Предел реальности

— Спасибо, — сказал он скелету. Голос прозвучал странно — глухо, задавленно. — Не знаю, как тебя звали. Спасибо.

Он постоял ещё минуту и пошёл обратно к лестнице. Ведро со спиртом, бутылки с водой, молоток, зажигалка. Первый день выживания. Неплохо.

На выходе из подвала он задержался. Посмотрел на дверь. Потом на скелет в углу. Этот человек закрылся здесь. Спрятался. Задвинул засов и не вышел. Может, ждал помощи. Может, просто хотел умереть в тишине. В любом случае — он проиграл.

Андрей перешагнул порог, закрыл дверь и задвинул засов снаружи. Пусть подвал будет складом. А складу не нужны мёртвые хозяева.

Он выбрался из торгового центра и посмотрел на небо. Солнце стояло в зените — белое пятно в зеленоватой дымке. Жарко. Влажность под сто процентов. Пот тёк ручьями, не испаряясь, смешиваясь с конденсатом на коже. Он снял куртку, обвязал вокруг пояса. В одной руке — ведро спирта, в другой — молоток. В карманах — бутылки с водой. Пора возвращаться в автобус, пока не стемнело.

Он пошёл обратно. Раз-два. Раз-два.

На полпути он заметил, что цветы на обочине закрылись. Днём они были раскрыты, белые лепестки тянулись к солнцу, а теперь сжались в бутоны. Андрей не сразу понял, что его насторожило. Потом дошло: время. Ещё светло. Солнце даже не начало клониться к закату. Почему цветы закрылись?

Он остановился.

И услышал треск.

Не корневой хруст — другой. Сухой, ритмичный треск, похожий на то, как ломается фанера. Звук приближался.

Андрей огляделся. Улица была пуста. Растительность колыхалась, но это обычное колыхание — ветер? Какой тут ветер? Воздух здесь стоял, густой и неподвижный, как желе.

Треск повторился. Ближе.

Андрей опустил ведро на землю и перехватил молоток.

Он стоял и ждал, глядя в ту сторону, откуда шёл звук. Заросли у тротуара шевелились. Что-то двигалось внутри. Что-то небольшое, но быстрое — листья вздрагивали рывками, метрах в десяти, потом в пяти, потом в двух.

И вдруг из зелени вылетел шар.

Размером с футбольный мяч. Бурый, чешуйчатый, покрытый слизью. Он катился рывками, вращаясь вокруг своей оси, и трещал — сухо, ритмично, — потому что лопались чешуйки на его поверхности. Шар ударился о бордюрный камень и взорвался.

Облако спор.

Жёлто-зелёное, маслянистое, оно взметнулось вверх и в стороны, заполняя воздух удушливой взвесью. Андрей успел задержать дыхание, но споры уже попали на кожу — горячие, липкие, они оседали на лице и руках, впитывались в поры. Кожа зачесалась мгновенно.

Он отшатнулся, закашлялся. Споры попали в глаза — резь, слёзы, мир расплылся. Он вытер лицо рукавом, но стало только хуже — споры размазались, втёрлись глубже. Кожа на ладонях вздулась волдырями.

Нужно уходить. Немедленно.

Он подхватил ведро со спиртом и побежал. Раз-два-раз-два — быстрее, не считая, просто переставляя ноги, перепрыгивая лужи, огибая наросты. Воздух жёг лёгкие. Споры осели на слизистой — горло горело, язык онемел, во рту появился вкус ржавого железа. Он бежал и чувствовал, как волдыри на коже лопаются и сочатся сукровицей.

Автобус. Где автобус? Проспект, перекрёсток, светофор без огней. Здесь. Здесь!

Он ввалился внутрь, упал на мох, раздирая волдыри о грубую зелень. Дышать становилось всё труднее — бронхи сужались, каждый вдох давался с хрипом. Он чувствовал, как горло отекает изнутри. Аллергическая реакция. Анафилаксия. Если отек перекроет дыхательные пути — он умрёт.

