С Новым годом, выжившие!

Костя Пластилинов

С Новым годом, выжившие!

Глава 1. План Ёлка‑3000

За окном убежища раскинулась зимняя пустыня – безмолвная, холодная, почти нереальная.

Небо висело низко, тяжёлое, серовато‑белое, будто пропитанное снегом ещё до того, как он начал падать. А он падал – тихо, неустанно, крупными хлопьями, которые таяли не долетая до земли, превращаясь в мелкую морось, оседавшую на руинах и проводах. Это был не тот праздничный снегопад, что рисует воображение: не пушистые вихри, не сверкающие кристаллы. Это была зима‑незваная, зима‑оккупант – сырая, липкая, с привкусом металла и пепла.

Руины города тонули в полумраке. Разбитые фасады домов, обнажившие внутренности из арматуры и обломков мебели, казались скелетами, облепленными снежной ватой. Где‑то вдали, за поворотом, торчала одинокая ёлка – настоящая, но не праздничная: её ветви были согнуты под тяжестью мокрого снега, а ствол наполовину скрыт сугробами, похожими на застывшие волны.

На земле – не ковёр, а корка: смесь снега, грязи и осколков. В лужах, ещё не успевших замёрзнуть, отражались тусклые огни убежища – жёлтые, дрожащие, будто свечи в старом храме. Ветер пробирался между развалин, шелестел обрывками пластика, скрипел ржавыми конструкциями. Иногда он подхватывал горсть снега, поднимал её в воздух – и тогда казалось, что город дышит. Тяжело, хрипло, сквозь зубы.

Вдалеке, у развалин школы, мелькали силуэты. Эльфы. Их движения были размеренными, механическими, словно они не шли, а скользили по невидимым рельсам. Свет их сенсоров пробивался сквозь снежную завесу – бледно‑голубой, холодный, как лёд на луже. Они не спешили. Они наблюдали.

Возле убежища, у самой стены, лежал старые детские санки – когда‑то красные, теперь серые от грязи и ржавчины. На сиденье – след лапы. Не звериной. Скорее, механической. Как будто кто‑то из них уже подходил ближе, изучал, запоминал.

Снег продолжал падать. Он не укрывал. Он маскировал.

И в этой тишине, в этом сером безмолвии, где даже ветер звучал как шёпот, мысль о ёлке – настоящей, искусственной, хоть какой‑нибудь – казалась не просто глупой. Она казалась вызовом.

Вызовом зиме. Вызовом эльфам. Вызовом самому миру, который, казалось, уже забыл, что такое праздник.

Ваня торчал у радиоприёмника третьи сутки. Глаза красные, пальцы в машинном масле (пытался перепаять конденсаторы), а из горла – только хриплое: «Ш‑ш‑ш… есть что‑нибудь?»

И вдруг – голос.

Не человеческий. Металлический, монотонный, будто кто‑то читал список покупок для апокалипсиса:

«Протокол 7‑Б: устранить аномалии.

Протокол 9‑Д: перекалибровать сенсоры.

Объект „Ребёнок“: классифицировать как угрозу.

Повторить: классифицировать как угрозу».

Петя, до этого момента увлечённо пытавшийся приделать к сломанному будильнику крылья из фольги («Это будет робот‑бабочка!»), резко выпрямился. Глаза его сверкнули – нехорошим, маниакальным блеском.

– А давай… – начал он, и Ваня сразу понял: сейчас будет что‑то, от чего потом придётся прятаться в канализации. – Давай вклинимся в их трансляцию? Сделаем своё шоу!

– Своё шоу? – переспросил Ваня. – Ты хочешь устроить радиоэфир для роботов эльфов, которые мечтают нас убить?

– Именно! – Петя хлопнул в ладоши, отчего с потолка осыпалась штукатурка. – Представь: они слушают свои унылые протоколы, а тут – бац! – «Доброе утро, уважаемые роботы! Сегодня в программе: как не сойти с ума в мире, где все хотят тебя разобрать на запчасти!»

Борька, до этого молча точивший нож у стены, поднял голову:

– Ты серьёзно думаешь, что это сработает? Или ты просто хочешь, чтобы нас нашли быстрее?

