Корсаков. Том 4

Пока смывал остатки сна, думал не о вчерашнем свидании и не о приёме в особняке Сыромятниковых. Хотя, конечно, пальцы сами собой сжимались, стоило вспомнить, как мы пропустили весь фильм с Дашей, занятые исключительно друг другом. Такие моменты помнишь всегда ярче и дольше, чем любые другие проблемы и бытовые тревоги.

Мысли крутились вокруг Лопухиных и той папки, которую мы с матушкой оба прочли. Анастасия Александровна была главой рода, и решение принимала сама. Хотелось как-то её защитить, но я целитель, а не путешественник во времени, чтобы исправить прошлое. Иначе показал бы всем, насколько глубоко они ошибаются.

Но сейчас оставалось лишь ждать, когда матушка решит пригласить Василия Алексеевича, и быть рядом, чтобы помочь пережить это тяжёлое событие. Только в сказках кажется – брызни мёртвой и живой водой, и всё можно исправить как будто. В реальности, увы, травмирующий опыт никуда не денется. Нельзя просто взять и вычеркнуть двадцать лет жизни.

Закончив с бритьём, я смыл остатки пены и вышел в собственную гостиную. Накинув форму, спустился в столовую и сразу же увидел главу рода за столом. Сейчас она была не матерью двух детей, не вдовой, а женщиной, которая управляет корпусом целителей Российской империи.

Мне даже не требовалось заглядывать в её телефон, чтобы понять: прямо сейчас она за завтраком читает отчёты и доклады подчинённых. И судя по её лицу, ничего хорошего там написано не было.

— Доброе утро, матушка, — первым поприветствовал её я.

— Утро доброе, Ваня, — отозвалась она и отложила телефон, чтобы взглянуть на меня. — Как спалось?

— Прекрасно, — чувствуя некий подвох в вопросе, ответил я, прежде чем сесть на своё место. — Обычно ты не спрашиваешь. Что-то ещё случилось, о чём я не знаю?

Она пожала плечами.

— Не каждое утро мне звонит великий князь, чтобы рассказать о том, как наследница престола бегает по Кремлю, взбодрённая настолько, что её уже даже гвардейцы пугаются, — с улыбкой ответила матушка. — Но шутки в сторону, вы оба взрослые люди, и идея для свидания отличная была. И что ты сумел всё оформить, сохранив для будущей императрицы сюрприз, – достойно уважения.

Такой поток комплиментов явно вёл не к тому, что она закончит словом «Молодец». Впрочем, это нисколько не помешало мне придвинуть овсяную кашу с клубничным вареньем и кусочками дроблёных орехов.

— Почему мне кажется, что сейчас я услышу что-то менее приятное? — напрямую спросил я.

На лице матушки появилась лёгкая улыбка.

— Потому что ты у меня умный, — ответила она и отломила хлеб. — Свидание было замечательным, но в ближайшее время оно вряд ли повторится.

— Великий князь изменил планы наследницы престола? — предположил разумное объяснение я.

— Большой съезд клана Долгоруковых. Тебя уже сегодня выведут на первые полосы, — пояснила матушка. — Как всегда, когда решаются важные государственные вопросы, новостям нужен красивый и простой для народа повод, которым можно переключить внимание населения. Ваше свидание в кинотеатре подходит идеально. Прежде у тебя был образ верного трону героя, теперь из тебя будут делать молодого человека, влюблённого в прекрасную девицу. Настолько, что он без счёта спускает деньги, лишь бы оказаться на пару часов ближе к своему предмету интереса.

Я усмехнулся.

— Аренда была недорогой.

— Для графов Корсаковых? Возможно, — намазывая масло на хлеб, хмыкнула она. — Для большинства дворянских родов – это уже шик. А для простонародья и вовсе не достижимый ход. Ухаживать за своей девушкой так красиво, широко и наглядно, могут себе позволить очень немногие, Ваня. Но это и хорошо, Долгоруковы будут давить на то, что ты даришь Дарье Михайловне то, чего никто не догадался подарить прежде.

— Нормальные личные отношения? — хмыкнул я.

— Я же говорю, ты у меня умный, — улыбнулась матушка. — Дарья Михайловна сейчас будет занята на клановом сборе. Её императорское величество попытается, как и всегда, упрочить свои позиции. А Катю, думаешь, просто так именно вчера решили проверить на прочность?

Я кивнул, понимая, к чему клонит глава рода Корсаковых.

