ГОЛОД ВНИМАНИЯ

— Профессор? — голос его ассистентки, молодой турчанки Элиф, прозвучал за спиной глухо и испуганно. — Может, не стоит?..

— Останься здесь, Элиф, — хрипло ответил он, не оборачиваясь. — Я должен увидеть это первым.

Он двинулся вглубь. Каждый шаг давался с усилием. Воздух становился холоднее и плотнее, он словно давил на барабанные перепонки. На барельефах начали появляться фигуры в длинных одеяниях, безликие жрецы, склонившиеся над алтарями. А на алтарях лежали не животные. Там лежали люди, чьи грудные клетки были вскрыты, а из ран тянулись тонкие, похожие на дым, линии, уходящие в нечто, вырезанное в центре композиции. Нечто, на что Алистер боялся направить свет.

Наконец, коридор расширился, превратившись в круглую погребальную камеру. В центре, на ступенчатом подиуме из черного, отполированного до зеркального блеска камня, покоился саркофаг. Он был сделан не из дерева, не из золота и не из алебастра. Он был создан из цельного куска обсидиана, настолько черного, что он, казалось, поглощал свет фонаря, оставляя в центре комнаты зияющую прореху в реальности.

Алистер подошел ближе, слыша, как собственное дыхание отдается гулким эхом от стен. Поверхность саркофага была лишена каких-либо украшений, кроме одного. На его крышке, прямо над тем местом, где должна была находиться грудь погребенного, была вырезана точная копия человеческой кисти, сжимающей небольшой прямоугольный предмет. Жест был настолько живым, настолько современным, что Алистер отшатнулся. Человек, вырезанный на обсидиане, держал предмет так, как современный человек держит смартфон, разглядывая экран.

— Абсурд, — прошептал Алистер, вытирая внезапно вспотевший лоб. — Парейдолия. Игра воображения.

Он обошел саркофаг. Крышка была идеально подогнана, но по краю шел тонкий, как волос, шов, заполненный чем-то черным, похожим на застывшую смолу. Алистер надел толстые резиновые перчатки, достал из рюкзака скальпель и маленькое зубило. Руки его, обычно твердые, предательски дрожали. Ему нужно было увидеть, что внутри. Не просто из научного любопытства. Это превратилось в навязчивое, лихорадочное желание, почти приказ, который звучал в его голове, заглушая голос разума.

Он аккуратно вставил лезвие скальпеля в шов и начал очищать его от черного герметика. Материал крошился, словно сухая кровь, и падал на пол с тихим стеклянным звоном. Работа заняла около часа. Каждое прикосновение к саркофагу отдавалось в пальцах вибрацией, низкой и ритмичной, похожей на биение далекого, огромного сердца. Алистер убеждал себя, что это пульсирует кровь в его собственных висках.

Когда шов был очищен, он вставил зубило в щель и надавил. Крышка поддалась с долгим, шипящим вздохом, словно вакуумная камера открылась впервые за тысячелетия. В лицо пахнуло волной ледяного воздуха, пропитанного запахом не тлена, а чего-то острого, химического, смешанного с приторным ароматом ладана и мирры. Запах был живым и непереносимо чуждым.

Алистер уперся плечом в тяжелую обсидиановую плиту и с нечеловеческим усилием сдвинул ее в сторону. Она рухнула на пол, расколовшись надвое, и звук этот прокатился по камере оглушительным громом. Алистер застыл, тяжело дыша, а затем медленно, словно преодолевая сопротивление воды, направил луч фонаря внутрь.

Там, в обсидиановой утробе, покоилась мумия. Но это была не высохшая, хрупкая оболочка. Тело было облачено в плотный, темно-коричневый саван, пропитанный смолами, которые блестели в свете фонаря, как влажная кожа. Сквозь прорези в саване виднелась не кость, а серая, пергаментная кожа, туго обтягивающая кости. Пальцы рук, скрещенных на груди, были длинными и заканчивались желтыми, потрескавшимися ногтями. Каждая деталь была отвратительно, пугающе сохранна.

Но самое ужасное было не в этом. Мумия сжимала в руках предмет.

Это был смартфон. Не ритуальная табличка, не амулет, а абсолютно современный, тонкий, черный глянцевый смартфон. Экран его светился.

