Марфа, тыквенная ведьма

– Бежать тебе надо, Марфушка, – зашептала нянюшка и руки мои в свои взяла. – Прямо сейчас бежать. Я как из дома выскользнула, Жуковна на дядьку визгом визжала: не хочу, мол, бесприданницу в невестки! А он ей: дура, какая бесприданница, тебе что, память отшибло? Это мы тут живем, пока она не женилась и муж ее все добро по закону не получил. Женим Богшу на ней, так всё богатство Ерофеево по закону наше будет, и никакой воевода не страшен!

– Так это же к воеводе надо бежать! – вскочила я. – Всё ему как есть рассказать!

Чмокнула нянюшку в щёку, платок поправила, старенькую телогрею на плечи набросила, в чоботы уже разваливающиеся вскочила, и бегом за ворота. Да только выскочила на улицу торговую, подмороженную, солнцем залитую студеным, как увидала далеко, в конце её дядьку Ермолая. Шёл он быстро, пузом вперёд, шуба нараспашку, а за ним двое подручных его, Сыч и Ширяй, каждый поперёк себя шире. И Богша сзади. Противный, смазливый, фу!

Попятилась я, во двор шмыгнула и заметалась. Куда бечь? В лес? Так там зима скоро, и волки. К купцам знакомым? Так ни одного сейчас на дворе. Не к варяхам же наниматься – знаю я, кем они меня наймут! Дядьку Горомысла звать? Так его тогда со двора выгонят и повариху с ним, а у них детки малые. Вещи собирать? Да когда же!

И тут взгляд мой на окна второго этажа упал.

Я сначала в комнату свою залетела, нянюшку обняла, крикнула «Я в Датляндию сбегаю», схватила свой гребешок, платок да иголку волшебные и побежала дальше. Взлетела я по лестнице к комнатам для постояльцев, дверь распахнула, а колдун уже на пороге стоит, в плаще дорожном и шляпе широкой, мешок с тыквой через плечо.

– Стой, герр колдун! – говорю, запыхавшись, по-датляндски. – Как звать-то тебя?

– Дитрих, – ответил он удивлённо, – Дитрих Готтхардсон.

– Митрий Готтхардович, – выдохнула я, – возьми меня приказчицей! Помощницей по-вашему! Я тебе все твои тыквы продам, обещаю! Только забери меня отсюда!

Он усмехнулся, очки свои круглые поправил.

– Ты, фрекен, – говорит, – девица смекалистая, однако как ты продашь, если и купцы не берутся?

А я будто уже голос дядюшки с улицы слышу. Или кажется мне?

– Это не купцы, – ответила я презрительно, – купчишки. Им такое золото в руки шло, а они побоялись, эх! Я дочь купеческая, дочь Ерофея Афанасьевича, первейший купец новоградский был мой батюшка! Да я его науку знаешь, как усвоила! Бери меня, не пожалеешь!

Точно дядюшкин голос за окном уже…

Колдун прислушался, на меня посмотрел. Не дурак, ой не дурак – видно, как у него в голове мысли завертелись.

– Хорошо, – сказал он. – Только договор подпишем. Какие твои условия, фрекен? От меня только требование продать все до следующего Самайна. Или не продать, но в дело пустить, чтобы не испортились.

И тут перед ним перо появилось и лист бумаги в воздухе завис.

Тут уж я выпрямилась: торг он и в пожаре торг.

– Жалованье, – говорю торопливо, – две серебряных в месяц.

– Хорошо, – кивнул он.

Перо начало записывать быстро-быстро.

– Харчи и одежда твои, герр колдун. Чтобы торговать, мне надо сытой и одетой быть!

– Разумеется, – согласился колдун. Перо все писало.

– И, – я осмелела, – доля с прибыли! Десятая… нет, седьмая!

И зажмурилась, потому что сейчас как откажется он, но кто ж купеческой душе торговаться запретит?

– Пятая, – предложил он.

