассказывал Сергей. И она смехом передала мне, что Сергей пришел и рассказал:

– Приехала девочка из Москвы, батумская, когда она в институт поступала, все профессора собрались чтобы ее завалить, но она оказалась такая умная, всех за пояс заткнула и прошла. А теперь я выхожу и вижу тебя, ну понятно, про кого рассказывал Сергей.

Молодежь на проводах

– Да ничего этого не было, просто легенда какая-то.

– Ну, было не было, теперь ты здесь девушка из легенды.

От этой поездки на море осталось много фотокарточек.

Провожала нас толпа народа, как какая-то делегация уезжала, перечисляю:

Родня: тетя Тамара, Августа Ивановна (теща маминого брата Резо) с внуком, трое.

Тетя Венера с внучкой Лалой и девочкой со двора Ноной, с которой Катя сдружилась, еще трое.

Мои подруги, Маня с двумя детьми и Инга с Димкой, пятеро. Итого 11 человек, и нас четверо. И я понимала, что уезжаю не навсегда, что я ещё вернусь. И не через 14 лет. Хорошо мне было здесь.

И те, кто постарше

1982 год

Мама в 1981 году исполнила свою мечту: поменяла квартиру в Подмосковье на квартиру в Батуми и они с бабушкой уехали. Квартира находилась на втором этаже двухэтажного дома на углу улицы Ленина и Цхакая (Константина Гамсахурдия и Царя Горгосали по теперешнему) напротив спортшколы, во дворе которой росла большая магнолия.

А я сдала вступительные экзамены и поступила в аспирантуру. Мне теперь 4 года с разрешения руководителя диссертации положено было 2 месяца отпуска.

– Вы знаете, что Вам дается дополнительный отпуск для чтения научной литературы по теме диссертации? – строго спросил меня шеф.

Ага, как же, подумала я. Буду изучать основы радиационной химии, сидя под пальмами. Но вслух произнесла:

– Конечно.

И сделала максимально честное лицо, хотя безбожно врала.

И Алёшка проводил нас на юг.

Я много раз приезжала к маме с детьми, мужем и одна, и трудно мне отличить одну поездку от других, но тогда я в первый раз приехала к маме на её новую квартиру, и это было прекрасно, несмотря на неудобства быта, главным из которых был слабый напор воды. На второй этаж она поднималась только ночью, приходилось просыпаться и набирать большой бак, подвешенный над ванной, а днем мы расходовали бак. Воду по ночам чаще всего набирала бабушка.

Квартира мамина находилась и близко к рынку и близко к морю. Погода была солнечная, и мы целые дни проводили на море, до половины двенадцатого на пляже, а потом на бульваре.

На рынок за продуктами ходили после обеда, покупали фрукты, овощи и иногда мясо.

Мясо стоило дорого, пять рублей за кг, дорого стоил и грузинский сыр, но сыр мы брали регулярно, а мясо нет.

Мама работала до двух часов. После работы иногда ходила на рынок прикупить что-нибудь. Помимо заработка была еще мамина пенсия, денег хватало. Больные весьма кстати приносили маме в знак благодарности за успешное лечение шоколадки, которые после овощного обеда были очень кстати, съешь большую шоколадку на троих и сыт.

Правда, я как-то после овощного супа и жареной молодой картошки спросила сына:

– Ты наелся?

– Да.

– А мяса хочешь?

Наступила пауза. Сын задумался, хочет ли он мяса, потом подошел к сковородке, закрытой крышкой, поднял её. Там лежали остатки картошки.

– Ну и где твое мясо? – с обидой спросил сын.

Пришлось на другой день делать мясной обед.

Маня и Марина, с которыми я в те годы тесно общалась, считали своим долгом пригласить меня в гости и вкусно накормить: помню тети Валины баклажаны с грецкими орехами.

Вороновы пригласили нас в гости на Степановку, Марина приготовила фаршированные болгарские перцы. Всем с обычной классической начинкой, мясной фарш и рис, и мне только с фаршем, без риса.

– А кто тебя знает, – сказала Марина. – Вдруг ты рис со своим гастритом не ешь.

Я была очень тронута заботой о себе.

Иногда в магазине, мимо которого пролегал путь на рынок, давали кур. Сразу набегала очередь, приходилось стоять, пары кур нам хватало дня на три, и было сытно, только куры были жирные, я любила более постные.

Дети буквально разоряли меня на мороженом и пепси-коле, хотя, возможно, пепси-кола появилась несколько позже, а тогда был лимонад.