Ноги Алистера подкосились. Он вцепился в край саркофага, чувствуя, как холод камня обжигает пальцы сквозь перчатки. Он зажмурился, сосчитал до пяти и снова открыл глаза, надеясь, что наваждение исчезнет. Но экран светился по-прежнему. Он был развернут вверх, к отсутствующей крышке, и на нем было открыто приложение камеры, работающее в режиме селфи.

Ледяной пот заструился по спине Алистера, рубашка прилипла к телу. Он не мог оторвать взгляда от этого невозможного, анахроничного предмета. Как? Откуда? Смартфон не был подключен к зарядке, он пролежал здесь, в герметичном саркофаге, тысячелетия, но его экран горел, а индикатор батареи в углу показывал 100%. Это противоречило всем законам физики, всей логике мироздания.

Самой страшной деталью было изображение на экране. Фронтальная камера, как и положено в режиме селфи, показывала то, что находилось перед ней. На экране было лицо самого Алистера.

Но оно было не таким, каким он видел его в зеркале каждое утро.

Лицо на экране смартфона было искажено гримасой такого запредельного, животного ужаса, что Алистер с трудом узнал себя. Рот был широко открыт, губы растянуты до предела, обнажая зубы, а вены на шее вздулись от напряжения. Глаза, широко распахнутые, были полны слез. Это было лицо человека, который кричит, кричит на самой грани слышимости, в полной тишине, кричит от того, что увидел прямо перед собой. Это был взгляд, брошенный через плечо. Человек на экране смотрел не в камеру, а куда-то вбок, словно за миг до этого он резко обернулся назад, увидев нечто в отражении.

Но Алистер Вейн смотрел прямо в экран. Медленно, с ужасом, от которого немели кончики пальцев, он поднял руку к своему лицу. Его собственное лицо было спокойно. Он не кричал. Его рот был сжат в узкую линию, лоб нахмурен. Человек на экране и человек, стоящий у саркофага, жили в разных реальностях.

— Этого не может быть, — прошептал Алистер. Собственный голос показался ему чужим, доносящимся издалека.

И тут он заметил деталь. Деталь, которая окончательно разрушила его рассудок. Человек на экране, его кричащий двойник, держал в руке тот же самый смартфон. Идеальная, рекурсивная бесконечность. На экране смартфона, который держал двойник, было видно еще одно лицо, еще меньшего размера, и оно тоже кричало, оборачиваясь через плечо. И так уходило вглубь, в бесконечный, адский туннель из смартфонов и кричащих лиц, замыкающийся сам на себя.

Алистера затрясло. Он попытался отвести взгляд, но не смог. Экран гипнотизировал его. Внезапно он понял, что изображение на смартфоне не является статичной картинкой. Оно жило. Лицо его двойника в телефоне медленно, рывками, как в покадровой съемке, меняло выражение. Ужас в его глазах сменялся чем-то иным. Жутким, парализующим пониманием. А затем его губы, губы Алистера на экране, начали двигаться. Беззвучно, но очень четко. Они произносили одно и то же слово, снова и снова. И, что было самым кошмарным, Алистер, глядя на эти движения, начал понимать это слово. Оно было не на английском, не на турецком, не на хеттском. Оно было на языке, которого не существовало, языке, бывшем до Вавилонской башни, но разум Алистера, вопреки его воле, перевел его.

Слово было: «Обернись».

Паника схватила его за горло ледяной клешней. Каждая клеточка его тела кричала ему не делать этого. Не оборачиваться. Стоять на месте. Но животный инстинкт, темный и первобытный, оказался сильнее. Он почувствовал это. То, о чем говорила тишина. Присутствие. Нечто стояло прямо за его спиной, в дюйме от него. Он ощущал его не дыханием, не теплом, а отрицанием всего живого, вакуумом, высасывающим из пространства само понятие надежды.

Мышцы шеи одеревенели. Он поворачивал голову медленно, преодолевая физическое сопротивление воздуха, который стал густым, как сироп. Скрипнули шейные позвонки. Взгляд скользнул по черному зеркалу обсидианового пола, по стене с барельефами, по зияющему входу в коридор…

И в этот момент свет его фонаря, секунду назад яркий и стабильный, начал меркнуть, быстро, словно его выпивали. Конус света съеживался, поглощаясь тьмой. Последнее, что увидел профессор Алистер Вейн перед тем, как тьма поглотила его полностью, было не лицо, не когти, не клыки. Это была та самая фигура с барельефа, то нечто, к чему тянулись линии-души из вскрытых грудных клеток. Она стояла в проеме и была сложена из той же абсолютной, вечной и понимающей тьмы, что и саркофаг. И у нее было лицо Элиф, его ассистентки, которая смотрела на него с выражением бесконечной, усталой жалости.