Я рот открыла. И захлопнула быстро – потому что голос дядюшки уже из корчмы раздавался, а ему отвечал дядька Горомысл, мол не знаю, где Марфуша, тут была да там бегала…

– Ты что ж творишь, Митрий Готтхардович? – прошипела я в ужасе. – Кто ж так торгуется? Я тебе седьмую, а ты мне пятую? Ты так по миру пойдёшь! Седьмая, и не спорь, а то я тебя уважать перестану.

– Хорошо, фрекен, седьмая, – покорно согласился он.

– Комната своя, с замком, – заторопилась я, прислушиваясь.

Колдун воздел очи к потолку.

– Пусть!

– И не приставать! – выпалила я последнее.

Тут колдун и вовсе замер. Брови сдвинул. Рот открыл.

– Не обсуждается! – жалобно пресекла я его речь.

– Я и не собирался! – рявкнул он наконец. Перо, следуя его тону, сердито что-то накарябало и поставило жирную точку под «не приставать к фрекен Марфе». – Все уже? Можно договор подписывать?

По лестнице уже тяжёлые сапоги затопали.

– Нужно! – всхлипнула я, схватила перо и размашисто написала «Марфа Ерофеевна». А колдун вензель какой-то поставил хитрый.

Дверь распахнулась. В проёме дядька Ермолай стоял, красный, потный, борода торчком, а за ним Сыч да Ширяй, и Богша между ними выглядывает.

– Вот ты где! – голос у дядюшки был медовый-медовый, ласковый. – Марфушенька, ты же знаешь, что я тебя как дщерь свою люблю?

А колдун ногой топнул, прошептал что-то – и мы сквозь полы провалились. Я завизжала – потому что в темноте оказалась – а затем земля нас выплюнула на окраине леса за рекой Волхов.

– Это что же и как же, мы под землей как по маслу прошли? – я ошеломленно ощупала себя. А колдун вновь рукой повел, и в руке его посох оказался, кривой, деревянный, отполированный. Он им как-то хитро в землю подмерзлую постучал, и только сказал мне:

– Только не бойся, фрекен Марфа.

– А чего боя… ой! – я рот себе зажала, потому что из-под земли поднимался большой черный змей с золотыми глазами, такой большой, что голова у него была как две телеги, если рядом их поставить, а на голове корона костяная росла, сложенная венцом. Змей голову на землю положил и вздохнул радостно, и корона раскрылась – а там кресло стоит костяное. А вокруг тыквы лежат – штук тридцать их, не меньше.

– Это Вурм, – объяснил этот… Готтхардович, по пасти и лбу змеюки черной на голову его взбираясь, – костяной змей, голем, но разумный. Я его изобрел… создал, чтобы под землей ходить. Не бойся его, он обижается, когда его боятся. Пойдем со мной, он нас в Грюнебах отвезет.

И что делать? Вздохнула я, полезла следом, цепляясь за антрацитовые чешуйки. А там наверху уже колдун рядом с креслом стоит и как-то странно краснеет.

– Придется тебе, фрекен, – говорит сурово, – мне на колени сесть. Не подумал я, что кого-то возить буду, а не на тыквы же тебе садиться.

А я что? А я так же сурово кивнула и на колени к нему умостилась. Он меня приобнял и посохом Вурма по лбу коснулся. Корона захлопнулась, а змей этот в землю как в воду нырнул. И понесся под землей – темнота, шуршание вокруг. Я в руку колдуна вцепилась, вжалась в него так, что он как-то придушенно крякнул, и глаза закрыла.

Все равно ж не видно ничего вокруг.

А вынырнул Вурм на склоне холма, на котором стоял дом каменный. Я на трясущихся ногах со змея сошла, на землю упала, поцеловала ее о счастья.

– Это что ты такое делаешь, фрекен? – услышала я недоуменный голос колдуна.

Встала, дыхание переводя – уж не знаю, сколько мы ехали, но я всем богам и старым, и новому, успела по десять раз помолиться.

– Ничего, – ответила, отряхивая подол душегреи. – У нас, на Руси, так положено. Приехал куда – землю поцелуй. Она тебя носила, она тебя и кормить будет.

Смотрю, а лицо у Митрия Готтхардовича такое задумчивое-задумчивое сделалось, будто он размышлял, не блаженную ли он в дом привел. И я поторопилась, огляделась:

– Герр колдун, а где ж тыквы-то твои?

