Билет до конечной. Поезд в Собибор

— Живи пока, — и уже уходя, через плечо: — Но очередь твоя не пропала. Очередь твоя за мной.

Печерский находит меня в тени будки сам. Подходит, встаёт рядом, не глядя, мы оба смотрим на состав, на людей, на костерок, который кто-то уже развёл у штабеля шпал вопреки всякой маскировке, но гасить его ни у него, ни у меня не поднимается рука.

— Спрашивать, кто ты, надо полагать, без толку, — говорит он.

— Пока — да, — соглашаюсь я. — Ни к чему вообще. Мундир я не сниму, так надо. Приставь ко мне двоих своих.

Он кивает, не соглашаясь, а пока откладывая, я вижу разницу, данный вопрос у него никуда не денется, он просто убран в вещмешок до лучших времён. Некоторое время стоим молча. У костерка кто-то из освобождённых заводит вполголоса песню — не нашу и не здешнюю, старую, тягучую. Но её тут же, на втором такте, гасят соседи, тихо ты, лес кругом. Печерский слушает оборванный такт с таким лицом, что я решаюсь на вопрос сам:

— Твои — из какого лагеря?

— Минск, лесной лагерь, — отвечает он ровно. — Кадровые, почти все с сорок первого в плену.

— Возили нас, — он усмехается без веселья, — как особо ценный груз, отдельный вагон, пересчёт дважды в день. Немцы народ хозяйственный, зря ничего не возят. Мы всю дорогу гадали, на какую работу. Теперь понимаю, что работа предполагалась короткая.

— А остальной эшелон?

— Гражданские. Минское гетто, кого ещё не… — он не договаривает, и не надо. — Старики, женщины, дети. Мы их через стенку слышали двое суток.

— Знаешь, что самое тяжёлое в плену, командир? Не голод. Слышать через стенку детей и сидеть смирно, — он поворачивается. — Поэтому не спрашивай, почему я тебе поверил за семь секунд. Я не тебе поверил, я поверил, что хуже, чем по имеющему для нас всех расписанию, уже не будет.

— Хорошо, что поверил. Пока эти люди спасены. Сейчас бы уже задыхались в газовой камере, — благодарю его я.

— Тогда говорим по делу, — он поворачивается, я вижу, что решение у него уже готово, он пришёл не советоваться, а распределять работу. — Здесь почти две тысячи людей. Треть никуда не дойдёт и до утра, потому что старики, дети и больные. Идти им некуда, есть просто нечего, оружия — всего двадцать стволов с ограниченным боекомплектом. Правда, есть пулемет и к нему шесть сотен патронов. К рассвету нас хватятся из лагеря, к полудню здесь будет всё, что у них есть в округе. Ты знаешь местность, ты знал мою фамилию, ты знал про пулемёт.

Я киваю головой, что все знал.

— Значит, знаешь, что делать дальше. Говори.

И я говорю, потому что знаю. Полтора часа назад, в купе, листая бумаги Ниманна, я нашёл среди накладных документ, от которого у меня, старого архивного грызуна, дрогнуло сердце. Требование на довольствие, станция снабжения, шесть километров по этой самой ветке. Там есть склад. Продовольствие, вещевое имущество, аптечный пункт, гарнизон — два десятка тыловиков при одном обер-фельдфебеле.

— В шести километрах отсюда — немецкий склад, — говорю я. — Хлеб, консервы, шинели, медикаменты. Охрана — двадцать человек писарской команды. К рассвету он должен быть наш, брать его будем красиво. Я подъеду туда с эшелоном и приму объект под карантин, а ты войдёшь с тыла и объяснишь гарнизону новую санитарную обстановку.

Печерский смотрит на меня долго. Потом впервые за эту ночь у него шевелится угол рта. Не улыбка ещё, но уже черновик улыбки.

— Из чего выбирать, — говорит он. — Теперь есть из чего. Хотя бы накормим всех еще один раз досыта. И на двадцать фашистов станет меньше.

— На двадцать уже стало меньше, пусть не все они были немцами, — напоминаю ему я.

— У нас трое пленных. Что с ними делать? — еще вопрос, который меня немного удивляет.

— Прощать нельзя, перевоспитывать нет смысла, отпускать тоже. Если украинцы, которые «травники», тех повесить. Лучше бы на длинной веревке, но времени нет. Если нет — просто на колени и пулю в затылок, — подумав, отвечаю я. — И всем на грудь бумагу, что исполняли преступные приказы нацистских преступников.