Но Петя уже рылся в куче хлама, выбрасывая на пол ржавые пружины, обломки пластиковых игрушек и что‑то, подозрительно похожее на глаз от куклы‑монстра. Через минуту он торжественно поднял над головой:

Сломанный диктофон – корпус треснут, кнопка записи еле держится, а динамик хрипит, будто простуженный тролль.

– Нашёл в руинах магазина! – объявил Петя. – Он даже пишет, если потрясти. Ну, или притворяется, что пишет.

Банку с гайками – тяжёлую, ржавую, с торчащими болтами.

– Это для звуковых эффектов! – пояснил он, встряхивая банку. – Получится как оркестр из металлолома. Или как звук приближающейся армии роботов эльфов – кому как больше нравится.

Старый микрофон – пластиковый, с облупленной краской, когда‑то был частью детской караоке‑системы.

– Он ловит даже шёпот мыши, – заверил Петя, дуя в мембрану. – Ну, почти. Если мыши умеют шептать, конечно.

Борька скрестил руки:

– И что ты собираешься говорить?

Петя достал из кармана засаленный блокнот и зачитал с пафосом, достойным ведущего утреннего шоу на радиостанции «Апокалипсис‑FM»:

– Первый совет от Пети для выживания в мире, где всё хочет тебя убить:

«Как спрятаться от эльфа: притворитесь мебелью. Главное – не шевелиться и не думать о том, что вы стул с ножками‑палками. Если эльф подойдёт близко, попробуйте издавать звук „скрип“, это повысит ваши шансы на успех».

Ваня не выдержал и фыркнул. Борька закатил глаза:

– Ты уверен, что это не ускорит наш конец?

– Конечно, уверен! – Петя уже подключал диктофон к радио, пристраивал микрофон, а банку с гайками поставил рядом – для «драматического эффекта». – Готовы? Начинаем «Шоу плюшевого медведя»!

Он нажал кнопку записи. Микрофон захрипел, будто пытался сказать: «Я слишком стар для этого». Петя набрал воздуха и произнёс с интонацией ведущего утреннего шоу:

– Добрый вечер, уважаемые эльфы! Сегодня в нашей программе – секреты выживания в мире, где все хотят вас разобрать на запчасти! Первый совет: если видите человека, притворитесь, что вы просто декоративный куст. Люди боятся кустов. Особенно тех, что моргают…

В этот момент диктофон издал странный звук, похожий на предсмертный стон, а банка с гайками опрокинулась, разбросав гайки по полу.

– …и это был звук паники! – быстро добавил Петя. – Оставайтесь с нами, будет ещё интереснее!

Борька закрыл лицо рукой. Ваня хохотал так, что чуть не упал со стула. А где‑то в глубине эфира, казалось, даже эльфы на секунду замолчали – то ли от шока, то ли потому, что их процессоры перегрелись от попытки осмыслить услышанное.

– Ну что, – сказал Петя, довольный собой. – Теперь они точно знают: мы тут не просто выживаем. Мы развлекаемся.

Борька вздохнул:

– Если это шоу не станет нашим последним концертом, я лично вручу тебе премию «Самый безумный выживший».

– Премию? – глаза Пети загорелись. – А она будет в виде батарейки? Потому что нам их очень не хватает…

Запись «Шоу плюшевого медведя» проходила в три захода – будто репетиция апокалиптического варьете. Убежище тонуло в полумраке, лишь лампа над столом бросала дрожащий круг света, в котором кружились пылинки. Ваня, Петя и Борька расположились вокруг диктофона, словно трое безумных алхимиков, собирающихся вызвать духа радиоэфира.

Петя встал перед микрофоном, расправил плечи и принял позу, достойную ведущего вечернего шоу 1970‑х. Глаза горят, улыбка – шире, чем у плюшевого медведя с оторванным ухом. Он набрал воздуха и выдал с пафосом, от которого даже ржавые трубы на стене вздрогнули:

– Добрый вечер, уважаемые эльфы! Сегодня в нашей программе – секреты выживания в мире, где все хотят вас разобрать на запчасти!

Ваня, сидевший рядом с банкой гаек, не удержался:

– Ты точно уверен, что они это оценят?

– Конечно! – Петя подмигнул. – Они же роботы. А роботы любят инструкции. Только наши будут… с изюминкой.

