Огни невидимых дорог

Она создана для камеры, только не догадывается об этом. Есть люди, которых камера «не любит», заставляет казаться глупее, толще, некрасивее, чем они есть. И таких людей много… Большинство, если уж прямо сказать.

Но Ирина смотрелась и звучала, как… как скрипка Страдивари. Чистые и чуть строгие черты лица, изящная фигурка, нежная улыбка и хорошо поставленный голос. Камера выхватывала самую суть. И никакого грима. Природный яркий румянец словно подсвечивал изнутри её обычно спокойные черты…

Она звучала. Звучала…

Семён не удержался и всё-таки потрогал свитер. Сердито фыркнул и потряс головой. Ну, чисто кабан!..

Ирина, Роман и телевизионщики спустились с холма в поселение и исчезли за поворотом.

– В добрый час, Ирина, – пробормотал Семён им вслед. – В добрый час…

– Вы думаете, у неё получится, Семён?..

Он вздрогнул и обернулся.

Невысокая сероглазая женщина в серебристом кашемировом пальто стояла чуть поодаль. Он не услышал её лёгких шагов.

– Простите, я не хотела напугать вас, – мило улыбнулась она. – Меня зовут Аня. Мы с Ириной дружим много лет.

– Да, я знаю, – улыбнулся он. – Ирина, конечно, много рассказывала о вас…

«И о вашем муже», чуть не слетело у него с языка, но в последний момент он успел его прикусить… Муж этой женщины – какой-то местный олигарх. Так и оконфузиться недолго.

Но она, казалось, отлично всё поняла, потому что в глубине её глаз вспыхнули и тут же погасли весёлые искры.

Умная, с ноткой внезапного раздражения подумал Семён. Элегантная, женственная и очень умная. Такой тип дамочек он хорошо знал и разумно их опасался. Да у него и своя такая есть…

Или уже нет?..

Кто знает, может, Фаина тоже успела найти какого-нибудь «подающего надежды», пока он тут, на Востоке, дурью мается?

Он внутренне подобрался, но на губах заиграла добродушная улыбка.

– Я думаю, у Ирины всё отлично получится. Она очень хорошо держится и смотрится. Уж поверьте бывалому киношнику.

Анна задумчиво смотрела вдаль. Над серыми, с рыжиной, холмами, покрытыми щетиной дубов, лениво ползли тяжёлые облака, то и дело закрывая солнце…

Семён устал улыбаться. Ему хотелось, чтобы она ушла.

Уйти самому?.. Но ведь не просто так к нему подошла эта Серебряная Леди…

Иногда по старой, ещё юношеской привычке он придумывал прозвища всем встречным-поперечным. Будто коллекционировал персонажи для будущего фильма-фентэзи…

– Она очень хрупкая, Семён, – неожиданно произнесла Анна, и руки её спрятались глубоко в карманы пальто. – Её легко ранить.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Его рука машинально потянулась к очкам. Тьфу, зараза!.. Везёт же ему на этаких штучек!

– Почему вы мне это говорите? – он держался спокойно, внутренне борясь с острой неприязнью.

Всего двумя фразами она ударила его точнёхонько в то самое, больное и горячее, где-то под свитером и курткой!.. Сейчас опять потечёт… Вот, ведь!..

Анна молча изучала его, и ему всё больше становилось не по себе.

– Я бы не стала этого говорить, – наконец, ответила она, – но Ирина только недавно пережила… ну, как сказать… – она немного смутилась и зарылась носом в шёлковый шарф. – Несчастную любовь. Вы… пожалуйста, не играйте с ней.

– Я вообще-то завтра улетаю, – холодно ответил Семён, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить. – И даже не знаю, вернусь ли. Мы с Ириной просто старые знакомые. И я не собирался…

– Вот и хорошо, – вдруг перебила она. – Извините, Семён. Я понимаю, что веду себя не слишком… тактично. Но Иру я знаю давно и очень люблю. Она беззащитна, Семён. Совсем беззащитна… – она глубоко вздохнула. – Простите ещё раз, мне пора. До свиданья. И удачи в вашем прекрасном деле. Желаю вам… вернуться.