— Пока Долгоруковы заняты внутренними делами, многие решат, что это шанс провернуть свои делишки, — озвучил я.

— И у многих получится, — подтвердила матушка. — Не первый раз подобное происходит. Власть редко может оказаться в двух местах сразу. А сбор клана Долгоруковых проходит чуть ли не раз в десятилетие. Конечно, предпринимаются попытки держать руку на пульсе, но в большинстве случаев что-то кому-то везёт протащить. Ты же понимаешь, если в забеге участвуют сотни человек одновременно, кто-то да проскочит ненаказанным и даже незамеченным.

Склонив голову, я сунул ложку в уже чуть остывшую кашу. Горячую еду я не особенно любил, ещё с прошлой жизни предпочитал в спокойной домашней обстановке комфортную температуру, а не кипяток в глотку запихивать. Это женщины моются при такой температуре, что у мужчин слазит кожа. Мы как-то проще устроены.

— Что ж, я это переживу, — подвёл итог я.

— Мы переживём, — кивнула матушка. — Но вчерашнее событие показывает, что нас уже готовы пробовать на зуб, Ваня. Так что просто будь осторожен. Целителей нельзя вызвать на дуэль, к тому же ты прославился как человек, который может пережить то, что другого бы убило с гарантией. Но прямое насилие – оружие, к которому прибегают слабые. Сильные действуют иначе.

— Ты думаешь, меня будут пытаться подставить?

— Не исключаю, — подтвердила меня она, после чего совершенно буднично добавила: — На сегодняшний вечер я пригласила Василия Алексеевича, на половину девятого. А потому у тебя с Метёлкиным будет не такой напряжённый день, как обычно.

Я не стал мусолить тему. И так всё понятно.

— Буду дома вовремя. И подстрахую.

* * *

Как глава корпуса целителей и обещала, день с Всеволодом Серафимовичем у нас был короче. Не сказать, что намного легче, так как мне пришлось дважды исчерпать силы до дна, но в восемь вечера я уже подъезжал к нашему особняку.

Машины Лопухиных пока что не было, но впереди было ещё полчаса, прежде чем наступит назначенный срок. В то, что Василий Алексеевич не явится, я не верил. Слишком высокие риски для этого семейства нанести удар по Корсаковым снова. Теперь у нас на руках были доказательства не только от Дарьи Михайловны, добытые из архивов Долгоруковых, но и записи Савелия Сергеевича, прямо указывающие на вину Лопухиных.

Удивительно на самом деле, как никто не догадался, что они менталисты. Понятно, что все, кому положено, знают. Но сохранить такую тайну в секрете – достойно уважения. Они либо недавно получили такие способности, либо прятали правду от всех дольше, чем я на свете живу.

Это не значило, что я всё простил, или что матушка простила. Но сейчас было важнее снять установленное воздействие, чем перебить всех Лопухиных до единого. И только потом, когда матушка достаточно придёт в себя, можно будет обсуждать, какую именно плату с них потребовать.

Потому что исправления того, что было сделано ими самими, недостаточно. Не когда речь идёт о двадцати годах воздействия, в течение которых жизнь матушки ломалась по чужой воле.

Анастасия Александровна тоже была дома и сама встретила меня. Глаза главы Корсаковых выдавали напряжение, которое она не показывала снаружи. Физически она была совершенно здорова, резерв оставался полным. Так что я сделал единственное, что мог для успокоения матушки.

Обнял её.

— Я буду рядом, мам, — напомнил я. — Как бы ни обернулось, мы с Катей никуда не денемся и в обиду тебя не дадим. Если Лопухины попробуют снова тебе навредить, они кончатся. Это я тебе обещаю.

Матушка промолчала, прижимая меня к себе.

Мы простояли так около минуты, прежде чем она отстранилась и вновь надела на себя маску Анастасии Александровны, главы корпуса целителей и рода Корсаковых. Любящая мать никуда не пропала, она никогда не исчезала до конца. Но сейчас броня, которую большинство людей и воспринимало, как настоящую Анастасию Александровну, скрыла личные переживания от посторонних.

Вряд ли, конечно, это защитит от чтения мыслей со стороны Василия Алексеевича. Я пока всё ещё слишком мало знал о местной магии, чтобы всерьёз рассуждать о том, как одной только моей воли и желания не подчиниться может хватить, чтобы противостоять менталисту. Никакой магии дружбы здесь не было, чтобы плевать на чужие силы. Но и всерьёз драться с Лопухиными пока что не было смысла.