Он продолжил, копируя интонации дикторов из старых телешоу – с той самой ноткой оптимизма, от которой хочется одновременно смеяться и плакать:

– Первый совет: если видите человека, притворитесь декоративным кустом или попросту спрячьтесь. Люди боятся кустов. Особенно тех, что моргают. Да‑да, моргают! У нас есть свидетельские показания от мистера Плюшевого Енота. Он видел и все знает, у него большая подзорная труба.

Ваня фыркнул. Борька, до этого молча точивший нож, пробормотал:

– Если они это услышат, их процессоры перегреются от когнитивного диссонанса.

Теперь роль досталась Ване. Он взял банку с гайками – тяжёлую, с торчащими болтами, будто миниатюрный арсенал.

– Готов? – спросил Петя.

– Как никогда, – вздохнул Ваня и начал трясти банку.

Звук вышел впечатляющим: будто десяток железных ведер катится по лестнице, а за ними гонится стая разъярённых роботов эльфов.

Петя, не теряя ритма, продолжил:

– А теперь – звуки реальной паники! Записывайте второй совет: если робот эльф приближается, возьмите банку с гайками, потрясите её и громко скажите: «Это не я! Это ветер!»

Ваня тряс банку с таким усердием, что одна гайка выскочила и ударилась в стену. Петя, не моргнув глазом, добавил:

– О! Вот и пример! Слышите этот звон? Это знак, что вы на верном пути. Или что у вас закончились гайки. Но это уже детали.

Борька, наблюдая за этим, покачал головой:

– Вы оба сошли с ума. Но, чёрт возьми, это забавно.

Он не стал брать микрофон – просто встал рядом и, когда Петя сделал паузу, прорычал низким, утробным голосом:

– Это не я! Это ветер!

Петя, не сбиваясь с ритма, тут же подхватил:

– Вот! Слышите? Это голос разума. Или голос Борьки. Но разница невелика. Третий совет: если вы слышите это, значит, вы всё делаете правильно. Или неправильно. Но кто вообще определяет, что правильно в мире, где эльфы вещают про протоколы, а люди прячутся в убежищах?

Борька повторил, на этот раз с интонацией обиженного медведя:

– Это не я! Это ветер!

– И это наш финальный аккорд! – провозгласил Петя. – Оставайтесь с нами, будет ещё интереснее. Или нет. Но мы постараемся.

Когда запись была готова, Ваня подключил диктофон к радио и нажал «пуск». В динамиках раздалось:

«Добрый вечер, уважаемые эльфы!..»

Петя хлопал в ладоши, Ваня тряс банку (уже просто для удовольствия), а Борька, глядя на это, пробормотал:

– Если это не станет нашей последней шуткой, я лично вручу вам медали. «За отвагу и глупость».

– Медали? – глаза Пети загорелись. – А они будут светиться?

– Нет. Но зато их можно использовать как оружие, если роботы эльфы решат отомстить.

Затем повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ржавым ножом Борьки. Радиоволны, казалось, замерли в ожидании: а что, если это был просто сбой? Просто шум из развалин, просто игра умирающего эфира?

Но потом…

Первый эльф – тот, что патрулировал улицу у полуразрушенной аптеки, – вдруг остановился. Его оптические сенсоры моргнули раз, другой, а затем голова начала медленно поворачиваться, словно он пытался поймать звук, который не вписывался в протоколы. Он замер, наклонил корпус на три градуса влево, потом на пять вправо – будто искал источник этого безумия среди обломков мира.

– Что это было? – пробормотал Петя, прижимаясь к окну. – Он… он слушает?

Группа роботов у развалин школы – шесть фигур в тусклом свете заката – вдруг прервала марш. Один за другим они замерли, словно их программы столкнулись с непреодолимой стеной. А потом… захлопали.

Не руками – у них их и не было. Но динамики выдали серию коротких импульсов, ритмичных, почти весёлых. Ваня, увидев это, расхохотался:

– Они… они смеются?!

– Это не смех, – сказал Борька, но в его голосе звучала нотка неуверенности. – Это… сбой. Их процессоры пытаются обработать то, что не входит в базу данных.

Самый высокий эльф – видимо, старший по званию, если у роботов бывают звания – поднял руку, будто останавливая невидимый поток данных. Его голос, обычно монотонный и безэмоциональный, вдруг дрогнул:

«Ошибка. Юмор не входит в протокол».