Она мило улыбнулась, подняв голову – он был намного выше.

– До свидания, – буркнул Семён, всё ещё злясь. – Спасибо.

Анна лёгкими шагами почти сбежала с холма. Лёгкий ветер трепал концы белого с сиреневым узорчатого шарфа.

Ох, и интересные персонажи населяют этот посёлочек!.. Кажется, Ирку здесь нехило охраняют.

Но вообще-то – слава Богу!

Ведь она действительно… действительно…

Тяжёлыми шагами он побрёл обратно в лесок, где они недавно были с Ириной. Вот и поваленный ствол, на котором она сидела.

Семён осторожно опустился. Руки ощутили сырую шершавую прохладу. Приятно пахло влажной землёй, прелой прошлогодней листвой. Тенькали и посвистывали птички, радостно, хлопотливо. По-весеннему…

Он сидел, стараясь не думать ни о чём и ни о ком. Словно он сам – всего лишь старое замшелое дерево, и есть только он, лес вокруг, весенняя сырость, и робкие первые цветочки меж узловатых корней…

Под очками вдруг засвербело, защипало. Он долго тёр их платком, и неожиданно из груди вырвался всхлип.

Целая гамма странных, недопрожитых и недопонятых чувств ударила изнутри, как кулаком, выбила какие-то невидимые, наглухо притёртые пробки. И Семён, не выдержав, разрыдался, уткнувшись в сжатые кулаки…

Он был дома… впервые за много лет. На родине…

Но во Владивостоке он так и не ощутил того, о чём мечтал все эти долгие московские годы. Город сильно изменился со времён его юности. Мама давно перебралась к нему в Москву, отца не стало ещё раньше.

Там, в Москве, ему казалось, что, как только он приедет на Восток – навестит всех старых друзей, но, побывав лишь у троих, Семён ощутил, какая огромная пропасть их разделяет. Ножом по сердцу резало то, что его теперь воспринимали только как знаменитость. Перед ним заискивали, старались всячески угодить. Было противно и неловко…

И даже море, его любимый Тихий океан словно потерял краски. Прежняя манящая даль казалась обыденной и плоской. Солёный ветер не волновал душу, а раздражал промозглой сыростью. Помнится, он сидел на некогда излюбленном пирсе, наблюдал за вечно голодными крикливыми чайками, а в сердце тоскливо билась одна нота: «Всё не то… Всё не так… Зачем я здесь… Зачем всё?..»

И он уже совсем засобирался обратно в Москву, как его настигли журналисты с местного ТВ. Было бы невежливо отказаться от интервью, хотя он постарался отделаться туманными фразами и ничего не значащими обещаниями. Уж в этом он был дока!

Но когда в коридоре телецентра в него врезалась Ирка, его унылая реальность взвилась на дыбы.

В тот же вечер, выйдя на гостиничный балкон, он втянул носом воздух, чётко различил в нём морские ноты… и губы его растянулись в улыбке.

И глазом не успев моргнуть, он обнаружил себя в посёлке со смешным названием «Родняки». Сначала в Иркином вагончике, а потом в бревенчатом домике с очень колючей ёлочкой под окном. Елочка тоже пахла – смолисто и зазывно, словно намекая, что в жизни ещё осталось кое-что интересное!..

И в этом домике ему вдруг стало так хорошо, как не было… сколько?..

Шестнадцать лет?..

И когда он болтал с молодёжью в Доме творчества, делясь мечтами и надеждами, его неожиданно захлестнуло торжество. Мечты вспыхнули и засияли новой и чистой силой, душа расправилась, словно парус красавицы-Паллады под упругим океанским ветром. И Семён будто выпал из тяжкого, мутного сна.