Было тут зябковато, но солнечно и куда теплее, чем у нас в Новограде – будто в начало сентября у нас вернулась! Внизу, в долине, в солнечном сиянии совсем рядом городок стоял: крыши оранжевые и черные черепичные, стены желтые, красные да белые, улочки чистые, ратуша красная с часами. Таверна совсем близко к холму, домики с огородиками. На деревьях еще полно желтой и красной листвы, за городком речка, на которой мельница колесо крутит.

– Пойдем, покажу тыквы, фрекен, – позвал меня колдун и к дому направился. Ну и я за ним.

Вышли мы на холм – дом ух какой крепкий, добротный, серо-каменный, трехэтажный, с крышей, черепицею покрытой оранжевой. С садом вокруг заброшенным – еще яблоки на ветвях висят, а нападало-то сколько! У нас-то давно их морозом побило. Видимо, морозца тут и не было еще, не то, что у нас.

А потом мы вышли за дом. И за ним лежало поле. И всё оно до самого леса было усыпано оранжевым. Тыква к тыкве, тыква на тыкве, будто солнце упало на землю и на тысячу кусочков рассыпалось. Маленькие и большие, с колесо телеги.

У меня аж дух перехватило.

– Митрий Готтхардович, – прошептала я, – это что же… всё мне?

– Дитрих Готтхардсон, – поправил он дотошно.

– Так я же так и сказала! – возмутилась я.

И тут снизу, из городка, донеслось хриплое, протяжное «кха-кха-кха». Я аж подпрыгнула, а этот Митрий озабоченно очки свои круглые снял – глаза у него действительно красивые оказались, с ресницами длинными белыми, – протер их платком и сказал досадливо:

– Кукушка это, фрекен Марфа. Все время забываю починить. Ну, пойдем в дом, я тебе комнату твою покажу, и приступишь к делу. Да и я дальше делать дело буду.

– Не доверяешь мне, что ли, герр колдун? – я пошла за ним к дому.

– Да я тебя знаю с рассвета, фрекен, – разумно ответил этот… Дитрих. – У нас говорят, на судьбу надейся, а сам не плошай.

– Ну, это разумно, – одобрила я.

И тут мы подошли к дому.

Глава 3

Дом вблизи оказался справный, что я сразу и оценила хозяйским глазом: камень тёсаный, крыша в два ската, окна частым переплётом забраны, крыльцо широкое, двери высокие – заходи не кланяйся. А вот внутри…

Я встала на пороге и обмерла.

Внутри был, как бы это по-нашему сказать, кавардак безбожный.

В сенях, слишком широких, не по-нашему, не по-росски сделанных, полки по обе стороны стояли. И на них обувь была навалена вперемешку с шестернями какими-то, валами витыми, как от телеги, мешками с камнем полированным. В углу лыцарь стоял, копьем проход перегораживая. Про таких волшебные сказители рассказывали, образы нам показывая в корчме, да иногда проезжали такие через Новоград, в корчме останавливаясь.

Я только хотела спросить, как пройти, как у лыцаря глаза зеленым загорелись, и он проскрежетал:

– Добро пожаловать домой, хозяин.

И копье поднял.

– И тебе здравствуй, Генрих, – ответил герр колдун. Повернулся, на меня указал. – Это Марфа, помощницей моей будет. Ее пропускать и защищать.

– Будет сделано, – браво отчеканила железяка и копьем салют отдала, да потолок сеней-то и пробила. Я посмотрела наверх – матушка-Макошь, а там потолок сплошь в дырах!

– Никак настройки не поменяю, – герр Митрий заметил мой взгляд, на потолок посмотрел и нахмурился. – Забываю все время.

– Экий ты забывчивый, – попеняла я, дальше шагая. – Ну ничего, я тебе помогу… а тепло-то чего в доме так? Не заметила дым над трубами.

В сенях действительно было тепло, хотя на улице прохлада осенняя стояла.