Фонарь погас. Тишина стала полной. А в обсидиановом саркофаге, в полной темноте, экран смартфона продолжал светиться, транслируя бесконечный крик человека, который только что обернулся и увидел истинную цену любопытства, имя которому — проклятие. И где-то в этой бесконечной рекурсии отражений, новое лицо, лицо уже профессора Вейна, присоединилось к безмолвному хору, навсегда застыв в гримасе абсолютного ужаса. Его приложение камеры было все еще открыто. Желающих сделать селфи стало на одного больше.

СУКРОВИЦА

Его звали Андрей. Сорок три года. Инсульт настиг его в ванной, когда он наклонился за упавшим куском мыла. Сосуд в левом полушарии лопнул с тихим, мокрым хрустом, похожим на раздавленную виноградину. Тело еще стояло, ухватившись за бортик, но человек по имени Андрей уже начал проваливаться.

Первое, что он почувствовал — не боль. Боль пришла позже. Сначала пришло разделение. Он ощутил свой язык как чужеродный кусок сырого мяса, пришитый к гортани. Язык распухал, заполнял ротовую полость, становился огромным, шершавым, как кошачий. Он попытался сглотнуть, но глотательный рефлекс уже отключился. Слюна, густая и горячая, потекла по подбородку. Он видел ее в отражении хромированного смесителя — она была не прозрачной. Она была розовой. Кровь смешивалась со слюной, и это была единственная жидкость, которая теперь имела значение.

А потом накатила боль.

Это была не та боль, что от пореза или ожога. Это была боль геологическая. Как будто внутри черепной коробки проснулся вулкан. Кора головного мозга заливалась расплавленной магмой. Каждая извилина, отвечающая за память о запахе маминых духов или о первом поцелуе, сейчас скручивалась в спираль, как целлулоидная пленка в огне. Он видел это. Закрытые глаза не спасали. На внутренней стороне век, на этом багровом экране умирающего мозга, проецировалось кино гибели.

Он увидел свою комнату. Но комната была вывернута наизнанку. Обои в цветочек, которые клеил отец двадцать лет назад, сползали со стен влажными лоскутами кожи. Из-под них сочилась сукровица. На полу, там, где должен был лежать палас, раскинулось озеро черной жижи, и из этой жижи торчали руки. Десятки, сотни рук. У них не было ногтей, только красное, сочащееся мясо на кончиках пальцев. Они скребли по линолеуму, оставляя борозды, и тянулись к нему. Он чувствовал запах — запах подвала, в котором месяц разлагалась кошка. Запах был настолько плотным, что он ощущал его вкус на корне языка — вкус аммиака и сладковатой гнили.

Он хотел закричать. Но голосовые связки, залитые кровью, издали только бульканье. Пузырь воздуха поднялся из горла и лопнул на губах. Андрей понял: это не галлюцинация. Это последний сеанс нейронов, умирающих от кислородного голодания. Он видит то, из чего состоял всю жизнь — страхи, детские травмы, стыд. И все это сейчас приняло форму гниющей комнаты.

Зрение сместилось. Теперь он смотрел на потолок ванной. Настоящий потолок. Белый, с мелкой трещиной в углу. Он цеплялся за эту трещину, как за последний якорь в реальности. Но вдруг с ужасом заметил, что трещина расширяется. Она не просто ползла. Она дышала. Края трещины раздвигались и сжимались, обнажая под белой эмалью что-то черное, волосатое, похожее на пах гигантского насекомого. Он понял, что это его зрачки пытаются сфокусироваться, но глазные мышцы уже свело трупным окоченением, и поэтому обычная трещина превратилась в бездну, полную шевелящихся ворсинок.

А потом тело рухнуло. Удар головой о кафельный пол. Звук был глухой , как удар арбузом об асфальт. Андрей перестал чувствовать тело ниже шеи. Но голова еще жила. Лицевой нерв посылал последние хаотичные импульсы, и его лицо исказилось в гримасу такого животного, запредельного ужаса, какого не видел ни один живой человек. Рот разверзся в немом вое, челюсть вывихнулась с влажным треском. Язык, серый от удушья, вывалился наружу и прилип к холодному кафелю.

Теперь он смотрел вбок. Прямо перед глазами, на расстоянии вытянутой руки, лежал таракан. Живой. Усач. Он шевелил усами, исследуя лужу розовой слюны, вытекающей изо рта Андрея.