О, да, он прекрасно понимал, что, а вернее, кто был причиной всех этих чудесных превращений!..

Но Семён всегда был тот ещё жук – очень даже правильно Ирка его так называла.

Он умел жить «надвое». Одна его часть, глубинная, тревожная, всё знала и понимала, а вторая жила себе на поверхности, делая вид, что ничегошеньки не знает и не понимает. И он давно привык жить как раз второй, «хитрой» частью.

Так что он вовсю веселился в Родняках, забыв о делах и нерешённых вопросах, радовался, что заново испытывает давно забытые ощущения и днями напролёт гулял и болтал с Ириной. Та, впрочем, была совсем не против. Иногда они никак не могли наговориться, и она, смеясь, с трудом выпихивала его за калитку поместья.

Семён жил, дышал полной грудью, и лишь изредка, очень-очень глубоко, что–то тихо скреблось и кололо его изнутри. Но так незаметно, что он и внимания не обращал.

И только сегодня, увидев хрупкую, словно скомканную фигурку в облаке пушистых волос, он понял, что веселье кончилось. И не только веселье.

Он сам весь кончился…

Не случайно слова «серебряной леди» Анны Филатовой вызвали в нём такую волну бешенства.

Всё правильно. Он заигрался… Как и тогда, шестнадцать лет назад.

Теперь он с убийственной ясностью понимал, почему Ирина никак не могла выйти замуж и найти своё счастье.

Она просто так и не оправилась от удара, который он ей нанёс в ту роковую пасхальную ночь…

«Она очень хрупкая, Семён. Её легко ранить…»

Сегодня в роще с ним случилось страшное «дежавю». И хотя внешняя причина не имела никакого к нему отношения, Семён ясно осознавал, что сама судьба поставила его перед зеркалом давнего предательства.

В груди уже сухо хрипело, но рыдания всё не отпускали его.

Совсем по-другому теперь представлялась ему и собственная жизнь… Острый и беспощадный, столь долго подавляемый внутренний голос вопил ему в уши, что вся его дурацкая, несчастная, монолитно-бронзовая жизнь – расплата за сломанную девушку, за погубленную любовь.

И его собственный сын, его любимый Максик тоже безвинно болел и страдал за отцовское давнее свинство…

Семён ещё долго сидел на бревне, пока сырость и прохлада не пробрали до костей. Он больше не плакал, но всё не мог отдышаться.

Наконец, он тяжело поднялся. Заныли окоченевшие ноги, он пошатнулся и с трудом выпрямился. Всё закачалось перед глазами – и купол небес, полный лохматых облаков, и чёрный росчерк ещё не проснувшихся дубовых крон. И в душе всё муторно раскачивалось, корчилось, тяжко стонало…

Там, в домике на столе лежал билет на московский рейс.

Тот, заигравшийся Семён уже подумывал перерегистрировать его и с недельку ещё повеселиться в забавных Родняках…

Семён нынешний даже вздрогнул от такой мысли.

Он теперь слишком многим был должен…

Он задолжал Ирине, сыну, Дальнему Востоку и даже ребятам из поселения Родняки, восторженно слушавшим его излияния. И самое главное, он слишком многое задолжал собственной душе…

Он вышел из рощи, остановился на холме с видом на Родняки.

Перед ним распахнулась неизвестность.

Но, кто знает, может, и получится смыть хотя бы часть грехов с замученной души?..

Он ещё не осознавал, каким образом это сделает, но одно это осознание принесло ему огромное облегчение. Он ощущал себя выжатым, опустошённым, но вместе с тем…

Живым.

И даже здесь, в холмах под Уссурийском, он уловил солёный привкус океана во влажном весеннем ветре…

ГЛАВА 4

Жарким, словно выцветшим июньским полднем Ирина возвращалась в поместье со съёмок, уставшая, с пересохшим горлом, но довольная собой.