– Это я систему отопления на артефактах настроил, – ответил он и по плите какой-то каменной на стене постучал, знаками красными светящимися покрытой. – Вот она. – И двери в следующую комнату открыл. – Топить дом дорого.

– Ой как дорого, – с уважением покивала я. Видно, не совсем бесполезный же колдун! И тут я дальше через порог шагнула и снова замерла.

За сенями большая зала была, от которой наверх лестница отходила и коридор в обе стороны. С одной стороны – камин большой, видно, что давно нетопленый, на стенах плиты эти обогревательные красными знаками горят, и шкафы, шкафы, шкафы! А в шкафах куча всего! И книги, и механизмы какие-то! Стол ближе к камину наполовину бумагами завален, а на другой половине – тарелки грязные и чашки, уже с плесенью. На стульях какие-то совы железные и мыши, в углах паутина, ковры на полу драгоценные персиянские – их я сразу узнала, – но такие грязные, что рисунка почти не видно. Метла в углу одна стоит пылью покрытая.

– Это что же у тебя тут, Митрий Готтхардович, за бардак? – потрясенно спросила я, разглядывая большую портрету, что на стене висела – была на ней большая семья да двое мальчишек почти одного возраста, в одном из которых, помельче, я хозяина и признала. – Разве ж можно приличному герру в таком хламе жить?

И тут он огляделся, будто впервые все увидел, и стремительно покраснел, от ушей до щек и шеи.

– Дай угадаю, – подсказала я. – Ты все время об уборке забываешь. И девок нанять убраться забываешь.

Он, все так же краснея, кивнул.

– Я голема уборочного сделать планировал, но все время более интересные дела попадаются.

– Герр колдун, – сказала я строго, – а домовой у тебя есть вообще? Или ты один тут, как сыч в дупле, живёшь?

– Есть, – признался он виновато. – Пелле зовут. Только он меня не слушает.

– Это как это домовой хозяина не слушает?!!!

Митрий Готтхардович плечами пожал, а я уже метлу из угла выдернула и давай по полу стучать черенком.

– А ну, выходи, который тут за домом присматривать должен! А то я сейчас как одежду тебе пошью, ты ж позора такого не оберешься, из дома уйдешь, будешь скитаться, как кикимора бесприютная! Или вон батюшку позову, чтобы окрестили тебя! Ишь что выдумал, за домом не следить, хозяина не обихаживать!

В камине осторожно проступила из воздуха мордочка – маленькая, бородатая, будто одна голова и борода, в красном колпаке, щёки, как у хомяка, раздутые. Да уж, это не наш хозяюшко, это борода на ножках какая-то!

– Чего шумишь, – буркнула эта борода, – девка незнакомая? Я тут домовым еще при бабушке нынешнего хозяина жил, а ты кто?

– Домовым? – я руки в боки упёрла. – Домовой дом в таком виде держит? Да у меня бы в корчме за такое веником бы и погнали! Ты чем вообще занимаешься целыми днями, кроме как в погреб заглядываешь, судя по щекам?

Пелле смутился, глазки отвёл.

– Так хозяин забывает сливки мне ставить, и маслице, и прянички! Не уважает меня, значит! А я что ж, силой заставлять буду? Обижаюсь молчком, вот и весь мой ответ.

Я на растерянного колдуна, снова покрасневшего, посмотрела, и рукой махнула.

– Я тут разберусь, герр колдун, – сказала я. И уже ласковей к домовому обратилась. – Ниссе уважаемый, не сердись, не со зла я. Я тебе сейчас сливок налью… если найду. А не найду, схожу подою козу.

– Нет у нас коз, – буркнул ниссе расстроенно.

– Заведем! – жизнерадостно сказала я. – В конце концов то, что не продадим, козам скормим, да, Митрий Готтхардович? Земля же не обидится, если тыквы твои кормом для животинок сделать?

Он покачал головой, словно изумляясь, что сам не додумался.

– Нет, это же польза.

– Ну вот! – радостно заключила я. – Вот что, Митрий Готтхардович! Еще две монеты серебра в месяц, и я тебе и дома порядок наведу, и горячими обедами обеспечу. Работы тут – непочатый край! Согласен?