Именно в этот момент к Андрею пришло окончательное знание. Не философское смирение, а ледяной, нечеловеческий ужас. Он понял, что следующие несколько минут его мозг, лишенный крови, будет проецировать внутреннюю вечность. И он, запертый в скорлупе черепа, будет наблюдать этот кошмар, пока не отключится последняя клетка.

Картинка сменилась.

Он увидел себя. Андрей смотрел на Андрея, лежащего на полу. Но это был не он. Это была кукла. Резиновая, грубо раскрашенная кукла с его лицом. Кукла лежала на спине, и ее живот был вспорот. Из разреза вываливались не кишки. Из разреза вываливались воспоминания. Он увидел, как из его живота выползает полупрозрачная фигура его первой жены. Она улыбалась, но у нее не было глаз. Во впадинах копошились опарыши. Она протягивала ему младенца, завернутого в окровавленную тряпку. Младенец открыл рот, но вместо плача из него вырвался звук льющейся из крана воды. Той самой воды, которая сейчас затекала Андрею в ухо, создавая эффект водопада в масштабах его умирающего мира.

Он попытался закрыть глаза. Веки не слушались. Глаза высыхали. Роговица мутнела. Он видел таракана, который уже забрался на его щеку и полз к уголку глаза, щекоча лапками ресницы. Андрей не мог моргнуть.

А потом пришла тишина.

Сердце встало. Кровь перестала течь. Мозг, как выключенный телевизор, еще хранил остаточное свечение. Это был самый страшный момент. Потому что в этой тишине он проснулся.

Он не открыл глаза. У него больше не было глаз. Но он видел. Он видел ванную со стороны люстры. Он видел свое скрюченное тело в луже мочи и крови. Он видел, как таракан заполз ему в ноздрю и исчез там.

И в этот момент он понял, что остался. Он не полетел по тоннелю. Не встретил родственников. Его сознание, освобожденное от тормозов живой плоти, превратилось в слух и зрение. Он стал неотъемлемой частью этой ванной комнаты.

Он слышал, как в трубах канализации воют соседи сверху, спуская воду в унитазе. Этот вой стал его колыбельной навсегда. Он слышал, как в его собственном кишечнике, остывая, лопаются пузырьки газа. Это был звук тысячи крошечных поцелуев смерти. Он видел, как его кожа меняет цвет с бледно-синего на зеленоватый. Он видел процесс гниения изнутри, находясь снаружи.

А потом он увидел дверь ванной. Она была закрыта. И он понял с леденящей душу, последней, трупной ясностью: его найдут только через четыре дня, когда соседи устанут нюхать запах. И все эти четыре дня, или четыре тысячи лет по его внутреннему счету, он будет висеть здесь, в углу под потолком, смотреть на свой собственный труп и слушать, как тараканы едят его глазные яблоки, а вода из протекающего бачка отсчитывает вечность.

Он попытался зажмуриться. Но трупы не жмурятся. Они просто смотрят. Всегда.

Кап.

Кап.

Кап.

И вечный таракан, копошащийся в остывающей ноздре того, кто еще утром пил кофе и думал, что смерти не существует.

СОРОК МИНУТ

Дмитрий Валентинович Соболев не любил зиму. Зимой свет умирал рано, а тени в углах его кабинета становились гуще и длиннее. Но дело было даже не в тенях. Дело было в тишине. В той особенной, ватной тишине, которая наступает в декабре, когда снег глушит все звуки, и огромный город за окном затихает, словно перед прыжком хищника. В такой тишине любой скрип половицы, любой вздох ветра за окном кажется многозначительным. Предупреждающим.

В тот вторник он ждал нового пациента. История болезни лежала перед ним на столе — пухлая папка с грифом Института мозга, испещрённая терминами и пометками. Случай был настолько редким, что ему позвонили лично. Старый друг и коллега Виктор Семёнович Ракитин, заведующий отделением нейропсихологии, говорил устало и с какой-то странной, несвойственной ему обречённостью.