По дороге она вяло отмахивалась от мух и прохожих чудесной шляпкой из итальянской соломки. Прохожим она, правда, устало при этом улыбалась.

– И-ы-ы-ррра!.. – донёсся из зарослей приречного клёна страшный, нечеловеческий рык.

Ирина подпрыгнула, из груди вырвался хриплый вскрик, а шляпа плюхнулась в пыль.

Затрещали кусты, из них, хохоча, вывалилась поселенская ребятня с чем-то вроде самодельного рупора, и шайка с визгом умчалась прочь.

Ира, всё ещё задыхаясь от испуга, сердито погрозилась им вслед. Сердце безудержно колотилось, и она даже притопнула с досады.

Вот сколько раз её подстерегали в этих же самых кустах, а она, как совершенная идиотка, постоянно попадается на один и тот же дешёвый трюк! И каждый раз пугается чуть не до обморока!..

Но уже через несколько секунд счастливая улыбка вернулась на лицо. Ира отряхнула шляпу и продолжила путь.

Во-первых, следующая съёмка теперь состоится не раньше, чем через месяц. Их оператор выходит в отпуск. И хотя Ирина всей душой полюбила роль телеведущей, она всё же забирала слишком много сил. Передышка весьма кстати.

Во-вторых, ей неожиданно позвонил Семён!.. Да-да, тот самый Семён, кинорежиссёр, который два с лишним месяца назад таинственно исчез из поселения Родняки, оставив на её заборе невразумительную записку, что ему, дескать, срочно надо в Москву, потому что у него возникли неотложные дела!.. И что он обязательно выйдет на связь!

Ирина вздохнула, вспомнив, как плохо ей было из-за этой дурацкой бумажки. Как лежала всю ночь без сна, пытаясь сдержать обиду и горечь, и под утро таки разрыдалась…

Нет, она, конечно, не влюбилась, как в глупом школьном прошлом. Ещё чего!..

Но он ворвался в её жизнь так неожиданно и ярко!.. Как раз когда ей было так горько, тяжело и плохо, и весь мир будто ополчился на неё. А его беззвучный смех, их долгие разговоры, искромётные шутки и ощущение постоянной поддержки и заботы согревали её, как пуховым одеялом, из-под которого вовсе не хотелось вылезать.

Но таков уж этот Семён – вполне в его стиле это одеяло сдёрнуть, как раз, когда она уже так угрелась!..

Ж-жучара…

Ирина дошла до калитки, положила руку на горячий от солнышка крашеный столбик. Посмотрела на солнце сквозь дырочки в шляпе, окаймлённые крошечными радугами преломлявшегося света.

Из груди снова вырвался счастливый вздох.

Теперь всё это не имеет никакого значения. Она снова увидит Семёна, потому что он прилетает на следующей неделе!.. Вместе с сынишкой!

Почему-то именно то, что он привезёт сына, казалось ей особенно важным.

И – самое невероятное – он пригласил её на море! НА МОРЕ! Да не просто на море, а на базу отдыха «Изумрудный мыс», на двухнедельный пленэр к известному художнику-маринисту Сергею Листьеву!

Ира рассказывала Семёну про него, без всякой задней мысли, просто разговор у них как-то зашёл о мечтах, и Семён с лёгкостью вытряхнул из неё парочку сокровенных.

Как она ещё про Сашку не проболталась, вот что удивительно!..

Пока Ирина училась в «художке», не пропускала ни единой выставки Листьева. И, уже живя в поместье, старалась узнавать о них заранее и выкраивать время на их посещение.