— Хорошо, так будет правильно, — соглашается Печерский. — Только бумаги нет.

— У меня есть. Я напишу и повешу, — обещаю ему.

И уходит распоряжаться, а я смотрю ему в спину, впервые понимаю по-настоящему, что я наделал этой ночью. В моей истории этот человек за три недели поднял восстание в аду с шестью сотнями измученных людей, изнутри проволоки, без единого шанса. Я украл у него те три недели. Взамен я, сам того не планируя, выдал ему задачу, за которую не взялся бы ни один штаб. Провести две тысячи гражданских, стариков, женщин, детей, больных через оккупированную страну, через облавы, через наступающую зиму, провести туда, где их примут и спрячут.

Восстание пока длится всего один час. Это спасение будет длиться месяцы. Историки, если доживём, пусть сами решают, какой из двух подвигов больше. Я для себя уже решил.

За спиной у нас, у всего состава, кто-то из бывших пленных вслух пересчитывает трофейное оружие. Но тут второй человек во мне, который не отдыхает никогда, дёргает меня за рукав и заставляет проделать собственную арифметику. По ведомости при эшелоне двадцать один. Считаю, как учили, по местам, у вагона легли трое, ефрейтор и двое вахманов, расчёт у пулемёта — двое, у паровоза — двое; на переезде — двое, ещё четверо из хвостового оцепления, выбежавшие на выстрелы прямо под собственный трофейный пулемёт. Тринадцать убитых. Сдались трое, двое молодых с котелками у будки и один с переезда, бросивший карабин раньше, чем его о том попросили. Четверо ушли в лес на восток — их видели. Тринадцать, трое, четверо, всего двадцать. Машинист с кочегаром не в счёт.

Двадцать один по ведомости, но всего двадцать по счёту.

Ищу глазами по насыпи, по теням, по вагонным чёрным проёмам и не нахожу того, кого недосчитался первым, ещё до всякой арифметики, просто по холоду между лопаток.

Среди убитых нет Грота. И в лес на восток уходили четверо, а он нырял под вагон на запад.

Если на запад — тогда это к лагерю.

Глава 3

К четырём утра разъезд перестаёт быть полем боя и становится просто огромным табором.

Костерки всё-таки горят, три штуки малым огнём, в ямах по всем правилам, кто-то из бывших пленных поставил подобное дело грамотно. Над ними греют воду и что-то заваривают, у будки перевязывают раненых при двух уцелевших фонарях, еще по всей длине состава идёт негромкая, ровная человеческая работа. Поровну делят хлеб из конвойного запаса, ищут своих по вагонам, называют фамилии в темноту, темнота иногда отвечает. Холод к утру набирает силу, от людей идёт пар, именно такой пар самое первое, что у них появилось общего со свободой, дыхание, которое теперь видно.

Военный совет мы держим у паровоза, только держим его больше на слух. Потому что свет фонаря не слишком яркий — я, Печерский, Зорин и карта из планшета Ниманна, разложенная на горячем железе будки машиниста.

— Станция снабжения, шесть километров дальше по этой же ветке, — веду я пальцем по карте. — Совсем тыловой объект, там есть пакгаузы с продовольствием, две штуки, рампа, аптечный пункт, вещевой склад. По требованию на довольствие, которое я нашёл в бумагах, гарнизон двадцать два человека писарско-караульной команды при одном обер-фельдфебеле. Пулемётов по ведомости нет, собак есть две штуки. Есть телефон, вот данный телефон нам нужен живым и невредимым, но еще никому не позвонившим о захвате склада. Это единственная причина, почему мы не можем просто подойти и попросить. Поэтому придется маскироваться по-прежнему под настоящих нацистов.

— А как можем? — спрашивает Печерский.

— Можем красиво, — я разглаживаю карту ладонью. — Туда сейчас подойдёт эшелон под парами, из эшелона выйдет заместитель коменданта Собибора и объявит объект под тифозным карантином. Пока гарнизон будет переваривать настолько большую радость, ваши люди войдут с тыла, через лес, снимут караулку. Стрелять, только если совсем никак, потому что выстрел утром в лесу слышно за пять километров. А у нас на западе недобитый обершарфюрер идёт пешком в сторону лагеря и очень хочет успеть первым.