– Согласен, – так быстро вырвалось у него, что я заподозрила, что продешевила. – И я Дитрих.

– Тогда покажи мне мою комнату, – не стала я обращать внимание на его занудство. – А затем ты пойдешь… ну, свои колдовские дела делать. А я обед соображу, уборку на пару с домовым начну и подумаю, что с тыквами твоими делать!

Комната моя оказалась на втором этаже, пусть и пыльная, но теплая и большая. И со щеколдой изнутри, как и договаривались! Я при колдуне ее проверила, а он возьми и снова покрасней. Ну не герр, а отрок стеснительный, надо же!

– Что же, – деловито сказала я, котомку свою на табурет поставив и душегрею скинув, – пора и за дело браться. Первым делом я кухню посмотрю, Митрий Готтхардович. Думаю я, там тоже надо будет делать уборку. А затем буду из тыквы твоей приготовить что-то пытаться. Ой, – спохватилась я, – а кто же тебе готовил-то все это время, герр колдун?

– Мне из таверны еду на день носят, я ее сам потом заклинанием подогреваю, – объяснил он, – а я им за то бесплатно голема-охранника сделал. И от тараканов и блох заговорил. И кладовку холодильную сделал… И…

– Поняла, поняла, продешевил, – кивнула я. – Ладно, я точно не хуже повара в таверне готовлю. Разберемся.

И он ушел, только странным взглядом на мою котомку посмотрел и будто сказать что хотел, да не стал. Деликатный, надо же. А то я сама не понимаю, что вещей у меня мало, как у нищенки какой. Ну ничего, и порядок тут наведу, и одежку пошью! Надо посмотреть, в чем тут девки ходят – если не в сарафанах, то такое и пошить, чтобы не выделяться!

Глава 4

Кухня, как я и думала, оказалась большой-большой – и понятно, судя по портрете, огромная семья раньше у Митрия была, не меньше наших семей в Новограде купеческих.

И грязной-грязной была та кухня! Но и чудес тут нашлось немало. Ниссе показал мне и нерастопную печку, которая сама плиту наверху или жарочный шкаф внутри накаляет – ставь котелок и вари, клади сковороду и жарь, или пирог внутрь засовывай, а то и барашка, только ключ поверни сбоку. И большой чан закрытый, который сам воду варит, а из краника маленького кипяток течет. И воду носить сюда не надо – по хитрым трубам она сама из подземной жилы в кухню подается и над рукомоем огромным, свинью там отмыть можно, сама льется. Много-много чудес, больших и малых, хозяйке на радость. Да вот только не пользуется ими никто, и все грязью заросло.

Долго мы с ниссе вдвоём кухню и гостиную отмывали, паутину сметали, посуду расставляли, в шкафах порядок наводили, стол убирали. Ковры я, подумав, скатала и решила колдуну потом сказать, чтобы что-то придумал для их очищения.

В саду яблок павших набрала и компот из них поставила. Столько их там было, что велела домовому, пока не попортились, собрать и на чердак сложить, пусть лежат, а я уж как огляжусь, может, медка найду, да наварю из них варенья.

В погреб заглянула в поисках меда – а там почти и нет ничего, так, коренья какие-то, лук да морковь, да чесночок, да бочки с салом и бочоночки с маслицем конопляным. Сундуки под зерно и муку пустые, даже мышей и тех нет.

– Хозяин все время забывает продукты закупить, – вздохнул домовой Пелле и сердито по бочке постучал. – Да и не нужно ему, раз из таверны носят. А так захочет перекусить, а нечего, морковь помоет, сидит в своем кабинете и грызет ее.

– А почему не нанял себе повариху да служанок дом разбирать, да садовника-огородника? – поинтересовалась я. – Почему вы тут вдвоем живете?

– А потому что хозяин у нас – бессеребренник! – плюнул ниссе сердито. – Весь город к нему за помощью ходит, а он платы не просит. Горожане так и привыкли, так если ему и перепадает что, так только от бургомистра за помощь по городу, мост там или в ратуше фундамент укрепить. И то, думается мне, недоплачивают хозяину. Олаф-то, его младший брат, вот какой лоснящийся ходит, а у него наследный дом в соседнем городке, поменьше.