Она обожала его Море. Она даже не пробовала писать Море, зная, что у неё даже близко не получится писать ТАК. А по-другому не хотела. Листьев был поверенным Моря, и она покорно тонула в его волшебных волнах, тончайших оттенках, уходя с выставок восторженной и одновременно пристыженной…

Остаётся только гадать, как Семён умудрился достать приглашение на пленэр… и столько заплатить. Нет, она, разумеется, отдаст, всё до копеечки, оно того стоит, но как?.. Самые маститые рвались к Листьеву, и не всех он брал. Не иначе, пошло в ход режиссёрское обаяние и слава…

Ирина не удержалась и в восторге перекружилась в изящном па, бросив шляпку прямо на крылечко вагончика.

И шляпка угодила прямо в Аню, сидевшую на верхней ступеньке. Ирина охнула от неожиданности, прижав ладони к щекам.

– Привет, подружка! – Аня подобрала шляпу и закрутила её на пальце. – Чего красотой такой швыряешься?

– Не крути, – сказала Ира, чувствуя, как её радужное настроение быстро улетучивается. – Голова болеть будет.

Последнюю фразу они сказали одновременно. И обе прыснули, не сдержавшись…

– Ну, как съёмки? – спросила Аня, блаженно вытягиваясь на Иркиной кровати. – Очередной шедевр?

– Да ладно, – пробормотала Ира, разводя в графине брикетик замороженной голубики. – Хорошо получилось. Ну, мне кажется…

– Ирка, – Аня приподнялась на подушках. – Давай уже, рассказывай, мне через полчаса надо дома быть. Алинка проснётся без меня, и знаешь, что будет?.. Не тяни!

– Что… рассказывать?..

– Да знаю я всё и про пленэр, и про Семёна!..

– Как… – Ирина застыла с вазочкой печенья в руках. – Откуда…

– От верблюда! – рассердилась Аня, перекатилась на живот и вперила в Ирину пристальный взгляд.

– Ты хоть знаешь, как к Листьеву на пленэр попасть?..

– Знаю… – Ира ощущала себя пирогом на тарелке, который вот-вот разрежут и съедят. – Надо портфолио собирать… представляться, анкету заполнить… Я сама не понимаю, как Семён… – она быстро взглянула на подругу и мгновенно опустила глаза – Я подумала…

– Подумала она, – фыркнула Аня. – Чего ты там подумала! Я составляла твоё портфолио, заполняла анкету, я же общалась с Сергеем Листьевым от твоего имени и вообще намучилась по полной программе.

Рука Ирины дрогнула, и тяжёлый графин стукнул по столу, плеснув на скатерть фиолетовым голубичным морсом. Ирина в изнеможении опустилась на стул.

– Почему… – только и смогла вымолвить она.

– О, Боже!.. – Анна вскочила, схватила тряпку, но морс упрямо не желал оттираться. – Да потому, что твой драгоценный Семён целый месяц меня изводил! Хотел тебе сюрприз сделать. Ты же ему брякнула тогда, ещё весной, про море, листьевский пленэр, как ты вся трепещешь и мечтаешь туда попасть, но ни за что не станешь даже пробовать. А всё почему?..

– Почему?.. – снова чуть слышно пролепетала Ира, ощущая, как щёки наливаются огненным жаром.

– Потому что у тебя нет, и не может быть такого моря. Нет, не так! Такого МО-О-РЯ… – Аня сердито швырнула тряпку в раковину и упёрла руки в бока.

Ира закрыла лицо руками.

– Аня, ну зачем… я же не просила…

– Семён тебе звонил? – не обращая внимания на Иркины страдания, спросила Аня.

– Звонил…

– Когда прилетает?

– Во… в следующий вторник…

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь оранжевую органзу тюля, заливали комнату феерическим пламенем. В его свете Ире всё казалось нереальным, и Аня вдруг представилась ей сказочной птицей-гамаюн. Вот, вот… отрез золотистого шёлка, прекрасное женское лицо, глубокие холодные глаза и распростёртые крылья, каждое пёрышко прорисовать тончайше… А волосы? Волосы лучше как?.. Перья и волосы? Коса тут не подойдёт…

– Ирка! – вознегодовала «птица-гамаюн». – Вернись в реал!