— Дойдёт часа за два, — прикидывает Зорин. — Лесом, ночью, без дороги — может все же за три доберется. Он с полуночи бежит. Но может все же серьезно заплутать.

— Вот именно. Поэтому грузимся и едем сейчас, пока их не предупредили.

Зорин смотрит на карту, потом на меня, сейчас я уже узнаю его выражение на лице, он старательно ищет, где я вру. Но не находит и от этого начинает мне ещё меньше доверять.

«Правильный мужик, такого бы мне в отдел лет тридцать назад, цены бы не было нам обоим. Но и сейчас здорово пригодится, хоть ни в какую не доверяет мне».

Собираемся быстро, в наших сборах я впервые вижу, из чего сделаны люди, с которыми мне предстоит воевать. Трофейную форму вахманов, десять комплектов, снятых с убитых и уже казненных, Печерский раздаёт без напоминания с моей стороны. Уже сам понял, что к складу эшелон должен подойти похожим на охраняемый эшелон. Надевают её его бойцы молча. Один парень, молодой, кудрявый, держит чёрный китель на вытянутых руках, его ощутимо ведёт. Но сосед постарше забирает у него китель, выворачивает, показывает.

— Смотри, дырка от твоей же пули, штопать придется тоже тебе.

Смеются оба. Смех короткий, злой и вот теперь китель надет.

У паровоза тем временем происходит смена власти. Машиниста-поляка с кочегаром мы отпускаем в лес, лишние свидетели нам не нужны, а расстреливать совсем подневольных гражданских я не дам.

«Правда, у них жизнь теперь висит на очень тонком поводке, как их самих приговорят нацисты просто за то, что они выжили. Если сдались здесь и больше нигде на мятежников не работали, то еще могут выжить. Люди с железной дороги нужны нацистам, особенно если они много месяцев управляли подобным эшелоном и ничего не имели против. Если перегонят состав к складу, наверняка, тогда сами пойдут в лагерь или на виселицу за сотрудничество с врагами рейха», — так мне сейчас кажется.

«Мы теперь — мятежники, если именно для нацистского государства и его порядка обозначение! — усмехаюсь я. — Подняли мятеж на территории Третьего Тысячелетнего Рейха, как она сейчас считается, против законной власти! Осталось Тысячелетнему Рейху меньше двух лет гнить и разлагаться, но нацистская машина не хочет ничего подобного знать».

Печерский тут со мной без слов заодно, но паровоз без бригады мёртв. Я уже прикидываю, кого учить держать пар, когда из освобождённых выходит мужик лет под пятьдесят, кряжистый, с руками в несмываемой угольной синеве. Обходит машину кругом, трогает дышло, заглядывает в будку, потом произносит с интонацией врача у постели запущенного больного:

— Довели машину, ироды. Сироту довели.

Фамилия его Савельев, тридцать лет на магистрали, депо Гомель. В плен попал под Оршей с санитарной летучкой, которую вёл под бомбами, пока было куда вести. Про свое прошлое он рассказывает не мне и не сейчас, все такое я узнаю уже позже. По небольшому кусочку, как узнаётся у подобных людей всё личное. Сейчас он делает то, что делает мастер, попавший к запущенной машине, осматривает ее, щупает, слушает, залезает под брюхо с лампой.

Потом выбирается чернее прежнего и оглашает диагноз с интонацией врачебного консилиума:

— Буксы греты, магистраль травит, зольник забит. А в остальном, командир, машина честная, довезёт, куда скажешь, если с ней по-человечески!

Через десять минут он уже гоняет двух добровольцев на работе с углём, разговаривает с инжектором на «ты» и на меня смотрит без всякого страха. Не потому, что храбрый, а потому, что человеку у топки просто не до формы собеседника.

«У топки все равны, такое знание, — подозреваю я про него, — самое главное, что Савельев вынес из тридцати лет на магистрали и двух лет плена. Поэтому беру его на заметку, второй человек во мне, который никогда не спит, уже завёл на Савельева карточку.

Почти две тысячи человек в вагоны не возвращаются, потому что отправить их обратно в нутро подобных вагонов нет сил ни у кого. Печерский выводит их пешим порядком, лесной дорогой вдоль ветки. Шесть километров для здоровых час с небольшим хода, для этой колонны два-два с половиной, поэтому склад к их приходу должен стоять открытым.