Еще была напасть, авторалли.

Цена на них была просто сумасшедшая, 50 копеек за пять минут, если два раза в день, то выходило рубль, умножим на 60 дней, получим шестьдесят рублей, больше стоимости взрослого билета в Батуми и обратно в купе. А Сережка так упоенно катался на этих авторалли.

И в этом году он научился плавать. Моря он уже не боялся, целыми днями они с Катей ныряли, но если Катя знала меру, то Сергей не знал, и всё время, пока мы были на пляже, он пребывал в воде, делал стойки, и я постоянно контролировала, тут ли его торчащие над водой ноги.

Как и два года назад, одновременно с нами приехала к родителям Инга Гребенникова, и мы много времени проводили вместе, купались, загорали. Трудно только было переносить общество троих детей, Ингин Димка по возрасту попадал где-то посередине между моими, то есть был одновременно приятелем и Сережке и Кате. Контроль над ними терялся совершенно, они непрерывно кидались камнями, особенно мальчишки, и этим вызывали естественное неудовольствие окружающих: как ни обширен Батумский пляж, но и народу на нем хватало в те годы. Дома отдыха и турбазы работали, и «дикарей» (отдыхающих без путевок на частном секторе) хватало.

Помню, мы возвращаемся с моря впятером, дети всё время дерутся: пихаются, толкаются, непрерывно хихикают и на наши попытки утихомирить их (решительные мои и вялые Ингины) никак не реагируют, как будто с рождения глухие.

Мы доходим до угла, откуда Гребенниковым с нами не по пути. Инга свернула, Димка поплелся за ней, а мои как вцепились друг в дружку, так и продолжали свалку на ходу, ноль внимания на уход приятеля.

«Хорошо Инге», завистливо подумала я про подругу. «Вот у нее тишина наступила, а мои меня скоро с ума сведут.

На другой день на пляже, пока дети активно купались, Инга, сидя на шезлонге под зонтиком, передала мне разговор с сыном, состоявшийся после вчерашнего расставания:

– Вон, мама, посмотри, – сказал Димка матери, – им так весело, а я всё один да один.

Я много времени проводила с одноклассницами, часто забегала к Мане в филармонию поболтать, бывала у Вороновых, у Софы. Софа работала главным бухгалтером Батумского аэропорта. Она располнела, и, любила сказать шутливо:

– Хорошего человека должно быть много.

У нее было двое детей, сын Одиссей на год старше Кати и девочка возраста Сережи. Замуж Софа вышла за грека, по сватовству, он был старше ее, я видела его мельком. У него была своя жизнь, свои друзья, у Софы свои.

А в четырехкомнатной квартире у них был ремонт. Основательный ремонт, с перестройкой лоджии, снесением стен, арками вместо дверей. Он длился все годы, пока я ездила в Батуми. Это была одно из особенностей Батумских жителей: какая-то прямо извращенная страсть к длительному ремонту с перепланировкой изначальной квартиры.

Впрочем, лет через двадцать это страсть захватила и подмосковных жителей.

Как-то провожая нас на автобус, который курсировал от нее до рынка, с остановкой на Бараташвили, близко к нам, лишенная сентиментальности Софья вдруг сказала Кате:

– Твоя мама была такой необыкновенной девочкой, мы все старались походить на нее.

Я рот открыла от изумления. Что я не замечала в нашем детстве, так это стремления Чартилиди подражать кому бы то ни было. Она мне казалась яркой самобытной личностью, не подверженной никаким влияниям. Да и сейчас она работала на ответственной должности, у нее были подчиненные, а я была научным сотрудником без степени и без подчиненных. К последнему я, правда, не стремилась.

Маня теперь была замужем. Еще в первый приезд, когда я в очередной раз была у Марии на работе, я заприметила Вову.

Пробегал мимо нас мужчина и переглянулся с Маней, не встревая в разговор, но это был взгляд близких людей. Расспрашивать я не стала, а теперь Вова был Маниным мужем. В семье образовалось двое Владимиров, но сын был грузин и звался Ладо, а муж на русский манер Вовой. Сразу было понятно, о ком она говорит.

Разморенные жарой, мы втроем, я и дети, возвращаемся с пляжа. Печет плечи даже сквозь батистовую блузку. Мне хочется пообщаться с Маней, и я предлагаю детям зайти по дороге в Филармонию.

– Нет, пойдем домой, – тянет меня Сережка.

– Ну, да что дома-то делать, успеем, обедать еще рано.

– Да…, – тянет Сережка. – Да…. Твоя Манечка так щиплется.