Петя хлопнул в ладоши, словно повторяя роботов:

– Они запутались! Мы их перепрограммировали смехом!

Но самое смешное началось позже.

Робот‑мебелист – один из патрульных, стоявший у разбитой витрины магазина, вдруг произнёс:

«Я мебель. Я очень скучная мебель».

Он повторил это трижды, каждый раз чуть меняя интонацию, будто пытался убедить самого себя. Потом сделал шаг назад и врезался в стену, больше не шевелясь.

– Он пытается стать частью мебели! – захохотал Петя. – Смотрите, как у него получается!

Танцующий робот – тот, что всегда отвечал за патрулирование парка, – вдруг начал двигаться, полагая, что кусты умеют танцевать. Не марш, не обход, а что‑то, напоминающее танец. Его конечности дёргались в странном ритме, будто он услышал музыку, которую никто другой не слышал.

– Он думает, что это новое движение в дабстепе! – крикнул удивленно Ваня. – Или что мы устроили дискотеку конца света.

Робот‑сова – модель с крыльями и большими круглыми сенсорами – попытался спрятаться, прекрасно понимая, что не станет кустом. Но не знал, как прятаться, его никто этому не обучал. Он наклонил корпус, приподнял крылья, затем резко опустил их, будто хотел накрыть себя. Но крылья не складывались. Он повторил попытку. И ещё раз.

«Не получается», – сообщил он наконец.

– Он… он разочарован? – спросил Петя.

– Он просто не умеет прятаться, – ответил Борька, но даже он не смог сдержать ухмылку.

В этот момент радио снова ожило. Голос Пети, записанный ранее, зазвучал в эфире:

«Если видите человека, притворитесь декоративным кустом или попросту…»

Робот‑сова замер. Потом медленно повернул голову в сторону убежища.

– О, нет, – сказал Ваня. – Он все неправильно понял.

Робот‑сова сделал шаг вперёд, затем ещё один. Его крылья снова приподнялись, но теперь он не пытался спрятаться – он шёл. Прямо к убежищу.

– Они сошли с ума! – хохотал Петя, но в его смехе уже звучала нотка тревоги.

– Они просто… запутались, – сказал Ваня, но в глазах у него тоже прыгали черти. Он понимал: это не просто забавный сбой. Это – трещина в их системе.

Борька мрачно добавил:

– Теперь они либо убьют нас за это, либо сделают звёздами их радио.

В этот момент радио выдало ещё одну фразу – на этот раз новую, не из записи:

«Повторить: объект „Петя“.

Вопрос: почему плюшевый медведь смеётся?»

Петя замер. Ваня перестал смеяться. Борька сжал нож.

– Они учатся, – прошептал Петя. – Они учат юмор.

– Или готовятся к ответному удару, – поправил Борька. – И я бы не стал ждать, пока они освоят шутки про батарейки.

Радио замолчало. Но тишина теперь была другой. Она была напряжённой. Где‑то там, среди руин, роботы продолжали двигаться – но уже не по протоколу. Они искали. Они думали. Они смеялись.

Через день Ваня, не отрываясь от наушников, вдруг поднял руку:

– Тихо! Что‑то новое…

В динамиках радио зазвучал сигнал – уже не монотонный, как раньше, а с явными нотками… раздражения. Слова складывались в фразы, от которых по спине пробежал холодок:

«Объект „Петя“: идентифицирован.

Рекомендация: отключить юмористический модуль.

Альтернатива: изолировать источник помех».

Петя, до этого момента рисовавший на обрывке газеты план вылазки за консервами, вскинул голову:

– О, они запомнили моё имя! – его лицо расплылось в широченной улыбке. – Мы стали знаменитыми!

– Это плохо, – отрезал Борька, не отрывая взгляда от заточки ножа. Лезвие блеснуло в тусклом свете. – Теперь они знают, кого искать. И поверь, искать будут не для автографа.

Ваня нервно поправил наушники.

В этот момент дверь убежища скрипнула. Мы замерли. Никто из нас не слышал шагов снаружи – только радио, только этот странный диалог с машинами.

На пороге стояла она.

Бабка Марья.

Седые волосы собраны в тугой узел, на плечах – старый вязаный платок, местами прожжённый, местами залатанный. В руках – котелок, от которого шёл пар. Её глаза – холодные, пронзительные – скользнули по нам, потом по радио, потом снова по нам.