Смотреть, как строится подобная колонна — отдельная наука. Печерский не командует, он только расставляет крепких по краям, слабых в середину, раненых на две подводы, найденные при разъезде. Детей отправляет к женщинам, но не к своим матерям, а вперемешку, чтобы у каждой женщины был чужой ребёнок и каждая шла как чья-то мать.

«Я бы до такого не додумался. Я умею прятать двоих, троих, умею вести одного через три границы, а он умеет вести две тысячи. И делает это так, как Савельев трогает паровоз, руками, которые знают», — понимаю я.

Смотрю на формирующуюся постепенно колонну и думаю о вещи, которую никогда не скажу ему вслух.

«Армии отступают с меньшим порядком», — признаю самому себе.

Через много лет, в другой моей жизни, я читал про исходы и марши всё, что написано. Но не помню ни одного случая, чтобы один человек без штаба, без какого-то тыла и без правильной карты уводил от скорой смерти две тысячи чужих людей.

«Теперь буду всегда помнить», — говорю сам себе.

С нашим эшелоном едут сорок бойцов в двух вагонах, больше вагонов не нужно. Просто рабочая команда при санитарном транспорте, если смотреть с рампы. И пока те же двадцать стволов, если смотреть изнутри вагонов.

Я уже запихал двоим повешенным и одному расстрелянному вахманам листы белой бумаги за грудь. Которые на правильном немецком гласят, что здесь казнены бандиты, выполнявшие приказы временной преступной власти.

«Так будет с каждым нацистом и их пособниками! — успел еще добавить внизу и усмехнулся. — Пусть почитают про себя настоящую правду, когда их все-таки найдут и опознают. Ведь ни формы, ни оружия у них больше нет. А то все всегда жалобно твердят, что только выполняли приказ. Вот и ответили за чужие приказы своими жизнями».

Как вешали «травников» я не видел, а вот одинокий выстрел запомнил, сделали люди Печерского всю процедуру именно по моим словам.

«Хорошо, что к подобным предложениям внимательно прислушиваются. Казнить — не миловать!» — хорошо понятно мне.

Перед отправлением я делаю ещё одну вещь, о которой не говорю никому. Захожу обратно в служебное купе, сажусь к столику и пишу почерком Ниманна, с правильным наклоном, с завитком в заглавных, короткий рапорт на бланке.

«Транспорт остановлен на разъезде по подозрению на сыпной тиф. Вагон номер четыре изолирован. Санитарная обработка начата, связь с разъездом нарушена обрывом линии».

Дата, подпись. Рапорт этот может никогда никому не понадобится. Но может купит нам лишний час — ведь правильно составленная бумага в стране нацистов работает дольше и серьезнее любого пороха.

Эшелон трогается. За окном купе плывёт рассветный лес, серый, в клочьях тумана по низинам, на подножках вагонов стоят люди в чёрной чужой форме с русскими лицами.

Смотрю на них и думаю:

«Где-то на этой картинке заканчивается спасательная операция и начинается что-то совсем другое, чему я пока даже не придумал названия».

Шесть километров, всего двадцать минут малым ходом, каждая из этих минут длится по-своему. На третьем километре полотно пересекает грунтовка, у переезда уже стоит подвода, при ней крестьянин в бараньей шапке, мальчишка при нём, воз хвороста. Они провожают наш куцый состав глазами, видят — эсэсовский офицер в окне, чёрная форма на подножках, тогда крестьянин медленно, не отводя взгляда, снимает шапку.

«Не нам кланяется, — понимаю я. — Поезду с людьми. Здешние люди знают, какие поезда ходят по этой ветке и куда, поэтому кланяются им, как кланяются похоронам. Мальчишка шапку не снимает, смотрит волчонком, этот запомнит».

«Пусть запомнит, сегодняшний день здешним мальчишкам ещё рассказывать внукам. Хорошо бы к тому времени в рассказе появился хороший конец, которого пока нет», — решаю я.

На пятом километре Зорин, стоящий у окна напротив, произносит первую за утро фразу не по делу:

— Странная штука, командир. Еду брать немецкий склад с настоящим эсэсовцем во главе и волнуюсь меньше, чем перед школьной инспекцией. К чему бы это?

— К тому, что инспекцию ты обмануть не мог, — говорю я. — А здесь вполне можешь, особенно со мной во главе.

Он думает, потом кивает, заносит себе что-то в книгу, но короткое, только в одну строку, я не спрашиваю, что именно.