Мне смешно. Мане нравится Сережка, и она в порыве чувств щиплет мальчишку за щеку, так здесь выражают симпатии к детям. Видимо, сильно щиплет, раз Сережка жалуется.

Весь центр Батуми утыкан маленькими и большими магазинчиками, где торгуют товарами местной швейной фабрики и Кутаисской и Тбилисской обувью. Много кожаной обуви, красивой на вид, и хотя она не на картонной подошве, как та, какой после войны торговал на Тбилисском рынке мой отец, но носится немногим дольше. Марина работает на швейной фабрике в отделе снабжения и иногда советует приобрести что-нибудь из их ассортимента.

– Я только не понимаю, – говорит она, – в Москве живешь, там выбор больше.

– Не в Москве, а под Москвой, и я работаю, а тут я в отпуске, могу пройтись по магазинам, тем более, что не нужно толкаться в общественном транспорте.

Я не успела купить Сережке сандалики в Москве и купила здесь голубые с белым мальчишечьи босоножки. Через две недели, вечером, когда мы были на бульваре вместе с мамой, у него отвалилась вся передняя часть подошвы. Так и пришлось бы Сережке идти домой босиком, но к счастью, у мамы был с собой кусок бинта, которым фиксируется повязка на конечности, такая дырявая эластичная трубка. Мама натянула внуку на носок, прижав подошву к ноге, и Сергей дошел до дому в обуви, а на другой день пришлось покупать ему новую пару. Такую же. Другой обуви подходящего размера не было.

Катя обожала ходить по магазинам, всё время что-то выискивать и потом выпрашивать денежки (в основном у бабушки), чтобы купить. Одну я её не пускала, и мы делали это вместе. Сергей не любил ходить с нами по магазинам одежды и галантереи, он любил зайти в магазин с игрушками и что-нибудь поиметь.

– Денег нет, – сердилась я. – На юге гуляешь, авторалли, еще и игрушки.

– А вот Катичке так покупаешь…

– И тебе покупаем, – двое сандалий купили.

– Так мне только в случае крайней необходимости.

– И Кате тоже в случае крайней необходимости. Ты же знаешь, если женщине понравилась какая-нибудь вещь, то купить её крайняя необходимость, – смеюсь я.

А пока мы купаемся, загораем, ходим на местный рынок, Алешка дома один и пишет нам письма, в которых описывает ощущения многодетного папаши, впервые за долгие годы женатой жизни ставшего одиноким.

«…дома странная тишина и пустота. Можно лечь на пол, и никто на тебя не залезет, не начнет топтать. Можно даже встать на голову, и никто не наступит на уши. Вот только еды нет. Повешу объявление – ищу кормилицу».

За неделю до отъезда Сережка заболел. Докупался до того, что у него образовался какой-то воспаленный бугор сбоку на пенисе.

Мама послала нас к хирургу, и я пошла к Гиви Цивадзе, своему однокласснику, который тогда заведовал первой городской больницей и вел прием.

Гиви осмотрел моего мальчишку, назначил марганцевые ванночки и добавил, смеясь:

– Ты не расстраивайся. Если не поможет, сделаем ему обрезание, будет наш человек.

И добавил с укоризной.

– Если бы сын не заболел, ты бы и не зашла.

Я устыдилась и в будущем, если Гиви был в Батуми во время моего приезда, всегда заходила к нему, а вскоре не в больницу, а в правительственное здание на улице Ленина возле бульвара: Гиви стал министром здравоохранения Аджарии.

Но вернемся к 82 году. Делать ванночки Сережке обернулось хлопотным делом. Во-первых, он панически боялся, как бы кто не увидел его богатства. Когда ему было шесть, я объяснила разницу между мужскими и женским особями, и теперь он панически боялся, что зайдет Катя и увидит его кончик. Он задвигал шторы и закрывал двери, и в течение получаса никто не мог войти в комнату, а я держала майонезную баночку с марганцовкой, в которой плавал больной орган. При любом сотрясении он тут же выпрыгивал из баночки, марганцовка расплескивалась, – в общем, тушите свет.

Так я мучалась три дня, а потом мы собрались уезжать.

– И как, мама, я буду в условиях вагона делать эти ванночки? – спросила я маму

Мама взяла бинт, намазала ихтиолку (надо брать не 10% мазь, а чистый ихтиол, сказала маме мне), прилепила бинтик с мазью к больному месту и залепила сверху лейкопластырем.