– Ужасы какие ты рассказываешь, – в сердцах высказалась я, наверх поднимаясь с бочонком конопляного масла под мышкой. – Ничего, я это так не оставлю!

Мытье окон я решила на потом оставить – и так умаялась, и под ложечкой уже сосало. Как вдруг раздался птичий щебет по всему дому, я аж подпрыгнула. А то бронзовая пташка над печью рот открыла и поет.

– Это хозяин так дверную колотушку переделал, – сказал домовой, – что, когда кто стучит, механические птицы в доме трель выводят.

А трели все звучали и звучали.

– Ну пойдем, – сказала я, – посмотрим, кто там такой в гости пришел.

Вышла я на порог, мимо лыцаря-Генриха пройдя, а там девка стоит! Грудастая, румяная, хорошенькая аж сил нет, в чепце и платье таком, спереди зашнурованном, с рукавами-фонариками, с поясом красивым. И корзинкой в руках, от которой вкусные запахи разносятся, и утиная нога запечённая виднеется. Я на девку уставилась, она на меня – сверху вниз осмотрела, а я вся пыльная, потная, руки по локоть в саже, и лицо, подозреваю, тоже испачкано…

– Ты кто такая? – спрашивает у меня с любопытством.

– Я Марфа, помощница герра колдуна, – отвечаю, а сама уже прикидываю, не первый ли покупатель ко мне заглянул. – А ты кто?

– А я Астрид, дочка трактирщика, – говорит она и все за спину мне заглядывает. – А где герр Готтхардсон?

– А герр Готтхардович занят, умные мысли думает, – ласково говорю я. – А я уборкой занята, милая Астрид, ах, не покладая рук. Ты никак зайти хочешь? Я компотик как раз поставила яблочный, угощу тебя. А герр Готтхардович, знаешь, наверное, очень рассеянный, он и не слышал наверное, что ты пришла. Может, позвать его?

Девица все на меня настороженно смотрела, но что я, никого не убалтывала в жизни, что ли? И расслабилась она, и в дом за мной пошла, с восторгом на чистоту глядя. Генрих, кстати, ее пропустил, значит и не первый раз.

– Ой как чисто! – восхитилась она. – Давно этому дому женской руки не хватало.

– Я лишь служанка, а дом хозяйку ждет, – со значением сказала я, и Астрид аж расцвела. Но тут же погрустнела, а я быстро-быстро ее за стол усадила, за компотом сбегала, налила ей…

– Тут хозяйкой все равно Илзе будет, дочь бургомистрова, – вздохнула она. – Она и ведьма еще, как матушка ее. Давно к герру Готтхардсону ходит, и матушки их с детства дружили.

Эту Астрид и раскалывать не надо было – она и так готова была все рассказать.

– А расскажи-ка мне про эту Илзе, – попросила я нежно. – И про матушку Дитриха, и про семью его тоже…

К тому времени, как хозяин, видимо, совсем проголодался и вышел из своей мастерской, Астрид уже ушла. А я узнала про городок и семью Дитриха все-все-все. И что батюшка умер давно, а матушка, могущественная ведьма, далеко в волшебном юниверситетусе преподает и иногда сына навещает. Что семья вся жила в этом большом доме. И что есть у Дитриха младший брат Олаф, который колдуном в соседнем городке живет – Дитрих-то семейное гнездо унаследовал, а Олафу достался дом поменьше, дедов, но он не в обиде. И что правду Пелле сказал – весь город к Дитриху ходит за помощью, а если и платят ему, то курой или корзиной яблок, а деньгой редко – знают, что колдун рассеянный и чудаковатый, и что про деньги и не вспомнит. И что живут в городе и окрестности много и обычных людей, и нечисти, живут дружно, налоги платят, а если где и дерутся, то быстро мирятся. А еще Астрид сказала, что через два дня ярмарка будет – каждое воскресенье она тут на площади у ратуши. И там и козочек купить можно будет, и кур-несушек с петушком, и платье какое, – тут она на меня посмотрела, и я поняла, что да, наверное, приодеться нужно будет.