Станция снабжения выглядит именно так, как выглядит всякий тыл всякой армии мира. Два длинных пакгауза с рампой, водокачка, барак казармы, домик канцелярии под черепицей, поленница дров, уложенная с такой любовью, с какой здесь не уложено больше ничего. И часовой у шлагбаума, который при виде подходящего эшелона сначала долго смотрит, потом долго думает и только потом начинает будить разводящего.

Война отсюда еще далеко. Война отсюда — накладные, ревизии и страх перед комиссией. Комиссия к ним и приехала.

Часовой у шлагбаума разглядывает подходящий состав долго и по частям. Сначала паровоз, потом мою фуражку в окне, потом чёрные фигуры на подножках. Тогда на его лице, довольно юном и простодушном, как страница устава, сменяются по очереди скука, недоумение, пока, наконец, не проявляется служебное рвение. Которое включается у таких молодых парней с опозданием, зато на полную громкость. Он кричит в сторону казармы «Вахе!» петушиным от старания голосом, роняет и подхватывает винтовку, потом тянет шлагбаум наверх так, что перекладина дрожит.

Война отсюда действительно пока далеко, такое очень хорошо видно.

Схожу на рампу первым, фуражка по глазам, портфель в руке, за спиной двое «вахманов»: Зорин и ещё один из кадровых с лицом человека, которому всё равно, кого изображать. Обер-фельдфебель выкатывается из канцелярии на ходу застёгиваясь, лет пятидесяти, поперёк себя шире, с водянистыми глазами хронического учётчика. Зато докладывает так старательно, что у него запотевает лоб.

Я даю ему договорить. Потом произношу слово «Fleckfieber», дальше можно почти не работать.

Сыпной тиф в шести километрах, транспорт остановлен, объект переводится в карантинную зону, приказом коменданта зондеркоманды здесь развёртывается санитарный пункт обработки. Личному составу — сдать оружие в караулку и не покидать казарму до окончания дезинфекции.

— Вошь, обер-фельдфебель, не разбирает званий, а у меня нет людей возить ваших писарей в тифозный барак. Рабочая команда при транспорте проверена и обработана. Вопросы?

Вопрос у него один, но он делает ему честь, именно как учётчику:

— Герр унтерштурмфюрер, выдача имущества со склада… мне необходимо основание. Форма отчётности…

«Святой человек, — усмехаюсь я про себя. — На таких мир держится».

Вокруг него рушится мир, из вагонов выгружаются сорок человек с нехорошими глазами, а он стоит на рампе и держит оборону единственной крепости, которая у него есть, отчётности по документам. Открываю портфель, достаю бланк с орлом и пишу, не сходя с места, положив бумагу на портфель:

«Изъятие продовольственного, вещевого и медицинского имущества для нужд санитарной обработки транспорта — согласно карантинной инструкции. Унтерштурмфюрер Ниманн».

Внизу число и аккуратная подпись с завитком.

Здесь расписка за весь склад. Первый документ в биографии Иоганна Ниманна, под которым я готов подписаться даже своим именем. Караулку тем временем берут так тихо, что я узнаю об этом только по факту. Зорин просто выходит из-за угла канцелярии и показывает мне издали раскрытую ладонь.

«Пять пальцев, всё готово. Ни одного выстрела».

Подробности он докладывает потом, скупо и с учительской точностью, из подробностей складывается картина, за которую я готов простить этому складу его существование. Караул из шести человек взят в момент пересменки, когда четверо пили эрзац в караулке, а двое передавали друг другу пост и жаловались на холод. Часовой у пирамиды с винтовками сдался сам, попросив только, чтобы его связали убедительно, именно на совесть.

«Явно человек думает о будущем и о том, что он скажет комиссии по расследованию. Только ведь ничего не скажет, — заранее понимаю я. — Не то здесь сейчас время и место, не те у меня подчиненные, чтобы даже пленных фашистов в живых оставлять».

Зорин связал на совесть часового и я, все же не удержавшись, поставил ему в подобном ремесле свою оценку: «удовлетворительно, вязали и лучше».

Единственное происшествие случилось, когда молодой писарь у окна канцелярии понял, что творится что-то не то. Этот потянулся не к винтовке даже, а к телефону, к рычагу тревоги, здесь полторы секунды, по докладу Зорина, решали всё. Телефон у писаря Зорин отобрал вместе с частью здоровья, но без большой крови.