Спирт. Он плеснул спирт на ладони — ожог дикий, ослепляющий, но боль перебила зуд, и это было спасением. Он стянул куртку, облил спиртом, начал протирать лицо, шею, грудь. Спирт испарялся мгновенно, холодил, уносил с собой споры. Дышать стало чуть легче.

Он прислонился к стене автобуса и закрыл глаза. Лёгкие работали со свистом. Сердце колотилось где-то в горле. Кожа горела.

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Солнце начало клониться к закату, когда он снова смог нормально дышать. Волдыри на ладонях подсохли, стянулись корочкой. Он посмотрел на свои руки — они выглядели как после химического ожога.

Надо было думать.

Споры реагируют на движение. Или на тепло? Или на углекислый газ от дыхания? В любом случае — цветы закрылись перед выбросом. Значит, растения как-то чувствуют приближение опасности. Можно использовать это как индикатор.

Он сел, привалившись спиной к стенке, и начал сортировать трофеи. Вода — четыре бутылки. Спирт — пять литров, минус потраченное на обработку. Молоток. Зажигалка.

Он достал зажигалку и снова чиркнул. Огонёк вспыхнул, осветил салон автобуса, заставил тени дёрнуться. Снаружи, в сгущающихся сумерках, что-то зашуршало громче, и тут же стихло — словно испугалось.

Андрей улыбнулся. Первая улыбка за всё время.

Огонь. Вот чего они боятся.

Он задул пламя и убрал зажигалку в карман. Потом лёг на мох, подложив куртку под голову. Тело болело. Кожа зудела. Но он знал две вещи: где вода и как добыть огонь.

Остальное можно решить завтра.

Глава 3. ГОРОД

На третье утро Андрей понял, что умирает.

Не от ран — они подсохли, стянулись бурыми струпьями. Не от жажды — воды оставалось две бутылки. Не от голода — желудок свело пустотой, но терпеть можно. Он умирал от недостатка информации.

Мозг инженера не мог существовать в вакууме. Ему требовались данные: параметры среды, свойства материалов, причинно-следственные связи. Без этого начинался распад. Андрей чувствовал, как рассудок, точно подшипник без смазки, проворачивается с нарастающим скрежетом. Вчера он двадцать минут смотрел на трещину в бетоне, пытаясь вспомнить слово «капилляр». Слово вертелось где-то рядом, но не давалось. Потом всплыло — и отпустило. Но осадок остался.

Нужно было исследование.

Автобус стал базой. Он перенёс в него ведро со спиртом, бутылки с водой и всё, что нашёл в подсобке супермаркета, — молоток, зажигалку, моток проржавевшей проволоки, рулон полиэтиленовой плёнки, пару пластиковых вёдер поменьше. Плёнка пахла химией, но была цела. Андрей натянул её над проломом в крыше автобуса — получился навес. Не герметичный, но от прямого попадания спор защищал.

Теперь предстояло изучить мир за пределами базы.

Он вылез наружу на рассвете. Ночной хруст и чавканье сменились дневным шорохом — растения переключали режимы с той же неумолимостью, с какой на заводе переключают конвейер. Солнце ещё не поднялось над кронами, и улица лежала в зелёном полумраке, наполненная испарениями. Влага конденсировалась на листьях и капала вниз — ритмично, как метроном.

Андрей повернул налево, в сторону от торгового центра. Он решил разведать квартал за кварталом, составить карту, отметить ресурсы и опасности. Инженерный подход: разбить территорию на сектора, обследовать каждый, фиксировать результаты.

В кармане лежал огрызок карандаша, найденный в подсобке. Бумаги не было. Он решил запоминать.