— Дима, тут такое дело. Мы перепробовали всё. Медикаментозная терапия, гипноз, когнитивная стимуляция. Ноль. Полный. Пациент — молодой мужик, тридцать четыре года, зовут Павел Андреевич Кравцов. Диагноз — специфическая антероградная амнезия. Не та, что в кино показывают. У него цикл. Ровно сорок минут. Представляешь? Он помнит всё, что было до какого-то момента полгода назад, а потом — обрыв. И каждые сорок минут, секунда в секунду, его мозг обнуляется. Как жесткий диск, с которого стирают всё, что было записано за последний сеанс. Мы испробовали всё. Теперь направляем к тебе. Может, психотерапевтический подход... Может, ты найдешь способ зацепиться за что-то в его подсознании. Но, Дима...

Ракитин замолчал. В трубке повисла долгая пауза, наполненная шорохом помех.

— Что? — спросил Соболев.

— Не знаю. Просто будь осторожен. С этим пациентом что-то не так. Не с ним самим, а... Не знаю. Что-то вокруг него. Какая-то аура. Ты только не смейся.

Дмитрий Валентинович не засмеялся. Он слишком хорошо знал Ракитина — циника и материалиста до мозга костей, — чтобы отмахнуться от его слов. И теперь, глядя на фотографию Павла Кравцова, приклеенную к первой странице истории болезни, он пытался понять, что именно его настораживает. Обычное лицо. Открытое, даже располагающее. Светлые волосы, серые глаза, мягкая линия подбородка. Но что-то в этих глазах было. Что-то такое, от чего взгляд Соболева скользил в сторону, не задерживаясь. Словно смотреть на фотографию было неуютно. Словно она сама смотрела в ответ.

Ровно в десять утра в дверь постучали. Дмитрий Валентинович встал, одернул халат и открыл.

На пороге стоял Павел Кравцов. Он был выше, чем на фото, и худее. Одет в серый свитер и джинсы. В руке он держал небольшую спортивную сумку, словно собирался в спортзал, а не на прием к психотерапевту. Он улыбнулся — вежливо, но растерянно.

— Дмитрий Валентинович? Здравствуйте. Мне сказали прийти к вам. Честно говоря, я не совсем понимаю зачем. Мне сказали, что у меня проблемы с памятью. Но я вроде всё помню.

Соболев кивнул, приглашая его войти, и отметил про себя время. Десять ноль две. Сорок минут. У него есть сорок минут, чтобы завоевать доверие этого человека, а потом всё начнётся заново.

Павел сел в кресло, поставил сумку на пол и обвел кабинет взглядом. Кабинет был классический: книжные шкафы до потолка, тяжелые портьеры, кушетка в углу и массивный дубовый стол. На столе — ноутбук, таймер, лампа и аккуратная стопка бумаг. Скрытая камера, вмонтированная в корешок старого «Атласа психиатрии», фиксировала всё происходящее с того момента, как пациент переступал порог. Это было стандартной практикой, одобренной этическим комитетом.

— Расскажите, что вы помните, — попросил Соболев, садясь напротив.

Павел пожал плечами.

— Я помню свою жизнь. Детство. Школу. Институт. Работу. Я программист. Помню, как полгода назад попал в аварию. Гололед, я ехал по МКАДу, и фуру занесло. Удар. А потом — темнота. И вот я здесь. Врачи говорят, что с памятью проблемы. Но я ничего такого не замечаю. Я прихожу на приемы, со мной разговаривают, а потом... Ничего. Пустота. И новый кабинет. Новый врач. Я уже привык. Только устаю очень. Как будто я всё время бегу, но стою на месте.

Соболев слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, и постепенно перед ним вырисовывалась картина чудовищного проклятия. Павел существовал в вечном настоящем. Его жизнь была разбита на бесконечную череду сорокаминутных осколков, и в каждом осколке он был вынужден заново осознавать себя, заново учиться доверять окружающим, заново переживать шок от осознания своей болезни. Это была пытка, перед которой меркли любые телесные муки.

На тридцать пятой минуте разговора Павел вдруг замолчал на полуслове и прислушался. Его голова слегка повернулась влево, а взгляд стал отсутствующим.

— Что-то не так? — спросил Соболев.

— Вы слышите? — тихо спросил Павел.

Соболев напряг слух. В кабинете было тихо. Только приглушенный шум вентиляции.

— Нет. А что вы слышите?

Павел моргнул, и его лицо на мгновение исказилось гримасой, которую Соболев не успел классифицировать. Это не был страх. Это не была боль. Это было что-то среднее между отвращением и узнаванием. Так смотрит человек, который увидел в толпе лицо старого врага, но не может вспомнить его имени.

— Ничего. Показалось. Просто шум какой-то. Как будто кто-то дышит. За вашей спиной. Наверное, трубы.