– Так зачем, – упрямо спросила Ира в третий раз. – Зачем ты всё это затеяла?

– Во-первых, это не я, а Семён твой затеял.

– Он не мой, – сухо прошелестела Ира, хватаясь за стакан с морсом.

– Во-вторых, – неумолимо продолжала грозная подруга, – тебе давно пора развеяться и нормально отдохнуть. Ты вся замотанная уже с этими съёмками и со своей тоской по… по Сашке? – В её глазах сверкнули озорные искры.

– При чём тут… – начала было Ира.

– А в третьих, – заметно повысила голос Аня и неожиданно засмеялась, – тебя явно что-то ждёт за этим поворотом!

Тут уж Ирина не выдержала и вскочила.

– Вот только не надо мне говорить, что Семён на меня запал, что он в меня снова безумно влюбился, что мы созданы друг для друга, нарожаем кучу детишек и умрём в один день! – выпалила она на одном дыхании.

Аня пару секунд ошалело хлопала глазами, а потом расхохоталась во весь голос, запрокинув голову.

Ирине страстно захотелось по-настоящему разозлиться, вскипеть, затопать ногами, поссориться вдрызг и выгнать вредную подруженьку вон, но у неё, как всегда, ничего не вышло.

Вместо этого она налила себе ещё морса, побуравила подругу свирепым взором, чем развеселила ту окончательно, а потом не выдержала и тихонько прыснула. А потом чуть громче. И вскоре они обе уже валялись на кровати, дрыгая ногами и держась за животы…

– Аня, – сказала Ира, когда последние приступы хохота отпустили их, и они молча разглядывали свои тусклые отражения в гладком потолке, – он ведь меня бросил. Ну, ты помнишь. И знаешь… я ведь не забыла. Я помню всё, как вчера. Все думают, я вся такая добрая – хорошая, а я… Я помню. Боль помню, и обиду, и унижение, – из её груди вырвался не то вздох, не то всхлип.

Аня наблюдала за лицом подруги, по которому будто пробегали тёмные тени. И, поразмыслив, она поняла, что они все действительно не знали настоящую Иру.

Никогда раньше она не рассказывала о Семёне, и Анна была уверена, что и не рассказала бы. Просто судьба так распорядилась.

Судьба… Иногда ничем другим нельзя объяснить удивительно глубокую взаимосвязь событий, что с первого взгляда кажутся банальными случайностями… Недаром в религии его величество Случай именуют Провидением. Это Видение свыше, Видение наперёд…

– Значит, ты так и не простила его? – тихо спросила Аня, вынырнув из размышлений.

Ира подняла на неё спокойные и странно пустые глаза.

Порыв ветра снова распушил оранжевую занавесь, защелкали кольца на карнизе. Словно предостерегающе…

– Что ты, конечно, простила. – Она зябко повела плечами. – Давно простила, хотя поначалу казалось, Анька, что не смогу. Хотя, ну кто виноват-то, спрашивается?.. Я же сама виновата, я что, не знала, с кем связалась?.. И, на самом деле он просто сделал свой выбор… таким, правда, грубым, нечестным способом, но… – она покачала головой и потеребила кудряшку около виска. – И снова полюбить его… Даже подумать смешно! Да и он сам с такими кралями водится, не мне чета!.. Но с ним реально весело! С ним… как-то обо всём забываешь разом. И про Сашку, и про себя…

Анна внимательно всматривалась в подругу.

Семён произвёл на неё неоднозначное впечатление.

Как он тогда разозлился, на холме! Она физически ощутила, как ударила волна его тугой горячей ярости. Ещё чуть – чуть, и он бы нахамил ей, как пить дать!..

И в то же время его глаза светились печальной нежностью, когда он смотрел Ирине вслед.

И в них сияло неподдельное вдохновение, когда он делился с молодёжью мечтами.