Сектор А1 — проспект, жилые дома. Девятиэтажки, типовые, панельные. Панели пошли волдырями — грибок проел стыки, забрался под облицовку, и теперь фасады пузырились, как кожа ошпаренного. Из пузырей сочилась белёсая жидкость. Андрей обошёл дом по периметру, отмечая про себя состояние несущих стен. Трещины вертикальные, раскрытие до пяти миллиметров — усадка фундамента. Корни подрыли основание. Лет десять — и дом сложится.

Подъезды темнели провалами. Внутри — знакомый ковёр из мха, светящиеся прожилки грибницы на стенах, острый запах аммиака. Продукты разложения. Андрей заглянул в одну квартиру на первом этаже, потом в другую. Мебель — труха. Книги — слипшаяся масса, страницы срослись с грибком, текст нечитаем. На кухне одной из квартир он нашёл кастрюлю — алюминиевую, целую. Взял. Пригодится кипятить воду.

На четвёртой квартире он остановился.

В углу комнаты, там, где раньше стояла детская кроватка, из пола росло дерево. Оно пробило линолеум, паркет, бетонное перекрытие и теперь тянулось к окну — тонкое, бледное, с редкими листьями. Листья были не зелёные — бледно-розовые, почти прозрачные. На ветке висел плюшевый медведь, проткнутый ростком насквозь. Плюш истлел, но пуговичные глаза сохранились. Андрей смотрел на медведя, и что-то ворочалось в груди — не жалость, не ужас, просто констатация. Здесь жили люди. Здесь спали дети. Теперь здесь растёт дерево.

Он вышел, не оглядываясь.

Сектор А2 — школа. Трёхэтажное здание с обрушенной крышей. Спортзал превратился в болото — туда стекала вода с потолка, и теперь на месте баскетбольной площадки колыхалась зелёная жижа. В классах — опрокинутые парты, сгнившие доски, мел, вросший в мох. На стене — таблица Менделеева, наполовину скрытая грибком. Уцелели только инертные газы — гелий, неон, аргон. Андрей усмехнулся. Инертные — значит, не вступают в реакцию. Выживают те, кто ни с кем не связывается. Философия этого мира.

В учительской он нашёл аптечку. Бинты сгнили, йод выдохся, но перекись водорода в пластиковой бутылочке уцелела. И шина для руки — алюминиевая пластина с поролоном. Он сунул и то и другое в импровизированный рюкзак — кусок полиэтилена, свёрнутый мешком.

К полудню он обследовал четыре квартала. Сорок три здания. Ни одного человека. Ни одного скелета, кроме того, из подвала. Ни одной кости. Этот факт царапал. Куда делись тела? Семь миллионов жителей — должны быть кости. Должны быть черепа в машинах, останки в квартирах, массовые захоронения. Ничего. Только пустые дома, как декорации, из которых убрали актёров.

За послевоенным кварталом начинался парк. Вернее, то, во что превратился парк.

Джунгли.

Деревья разрослись до невероятных размеров — старые тополя и липы, бывшие здесь до Катастрофы, теперь достигали высоты двадцатиэтажного дома. Их стволы раздались в обхвате, кора потрескалась и выделяла янтарную смолу. Кроны сплелись в сплошной свод, сквозь который едва пробивался свет. Подлесок — густой, колючий, пахнущий мускатом. Лианы толщиной в ногу свисали с ветвей, переплетались, образовывали мосты и арки. Почва под ногами была мягкой, как перина, — столетия лиственного перегноя, не разложившегося до конца, потому что некому было его есть. Ни червей, ни насекомых. Только грибы.

Грибы здесь были повсюду.

Мелкие, с булавочную головку, облепляли кору деревьев. Крупные, с тарелку, росли на поваленных стволах. Огромные, размером с кресло, вздымались из перегноя — их шляпки светились бледно-зелёным даже днём. Андрей обходил их стороной. Он помнил вчерашний выброс спор.

В центре парка он нашёл пруд.