Соболев инстинктивно обернулся. За его спиной была стена с книжным шкафом. Ни труб, ни вентиляционных отверстий. Только книги. Только тени в углах.

Ровно на сороковой минуте произошло то, чего Соболев ожидал, но к чему всё равно оказался не готов. Павел внезапно вздрогнул всем телом, словно от удара током. Его зрачки расширились, захватив почти всю радужку, а лицо стало белым как мел. Он вжался в кресло и издал короткий, сдавленный крик.

— Где я?! Кто вы?! Что происходит?!

Его голос сорвался на визг. Руки вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки. Он смотрел на Соболева с ужасом человека, который только что очнулся в незнакомом месте, не понимая, как он там оказался и что с ним сделали. Это был животный, первобытный страх.

Соболев поднял руки, показывая открытые ладони.

— Тише, Павел Андреевич. Вы в безопасности. Меня зовут Дмитрий Валентинович Соболев, я врач. Вы находитесь в моем кабинете. У вас расстройство памяти. Вы забываете всё каждые сорок минут. Сейчас я вам всё объясню.

Он говорил спокойно, размеренно, тем же тоном, каким говорят с испуганными детьми или животными. Постепенно дыхание Павла выровнялось, а взгляд стал осмысленным, хотя страх в глазах не исчез до конца.

— Простите. Простите, доктор. Я не хотел. Просто каждый раз это как... Как будто я умираю и рождаюсь заново. И в этот момент я что-то вижу. Что-то, что не могу запомнить. Какую-то тень. Что-то стоит за моим плечом и дышит.

— Это нормально, — солгал Соболев. — Это часть вашего состояния. Мозг пытается заполнить пробел и создает ложные сенсорные образы. Это галлюцинации, не более. Сейчас мы начнем терапию, и вам станет легче.

С этого дня началась их совместная работа. Соболев видел Павла три раза в неделю, и каждый сеанс длился четыре часа, то есть шесть полных циклов. Каждый цикл был битвой. Каждые сорок минут мир Павла рушился и возрождался заново. И каждый раз Соболев проходил через один и тот же ритуал: успокоить, объяснить, представиться, начать терапию. Это было изнурительно. Это высасывало душу.

К концу второй недели Соболев понял, что не выдержит. Не потому, что уставал, а потому, что видел: терапия бесполезна. Павел не мог накопить ни одного инсайта. Он не мог осознать свой прогресс, потому что не помнил его. Это была Сизифова работа, обреченная на провал. И тогда в голову Соболеву пришла идея. Идея, которая сначала показалась ему гениальной.

— Павел Андреевич, — сказал он в начале очередного цикла, — у меня есть предложение. Мы попробуем создать для вас искусственную память. Внешнюю. Вы будете записывать короткое видеообращение к самому себе в конце каждого цикла. А в начале следующего — смотреть его. Это поможет вам не переживать шок каждый раз. Это будет мостом между циклами.

Павел, который только что пережил очередной сброс и всё ещё находился в состоянии легкого тремора, задумался. Его глаза, всё ещё влажные от пережитого ужаса, смотрели на Соболева с надеждой.

— Вы думаете, это поможет?

— Уверен в этом. Мы протестируем. Я поставлю ноутбук, и вы запишете первое сообщение прямо сейчас.

Они установили ноутбук на столе так, чтобы камера захватывала лицо Павла крупным планом. За пять минут до конца цикла Соболев кивнул:

— Пора.

Павел сел прямо, откашлялся и заговорил. Его голос звучал глухо, но спокойно. Слишком спокойно для человека, который через пять минут умрет и воскреснет.

— Павел, привет. Это ты. Ты находишься в кабинете доктора Дмитрия Валентиновича Соболева. У тебя редкое расстройство памяти, ты забываешь всё каждые сорок минут. Не пугайся. Этот человек — твой врач. Он помогает тебе. Всё будет хорошо. Посмотри на него. Запомни его лицо. Верь ему.

Раздалась механическая трель таймера. Павел дернулся, его лицо стало пустым, а затем исказилось знакомой гримасой ужаса. Он открыл рот, чтобы закричать, но Соболев уже включил запись. На экране появилось лицо Павла. Оно заговорило голосом Павла. И Павел, сидящий в кресле, замер. Он смотрел на экран, и ужас в его глазах сменялся недоумением, а затем пониманием. Когда запись закончилась, он перевел взгляд на Соболева.