Он искренне и заразительно смеялся, с удовольствием катал на могучей шее поселенскую мелкоту. Охотно общался со взрослыми, иногда вызывался чем-то помочь.

Он заботился об Ирке, как большая гиперответственная клуша. Сердито зыркал на тех, кто просто пытался с ней перекинуться словечком. Смешил её, развлекал, куда – то возил, заваливал её тоннами фруктов и каких-то приятных мелочей…

Один раз она случайно увидела, как он сидит рядом с небольшой пушистой ёлочкой возле своего домика и разговаривает с деревцем, гладя колючие веточки. Аня осторожно отошла, чтобы не смущать его.

Он всё же нравился ей, несмотря на Иркину историю. В нём было гораздо больше, чем он выставлял напоказ. И, опять же, его фильмы…

В «Гордости Отечества» была неоднозначность и острая, режущая глубина.

Главный герой Анатолий Воев проходил через страсть, гнев и гордыню, искушения деньгами, красавицами и должностями, запятнал себя кровью, взлетал и падал… Но не костенел. Он продолжал мыслить, душа его стремилась освободиться, найти себя в любви к женщине, дому, друзьям, Родине. И осознания его выливались в отчаянные поступки, что приносили ему и его близким страшную боль.

В конце концов он не выдержал, ощущение безысходности, предстоящей неминуемой гибели монархии, страны, которой служил и которую до боли любил, заставило его приставить дуло к виску.

И залы кинотеатров рыдали, провожая титры стоя…

Мог пустой и тщеславный человек снять такой фильм?. .

В зелёной юности, размышляла Анна, все совершают глупости и выкидывают фортели. На то она и юность. Уж чего она сама навытворяла…

И потому она могла понять, перед каким выбором стоял тогда умный, яркий, амбициозный парень: с одной стороны – заветная мечта, блестящая карьера, с другой – любимая девушка со странными представлениями о жизни…

И уж совершенно точно Семён ничего не забыл, за это она готова была поручиться. К Ирине он испытывал несомненное и глубокое чувство вины, смешанной с нежностью…

И то, что он неожиданно исчез тогда, после памятного разговора на холме, говорило только об одном.

У этого человека было сердце и совесть. И всё это адски болело, несмотря на все эти годы.

Но Аня не высказала подруге своих соображений. Слишком хорошо она её знала.

Ирке такое говорить – значит, создать у неё не меньшее чувство вины, чем у Семёна. Ведь она немедленно кинется его спасать, такого наворотит, что мама не горюй!..

Вот уж чего этому здоровенному мужику не нужно, так это, чтобы его жалели!..

Так что пусть едут на море и развлекаются.

Авось, и разберутся… По крайней мере, поговорят о прошлом, и выпадет, наконец, старая заноза из Иркиного сердца. Уж слишком глубоко она засела…

А там… кто знает?

… Волна с шипением набежала на песок, схлынула, и серая песчаная масса с жадностью всосала едва родившиеся лужицы.

Ирину это всегда завораживало. Она теряла счёт времени и ощущение реальности, сидя на пасмурном пляже. Ей всегда больше нравилось бывать на море в облачную погоду. Солнце и жара раздражали её, зато облака приглушали невыносимый блеск волн, смягчали зной, море дышало нежной свежестью.

Вот и сегодня небо затянулось пеленой серебристых облаков, изредка прыская мелкой, почти невидимой моросью.

Иру дождик не смущал, она просто прятала полотенце под шезлонг и накидывала поверх купальника жемчужно-ажурный кардиган из мягкого индийского хлопка. А купаться в дождь было даже приятнее, вода казалась теплее, чем воздух.

Она приехала на базу отдыха «Изумрудный Мыс» за четыре дня до начала пленэра и приезда Семёна. Чтобы настроиться на новый лад, унять бушующие эмоции, сродниться со стихией.