Когда-то это был декоративный водоём с бетонными берегами и фонтаном посередине. Теперь бетон треснул, фонтан опрокинулся, и пруд разлился вширь, превратившись в болото. Вода была чёрной и неподвижной. С поверхности поднимались пузыри — бульканье, влажное и низкое, как будто в глубине что-то дышало. Андрей подошёл ближе. Бульканье участилось. Он отступил — бульканье стихло.

Реакция на присутствие.

Он наклонился, зачерпнул воду в кастрюлю. Поднёс к лицу, понюхал. Пахло болотом и чем-то металлическим. Железо? Марганец? Вода была маслянистой на ощупь. Он вылил её и отложил анализ на потом. Может, профильтровать через уголь? Может, прокипятить? Но без огня кипячение невозможно, а разводить огонь здесь, в парке, где всё пропитано перегноем и метаном...

Метан.

Он замер. Болотный газ. Если скопился в низине, одна искра — и...

Он медленно попятился, не делая резких движений, и вышел из парка, только когда за спиной снова зашумел проспект.

Сектор Б1 — промзона.

Здесь было хуже. Нефтебаза, автопарк, какие-то склады. Металл проржавел до кружева, бетон раскрошился, но главное — запах. К запаху гниения примешивался химический дух — едкий, щиплющий глаза. Где-то под землёй, в цистернах, ещё сохранялись остатки топлива, масел, растворителей. Они просачивались сквозь проржавевшие стенки и смешивались с грунтовыми водами, образуя ядовитую эмульсию. Андрей не стал углубляться. Отравленная почва — не место для базы.

Он развернулся и пошёл обратно, но через полсотни шагов остановился.

На стене склада висела карта.

Огромная — метра три в ширину, — прикреплённая к бетонной плите. План эвакуации при пожаре. Или схема коммуникаций. Или просто карта района. Андрей подошёл ближе и всмотрелся. Бумага вздулась от влаги, краски поблекли, но контуры ещё читались. Улицы, проспекты, номера домов. Он нашёл свой автобус — пересечение Первомайской и Строителей. Нашёл торговый центр. Нашёл парк. И увидел то, что искал.

Библиотека.

В трёх кварталах к востоку. Двухэтажное здание с пристройкой. Если книги там сохранились так же плохо, как в квартирах, — толку ноль. Но в библиотеках бывают архивы, бывают подвалы с микроклиматом, бывают...

Он не додумал. Он уже шёл.

Библиотека встретила его запахом сырой бумаги. Двери были распахнуты, окна выбиты, и внутрь вползал мох. Читальный зал превратился в оранжерею — стеллажи опрокинуты, книги рассыпались трухой. Но в подвале, куда Андрей спустился, чиркая зажигалкой, было суше.

Здесь пахло не гнилью — пылью. Настоящей, сухой, книжной пылью. Андрей втянул этот запах и едва не застонал от удовольствия. Человеческий запах. Запах информации.

Стеллажи в подвале стояли ровно. Книги на них потемнели от сырости, покоробились, но многие сохранили читаемость. Он провёл пальцем по корешкам. «Справочник проектировщика». «Сопротивление материалов». «Железобетонные конструкции». Инженерная литература. То, что ему нужно. Но не только.

Он сгрёб с полки десяток книг и сел прямо на бетонный пол, освещая страницы огоньком зажигалки. Здесь были атласы — географические, ботанические, медицинские. «Определитель грибов средней полосы». Пригодится. «Лекарственные растения». Пригодится. «Основы микологии». Пригодится.

Он читал до темноты.

Когда солнце село и подвал погрузился во мрак, он развёл костёр. Прямо на бетонном полу, из обломков стеллажа и высохшей книги — «История КПСС» горела хорошо. Пламя осветило стены, заставило тени плясать, и в его свете Андрей почувствовал себя почти дома. Почти.