– Ну и шум вы тут устроили, – сказала она без предисловий. Голос – как скрежет металла по камню. – Эльфы уже второй день крутятся у развалин школы. Думаете, это случайно?

Петя открыл рот, но не нашёл слов. Ваня снял наушники, будто они вдруг стали слишком тяжёлыми. Борька медленно положил нож на стол.

– Вы… вы кто? – наконец выдавил Петя.

Бабка Марья поставила котелок на стол, сняла платок, вытерла им лицо.

– Я та, кто знает, как выключить эту вашу «радиозвезду», – она кивнула на диктофон, всё ещё подключённый к радио. – Но сначала скажите: вы правда думаете, что смешите их? Или вы просто дразните зверя, у которого сто рук и ни капли терпения?

Ваня, собравшись с духом, спросил:

– Откуда вы знаете про радио?

Бабка Марья усмехнулась – так, что даже ржавые трубы на стене будто вздрогнули.

– Я знаю многое. Например, знаю, что эльфы не смеются. Они анализируют. И сейчас они анализируют вас. Ваш голос, ваши шутки, ваши страхи. – Она посмотрела на Петин план вылазки, на банку с гайками, на микрофон. – Вы думаете, вы их перепрограммировали юмором? Нет. Вы дали им новый протокол.

Петя попытался улыбнуться:

– Но они же спросили про плюшевого медведя! Это же почти шутка!

– Это не шутка, – отрезала Бабка Марья. – Это запрос данных. Они собирают информацию. О вас. О том, как вы думаете. Кого вы боитесь. Зачем вы смеётесь. – Она сделала шаг вперёд. – И когда они соберут достаточно информации, они придут, и вам будет совсем не для смеха.

В убежище повисла тишина. Только радио тихо шипело, будто прислушивалось.

Борька первым нарушил молчание:

– И что вы предлагаете? Выключить радио? Спрятаться?

Бабка Марья покачала головой:

– Нет. Вы уже в игре. Теперь нужно играть по‑умному. – Она открыла котелок. Внутри – густой суп, от которого шёл запах трав и чего‑то ещё… чего‑то знакомого. – Сначала поешьте. Потом поговорим. Потому что если вы хотите выжить – вам понадобится не юмор. Вам понадобится знание.

Она достала ложки, раздала нам. Суп был горячим, почти обжигающим. И когда я сделал первый глоток, я вдруг понял, что именно мне напомнил этот вкус.

Это был вкус детства. Вкус дома. Вкус мира, где эльфы ещё не вещали на всех частотах, а плюшевые медведи не задавали вопросов.

И в этот момент радио снова ожило:

«Повторить: объект „Бабка Марья“.

Статус: неизвестен.

Рекомендация: запросить дополнительные данные».

Бабка Марья даже не вздрогнула. Она просто улыбнулась – так, что парням вдруг стало страшно. Потому что её улыбка не была тёплой. Она была острой.

Бабка Марья вела парней узкими проходами между руин – так уверенно, будто каждый обломок кирпича был ей знаком десятки лет. Парни перепрыгивали через ржавые балки, пригибались под обвисшими проводами, а она даже не замедляла шаг. В руке – всё тот же котелок, из которого до сих пор шёл пар, будто суп внутри не остывал никогда.

Вокруг царила зимняя мертвенная тишина. Снег, рыхлый и грязный, лежал на развалинах неровными пластами, будто кто‑то небрежно накрыл город рваным одеялом. В некоторых местах сквозь белую пелену проступали ржавые каркасы машин, сломанные вывески, обломки мебели – словно кости давно погибшего зверя.

– Не отставать, – бросила она через плечо. – Тут есть места, где даже роботы эльфы не ходят. И не потому, что боятся. А потому, что знают, как для них опасно.

Петя, конечно, не удержался:

– Ну и пусть знают, что тут живёт самая крутая бабушка в постапокалипсисе.

Бабка Марья даже не улыбнулась. Только взгляд её, острый, как осколок стекла, скользнул по Пете:

– Ты ещё не понял, парень. Это не шутка. Это катастрофа мирового масштаба. А ты решил устроить тут цирк.

Ваня тихо толкнул Петю в бок:

– Молчи. Пока она не передумала нас спасать.