Потом, уже связанного, зачем-то спросил по-немецки:

— Домой писал вчера-сегодня?

Писарь ошалело кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал Зорин уже мне по-русски. — Значит, письмо дойдёт раньше похоронки.

И посмотрел с явным интересом, как сейчас я отреагирую на будущую смерть телефониста и всей охраны склада. Только я никак не отреагировал, потому что «на войне, как на войне».

«Каждый убитый немец и вахман приближают нашу победу. Счет пока спасенных вырос сразу в огромную цифру, а вот счет убитых взамен врагов растет довольно медленно. Но оставлять за собой живых врагов мы себе позволить не можем. Думаю, мои и Печерского люди даже не сомневаются, какая участь ждет пока пленников. Если мы не слишком долго протянем, все равно нужно, чтобы за каждого своего мы прибрали несколько фашистов и коллаборантов. Тогда и помирать как-то веселее», — все заранее понимаю я.

Гарнизон склада сидит в казарме без оружия, смотрит в окна и, кажется, до конца не понимает, произошло с ними что-то страшное или все же пронесло. Люди Печерского стоят теперь уже все с оружием вокруг казармы, занимают наблюдательные посты на вышках и чердаке казармы. Там у нас приготовлен пулемет, если вдруг откуда-то так быстро появятся каратели.

К восьми утра из казармы через связного-писаря поступает нижайшая просьба разрешить завтрак по распорядку, полевая кухня во дворе, повар готов. Сразу разрешаю, но приказываю готовить на столько людей, сколько есть у него места в котле и посуды.

— Пусть поедят в последний раз! — подтверждает мой приказ Зорин, стоящий рядом. — Здесь на всех хватит!

Через час по двору плывёт потрясающий запах настоящего горохового супа, во дворе возникает картина, которую не придумал бы ни один сочинитель. Немецкий повар в белом колпаке, под присмотром двух бывших пленных с карабинами, разливает суп сначала в котелки охране склада, выбегающей по одному из ворот казармы.

Потом, по моему распоряжению и к полному параличу его арийской картины мира уже всем, кто подходит с посудой. Подходят робко, потом смелее, потом очередь. Повар черпает и не смотрит никому в глаза, ему, судя по окаменевшему лицу, проще было бы застрелиться, но черпак у него тяжёлый, рука хорошо занята, а оружие теперь в чужих руках.

Пронесло их или нет — гарнизон так и не решил. Пока пронесло, дальше видно будет, надеются они, судя по напряженным лицам.

Телефон в канцелярии я забираю себе. Сажусь за стол обер-фельдфебеля, между чернильницей и фотографией фюрера, которую разбиваю одним ударом кинжала. Кладу трубку поудобнее и жду звонка, который обязательно будет.

Где-то в восьми километрах отсюда стоит голодный до чужих жизней лагерь, который ещё с утра захочет узнать, куда делись его законные две тысячи человек.

Пока наша колонна в пути, мы успеваем сделать ещё одно дело, о важности которого я пока догадываюсь только чутьём. У эшелона идёт разбор новых трофеев, оружие в одно место, выдается под счёт, форма и снаряжение убитых конвойных — в другое. Печерский перед выходом распорядился коротко:

— Форму не жечь, всё чистить, всё беречь.

А я поймал тогда его взгляд и понял, что мы подумали об одном. Чёрное сукно формы вахманов — наши будущие пропуска. Это будущие посты, будущие проверки, будущие чужие ворота, которые открываются перед этим сукном сами. Двое немолодых освобожденных, явно из портных, уже сидят на ящиках у пакгауза и споро, привычно работают иглами и руками. Тут же выводят пятна, штопают дыры от пуль, и то, как буднично они подобное делают, говорит о них больше любых биографий.

«Этим рукам приходилось чинить и не такое», — вижу я.

А потом подходит основная колонна, я быстро выхожу на рампу следом за Зориным, чтобы посмотреть, ради чего всё случилось сегодня ночью.

Она вливается в ворота склада долго, половину часа, смотреть на подобное трудно, но обязательно нужно.

Серая, шаркающая, перевязанная река людей, подводы с ранеными, дети на руках. Но по мере того, как головные видят распахнутые пакгаузы, по реке от головы к хвосту идёт волна, не крик, не радость даже, а просто выдох.

Общий, длинный, две тысячи лёгких разом. Я слышал за две жизни много звуков. Этот беру с собой навсегда.