Он сидел у костра и перелистывал «Определитель грибов». На одной из страниц ему попался рисунок — грибница, разрез почвы, мицелий, плодовые тела. И подпись: «Вегетативное тело гриба представляет собой разветвлённую сеть микроскопических трубок — гифов. Общая протяжённость мицелия одного гриба может достигать нескольких километров».

Андрей отложил книгу и долго смотрел в огонь.

Несколько километров.

То, что он видел в трещинах, на стенах, под ногами — это всё один организм? Или множество? Где границы? Как оно координируется? В книге об этом не писали.

Он подбросил ещё одну книгу в костёр — «Краткий курс истории ВКП(б)» — и посмотрел на карту района, которую начертил углём на бетонной стене. Кварталы, улицы, ориентиры. Автобус — база. Торговый центр — вода. Библиотека — информация. Парк — опасность. Промзона — отравление.

Мир начинал обретать структуру.

Он лёг на пол, подложив под голову стопку книг, и закрыл глаза. Пламя костра просвечивало сквозь веки оранжевым. Снаружи, за стенами библиотеки, мир продолжал свою ночную работу — хрустел, чавкал, трещал, сочился соком, лопался спорами, наращивал плоть.

Но здесь, в подвале, у огня, было почти спокойно.

Андрей уснул. И впервые за трое суток ему ничего не приснилось.

Глава 4. НОЧНАЯ ЖИЗНЬ

Он проснулся от того, что кто-то смотрел.

Ощущение было старым, древним, доставшимся от предков, которые просыпались в саванне за секунду до того, как пятнистая шкура мелькала в траве. Андрей открыл глаза и не шевелился. Костёр прогорел, только угли ещё рдели багровым. Подвал тонул в полумраке. Стены, стеллажи, книги — всё на месте. Никакого движения.

Но ощущение не уходило.

Он медленно повернул голову. Дверь в подвал была приоткрыта — он сам оставил щель для тяги, чтобы не задохнуться дымом. В щели что-то было. Не глаз — свет. Бледно-зелёное свечение, мягкое, пульсирующее, как дыхание. Оно то разгоралось, то угасало, и в его ритме Андрею почудилась осмысленность. Не просто биолюминесценция — наблюдение.

Он сел. Свечение дрогнуло и отступило. В коридоре за дверью что-то зашуршало — влажно, шлёпающе, как мокрая тряпка по бетону. Андрей схватил молоток, плеснул спирта на тряпку, намотал на конец и сунул в угли. Тряпка занялась с хлопком — факел. Он поднялся и рывком распахнул дверь.

Коридор был пуст.

Только на полу, на слое мха, темнел след — широкий, влажный, как будто протащили мешок с водой. След уходил к лестнице и там исчезал. Андрей посветил факелом. Стены коридора были покрыты грибницей — той самой, что пульсировала вчера на крыше. Но теперь её нити сплелись в подобие рисунка. Не хаотичного — организованного. Прожилки сходились к одной точке над лестничным проёмом, и в этой точке набухало плодовое тело. Размером с кулак. Формой — почти правильный шар.

Андрей смотрел на него, и шар смотрел в ответ. Не глазами — поверхностью. Она была глянцевой, зеркальной, и в ней отражался огонь факела. Отражение колебалось.

— Я схожу с ума, — сказал Андрей вслух. Голос упал в коридор и утонул мгновенно, как камень в болоте. — Гриб на меня смотрит. Отлично. Просто отлично.

Он вернулся в подвал, подбросил книг в костёр и сел, привалившись спиной к стеллажу. Спать больше не хотелось. Он достал «Определитель грибов» и продолжил читать.

К утру он знал о грибах больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Мицелий — подземная часть гриба, сеть тончайших нитей. Может достигать колоссальных размеров. Описания опят в Орегоне, чья грибница занимала девять квадратных километров, уже не казались рекордными — здесь она могла покрывать весь город. Плодовые тела — только верхушка айсберга, репродуктивные органы. Споры — способ размножения и коммуникации. Грибница реагирует на прикосновение, на химический состав почвы, на вибрации. Некоторые виды способны передавать электрические импульсы.