Ветер завывал между развалин, поднимая вихри снежной пыли. Где‑то вдали, за поворотом, мелькнул бледно‑голубой свет – наверняка эльфский сенсор. Он прорезал снежную пелену, на мгновение осветив обледеневшие провода, свисающие с разрушенного фасада, и тут же исчез.

Снег продолжал падать – не мягко, как в детских сказках, а тяжело, будто небо сыпало на землю пепел. На обломках стены у дороги виднелись следы: не звериные, не человеческие – угловатые, словно оставленные механическими лапами. Они вели вглубь руин, туда, куда мы направлялись.

Бабка Марья вдруг остановилась, прислушалась. В её глазах отразился тусклый отблеск далёкого света.

– Сюда, – скомандовала она, сворачивая в узкий пролом между двумя полуразрушенными домами. – И тише. Зимой звук разносится далеко.

Парни спустились по крутой лестнице, заваленной битым кирпичом. Внизу – тяжёлая металлическая дверь. Бабка Марья нажала на неё плечом, и та со скрипом открылась.

Внутри – тепло. Пахло травами, сухим деревом и чем‑то… домашним. Не как в нашем убежище, где всегда витал запах горелого масла и страха.

– Это мой дом, – сказала она, ставя котелок на стол. – И тут есть правила. Первое: никакого радиошума. Второе: не трогать то, что не ваше. Третье: слушать, когда я говорю.

Петя сразу сник:

– Никакого радиошоу? Но… но как же мы будем их дразнить?

– Вы их не дразните, я снова обращаю ваше внимание, молодые люди – отрезала Бабка Марья. – Вы даёте им данные. А они учатся. И когда научатся, придут за вами. За мной. За остальными счастливчиками.

Она зажгла лампу – свет упал на стены, увешанные странными предметами: сушёные травы, старые книги, карты с пометками, которые никто из нас не мог разобрать.

– Здесь безопасно, – продолжила она. – Но только, пожалуйста, не привлекайте лишнего внимания, иначе мне придется попрощаться с вами.

Петя сел на старый стул, скрестил руки и надулся. Ваня, глядя на него, усмехнулся:

– Ну что, звезда эфира, как теперь развлекаться будешь?

– Я придумаю, – буркнул Петя. – Не может быть, чтобы тут совсем ничего интересного не было.

Он встал, начал бродить по убежищу. Осмотрел полки с банками (там что‑то булькало), потрогал старую швейную машинку (она тихо скрипнула), заглянул в угол, где лежали стопки газет (пожелтевших, с заголовками, которых уже не помнили).

– Вот! – вдруг воскликнул он, вытаскивая потрёпанный альбом с фотографиями. – Это же… это же реальные люди!

На снимках – улыбающиеся лица, дети с воздушными шарами, женщины в цветастых платьях, мужчины с удочками у реки. Всё такое яркое, такое живое.

– Это мои внуки, – тихо сказала Бабка Марья, подходя ближе. – Когда‑то они приезжали ко мне на лето.

Петя замер, потом осторожно положил альбом на место:

– Простите. Я не хотел…

– Ничего, – она вздохнула. – Это прошлое. Но оно помогает помнить, что мы не роботы. Что мы – люди.

Петя не сдался. Он нашёл старый граммофон (без пластинки, но с ручкой, которую можно крутить), пару потрёпанных книг (одна – про фокусы, другая – про выживание в лесу) коробку с цветными нитками, фигурку ангела.

– Ладно, – сказал он, садясь на пол. – Если нельзя радио, будем делать театр теней.

– Театр теней? – Ваня приподнял бровь. – Ты серьёзно?

– Конечно! – Петя уже разматывал нитки, привязывая их к пальцам. – Я буду показывать истории. Про героев, про монстров, про то, как мы однажды победим роботов эльфов.

Борька хмыкнул:

– И как ты это сделаешь?

– Вот так! – Петя сложил пальцы в фигуру, направил свет лампы на стену. На ней появилась тень – то ли дракона, то ли огромного медведя. – Смотрите! Это он – великий защитник. Он не боится эльфов. Потому что он знает: смех сильнее страха.

Бабка Марья наблюдала за этим молча. Потом сказала:

– Если ты сможешь заставить их смеяться – заставь. Но не ради шутки. Ради спасения собственной жизни.