На обратный путь в Москву у нас было три билета, но два места. Сережке не было восьми лет и можно было не брать на него место в купе. Я бы взяла, но мест не было.

– Ничего, – утешали меня провожающие, – заплатишь проводнице пятерку, вот тебе и будет место.

Желающих проехать без билета оказалось много, и мы ехали вшестером в одном купе. Дети спали вдвоем на нижней полке, я на второй, а напротив меня расположились трое, двое на двух полках и молодой парень на третьей полке.

В Москву, правда, прибыли впятером.

Простое человеческое

Пальмы на пляже

Роза сладко потянулась, тряхнула густой золотой копной волос, сняла лифчик и небрежно бросила его на спинку стула. Лифчик не долетел до спинки и упал на пол. Роза вздохнула, но поднимать не стала. Она посмотрела на себя в тусклое зеркало платяного шкафа и увидела мягкие округлые плечи и белые груди с розовыми сосками.

Увиденное в очередной раз порадовало ее. Розочке было пятнадцать лет, она недавно обзавелась пышными формами, и еще не привыкла к своему облику цветущей молодой девушки. Ее веснушчатое рыжее детство все еще дышало ей в спину, и она нарадоваться не могла на свою нежданную золотую красоту.

Розочка повернулась, посмотрела на себя сбоку, потом изогнулась и вытянула шею, стараясь увидеть себя со спины.

Ей это не удалось, она вздохнула, открыла дверцу шкафа, покопалась в груде небрежно затолканного белья, выудила оттуда модный сжатый купальник, покрутила его в руках. Купальник уже прилично выцвел, и был Розочке маловат. Но другого не было. И Розочка, быстро скинув трусики, натянула купальник на себя и снова посмотрела в зеркало. Купальник закрыл ее бело-розовое великолепие, но Роза решила, что и оставшегося достаточно.

Она подняла с полу лифчик и трусики, сняла с вешалки полотенце и бросила всё это в синюю спортивную сумку.

Кукушка выскочила из своего домика и прокуковала два часа. В два часа их класс договорился собираться на пляже, покупаться, поиграть в волейбол, пошляться по бульвару. Надо было бы поспешить, но спешка была не в характере Розы.

Она прошла в другую комнату, подошла к кухонному столу. На столе, закрытая полотенцем от мух, стояла кастрюля с фасолью. Розочка приподняла крышку кастрюли, увидела фасоль и слегка поморщила лоб, фасоль она не любила, но молодой аппетит требовал своё; достала ложку и задумалась на минуту. Разжигать керосинку, и греть сваренный бабкой обед было некогда, и Розочка стала есть фасоль прямо из кастрюли.

Насытившись, Роза не стала мыть ложку, а тщательно облизала ее, обратно в стол не убрала, оставила на клеенке. Взяла сумку, вышла из дому, прямо на улицу, никаких сеней не было, закрыла ключом дверь, а ключ, предварительно оглянувшись, нет ли кого чужого, сунула под коврик. Она могла вернуться позже бабушки, а ключ у них был один на двоих.

Они так и жили вдвоем, она и бабушка, и своей жизни с родителями Роза не помнила, да и помнить не могла, родители разбежались, когда Розе не было и двух лет.

Аллочка, мать Розы, родила дочку, когда ей самой было чуть больше шестнадцати лет. Розин отец Анзор, темпераментный аджарец, влюбился без памяти в пятнадцатилетнюю Алку. Увидел золотоволосую девушку и потерял голову. Не ел, не пил, и каждую ночь видел во сне эту золотую реку, растекшуюся по белым плечам. Родители не позволяли ему жениться так рано, да еще и на еврейке, поэтому он решился на отчаянный для его восемнадцати лет шаг: просто умыкнул Алку, украл, выражаясь на жаргоне тех лет. Алка тоже влюбилась в Анзора, с которым переглядывалась украдкой, гуляя с подружками по пляжу, и позволила увезти себя в Махинджаури, курортное местечко под Батуми. Дед Анзора имел там свой дом, большой и просторный, и позволил внуку поселиться у себя со своей похищенной женой. Но прожили они недолго. Родители Анзора Аллу так и не приняли, не признали за невестку, несмотря на заступничество деда, и помогала Аллочке в ее раннем материнстве, только ее мать, Зинаида Моисеевна, которая вырастила дочь одна, без мужа, и души не чаяла в ней и внучке.

Зинаида Моисеевна каждый божий день ездила в Махинджаури, нянчила девочку и думала: хорошо, что девочка не в породу отца, черноволосого и смуглого горца, а в их: с белой кожей и рыжими волосами.