Электрические импульсы. Как нейроны.

Андрей захлопнул книгу. Ему не нравилось, куда ведут эти мысли. Не нравилось слово «разумная», которое вертелось на краю сознания. Он запретил себе его использовать. Грибница — не разум. Грибница — система. Системы можно понять. Системы можно обойти. Системы можно разрушить.

Он инженер. Он справится.

День он провёл за обустройством базы. Перетащил из библиотеки всё ценное: книги, атласы, карандаши. Нашёл в подсобке библиотеки рулон кальки — почти не пострадавший, только края отсырели. Теперь можно было чертить карту. Он сел в салоне автобуса и два часа выводил улицы, здания, ориентиры. Парк. Библиотека. Магазин. Школа. Проставил расстояния — примерно, шагами. Отметил опасные зоны: болото, промзона, скопления плодовых тел.

К полудню он заставил себя сходить в торговый центр — пополнить запас воды. Шёл настороже, огибая закрытые цветы. Возле супермаркета заметил новую трещину в асфальте — её не было позавчера. Из трещины поднимался пар. Андрей заглянул: в глубине что-то блестело, мокрое и розовое, как сырое мясо. Он не стал уточнять.

Воды оставалось ещё много — поддон в подсобке был почти цел. Андрей взял шесть бутылок и уже собирался уходить, когда заметил, что дверь в подвал, которую он закрыл на засов, приоткрыта.

Он точно закрывал. Он помнил, как задвигал засов.

Молоток сам прыгнул в руку. Андрей толкнул дверь носком ботинка. Та подалась со скрипом. Лестница вниз была пуста. Он спустился. Склад, коробки, ведро со спиртом — всё на месте. Скелет лежал в прежней позе.

Засов задвинул снова, проверил дважды. Снаружи на двери нацарапал гвоздём: «НЕ ВХОДИТЬ».

Как будто здесь был кто-то, кто умеет читать.

Вечер наступил быстрее, чем он ожидал. Солнце скатилось за кроны, и мир начал переключаться. Дневной шорох листьев затихал — не сразу, постепенно, как затихает цех после смены. Ему на смену поднимался ночной звуковой слой: хруст растущих корней, треск лопающейся коры, влажное чавканье втягиваемой воды. Биолюминесценция разгоралась. Сначала засветились грибы на стенах — бледно-зелёным. Потом подключились лианы — голубым. Потом мох — мягким изумрудным. Улица превратилась в световую инсталляцию, больную и прекрасную.

Андрей сидел в автобусе у костра — он развёл его в железном ведре, которое притащил из школы. Смотрел на улицу. И видел, как она живёт.

Корни росли прямо на глазах.

Не быстро — сантиметр в минуту, может, два. Но они двигались. Белёсые нити выползали из трещин, тянулись по асфальту, огибали препятствия и снова смыкались. Некоторые, наткнувшись на лужу, замирали, словно пробовали воду на вкус, а потом меняли направление — обходили. Другие, найдя что-то в почве, начинали пульсировать чаще, и вокруг них образовывались узелки — будущие плодовые тела.

Андрей заметил закономерность. Корни двигались не хаотично. Они искали что-то. Органику? Минералы? Воду? Он вспомнил, как в первую ночь грибница тянулась к автобусу — к его дыханию, к его поту. Её привлекал человек.

Значит, сейчас, пока он сидит в автобусе, дышит, потеет, оставляет частицы кожи, — она знает, где он.

Он посмотрел на стенку автобуса. Из щели между металлом и пластиком тянулась белая нить. Тонкая, как паутина. Она появилась недавно — час назад её не было. Андрей поднёс к ней факел. Нить дёрнулась и втянулась обратно.

Он не спал до рассвета.

Сидел с факелом в одной руке и молотком в другой, смотрел, как ночной мир живёт своей жизнью, и считал. Раз-два. Раз-два. Тысяча двести тридцать один. Тысяча двести тридцать два. Цифры успокаивали.

Где-то после трёх ночи — он определил время по тому, как низко опустилась биолюминесценция, — началось новое.

Сначала изменился звук. Ночной хруст стал громче, ближе, словно что-то двигалось прямо по улице. Не корни — те двигались медленно. Это было быстрее, ритмичнее. Шаги? Нет, не шаги. Скорее, волочение. Шлёпающий, влажный звук, как будто тащат мокрое одеяло.

Андрей задул факел и припал к щели в стенке автобуса.

Улица светилась. Мох, лианы, грибы — всё переливалось зелёным и голубым. И в этом свете он увидел движение.

По проспекту, метрах в пятидесяти, что-то ползло.

Масса. Большая — с легковой автомобиль, может, крупнее. Бесформенная, студенистая, переливающаяся в такт биолюминесценции. Она двигалась медленно, перекатываясь через себя, как амёба. Внутри неё что-то просвечивало — тёмные сгустки, обломки. Андрей различил кусок бетона, ржавую арматуру, что-то похожее на колесо. Масса поглощала их. Растворяла.

Она ползла по проспекту, оставляя за собой чистую полосу — ни мха, ни лишайника, только голый размягчённый асфальт. След шириной метра в три. И этот след дымился — от асфальта поднимался пар, как от горячей сковороды.

Андрей не дышал.

Масса проползла мимо автобуса, не остановившись, и скрылась за поворотом. Ещё несколько минут был слышен влажный шлёпающий звук. Потом стих. Ночной хруст возобновился.

Он выдохнул.

Нужно было осмыслить увиденное. Что это? Организм-уборщик? Что-то вроде макрофага иммунной системы? Перерабатывает мусор, чистит среду? Или охотится? Зачем ей бетон и арматура? Минералы для роста? Катализаторы для химических реакций?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Андрей зажёг факел снова и до самого рассвета сидел, прислушиваясь к каждому звуку. Масса больше не возвращалась.

На четвёртое утро он принял решение.

Автобус — хорошая база, но уязвимая. Слишком много проёмов. Слишком близко к земле. Если эта тварь, или другая, побольше, решит заглянуть внутрь — он не отобьётся молотком. Нужен другой дом. Прочный. С толстыми стенами и минимумом входов.

Он посмотрел на карту. Библиотека — подвал сухой, но грибница уже проникла. Магазин — склад хорош, но там скелет и открывающиеся двери. Школа — слишком много окон. Нужно выше.

Он поднял голову и посмотрел на небоскрёб, с которого спустился в первый день. Сорок этажей. Бетон, сталь, стекло. Корни подрывают фундамент, но само здание ещё крепкое. Если подняться этажей на десять-пятнадцать — там суше. Там меньше растительности. Там нет этих ночных тварей.

И там есть обзор.

Он сложил вещи: вода — шесть бутылок, спирт — ведро, молоток, зажигалка, книги, калька, карандаши. Всё в полиэтиленовый мешок. Мешок на плечо. Куртка на пояс.

И пошёл к небоскрёбу.

Подъём занял почти весь день. Лестница была в том же состоянии — разрушенные пролёты, завалы, лианы-мосты. Но теперь у него был опыт. Он шёл аккуратно, проверял каждую опору, прежде чем перенести на неё вес.

На двадцатом этаже он нашёл квартиру, которую заметил ещё в первый день. Дверь была цела. Он вошёл, осмотрел комнаты. Две жилых, кухня, ванная. Окна выходят на юго-восток и юго-запад. Из одного видно проспект и парк, из другого — промзону и окраину. Планировка удачная — коридор узкий, можно перегородить. Вода есть в трубах — он открыл кран, и оттуда закапало. Ржавая, но жидкая. Можно фильтровать.