Мы устроились в гостиной и молча пили чай, дожидаясь нужного времени. Матушка прекрасно держала себя в руках, сказывались годы практики. Сперва делать вид, будто стать матерью-одиночкой с огромными долгами не страшно. Затем строить карьеру в возрасте, когда все остальные уже давно отслужили положенный срок и уже либо имеют достаточно высокую должность, либо строят счастливую семью. А потом бой за каждый день, чтобы обустроить меня и Катю в лучших из возможных для нас условий.

Наконец, охрана доложила о прибытии автомобиля Лопухиных. Матушка не дёрнулась, не стала нервничать. Она спокойно допила чашку чая, поставила её на блюдце и поднялась, чтобы поприветствовать гостя. Лопухин он или нет, она была главой рода, к которому прибыл представитель другой благородной семьи.

Двери в гостиную раскрылись, впуская Василия Алексеевича. Он сильно изменился с нашей последней встречи. Вместо мальчика, который вот-вот потеряет отца, сейчас порог комнаты переступал молодой мужчина, повидавший кое-что и осознавший, как устроен мир на самом деле.

Тот волшебный ореол будущего государя, которому хотелось доверять, едва не обманувший меня в нашу первую встречу, исчез без следа. И это само по себе вызывало вопрос, было ли впечатление навязанным или Василий Алексеевич просто повзрослел.

— Ваши сиятельства, — поклонившись, как полагается этикетом, проговорил наследник рода Лопухиных. — Добрый вечер.

Матушка чуть кивнула в ответ.

— Приступайте, Василий Алексеевич. Я готова.

Глава 6

Процесс начали не в гостиной, разумеется. Хотя формально и она подходила, но гостевая комната была уже приготовлена людьми рода по приказу матушки.

— Итак, — заговорил Василий Алексеевич, когда мы остались втроём, — ваши сиятельства, я буду вскрывать очень старые установки. Вам, Анастасия Александровна, придётся пережить много неприятных моментов.

— Я уже пережила как-то двадцать лет с этим, один вечер потерплю, — кивнула глава рода Корсаковых.

Однако менталист не стал давать ей возможности оставить последнее слово за собой.

— Для вас будет казаться, что все решения, которые стали результатом работы ментальной магии, ожили заново, — продолжил пояснения Василий Алексеевич. — Не воспоминание, неприятное, но всё-таки пережитое, отболевшее и далёкое. Вы будете возвращаться именно в тот момент, когда установки Савелия Сергеевича Лопухина срабатывали. Это будет больно, жёстко. И, вероятно, вы захотите прервать процесс, но этого делать нельзя, пока мы не доберёмся до самой первой закладки.

Матушка кивнула, а я всё же задал вопрос, который был, на мой взгляд, логичен.

— Почему не отменить сразу сами закладки?

Василий Алексеевич вздохнул.

— Потому что каждая сработавшая закладка самовоспроизводится. Изначальная связка обладает изначально заложенной ещё самим менталистом устойчивостью. Но когда она срабатывает, появляется... — он взял короткую паузу, чтобы объяснить для постороннего, как действует его магия.

В этот момент я прекрасно его понимал. С целителями ровно та же история, понять коллегам друг друга можно легко, а вот рассказать не целителю, да ещё так, чтобы тот действительно осознал – практически невозможно. А учитывая закрытость менталистов, опыта у Василия Алексеевича в таких объяснениях и вовсе кот наплакал.

— ...маленький узелок, который остаётся действующим, подпитанным от изначальной связки. И потенциально способный сам стать связкой со временем, если убрать стартовые блоки, — продолжил пояснения бывший будущий император. — Вам лучше прилечь, ваше сиятельство.

Анастасия Александровна спокойно кивнула и стала забираться на кровать. Естественно, ничего с себя снимать она не собиралась, просто ложилась поверх покрывала. В этот момент постель показалась мне слишком мягкой для того, что сейчас будет происходить в комнате.

— Я буду следить за состоянием главы рода, — напомнил я.

Лопухин кивнул, как будто другого и не ожидал.

— Вы же понимаете, Иван Владимирович, что не увидите ничего, кроме результата? — спросил он.

— Это не помешает мне отрезать вам дар и превратить в калеку, если что-то пойдёт не так, — совершенно спокойно ответил я. — Но я надеюсь на благоразумие вашего отца, Василий Алексеевич. Потому что, если сейчас что-то пойдёт не так, род Лопухиных получит не виру. Мёртвые вообще ничего не получают.

Он несколько секунд осознавал мои слова, на губах наследника рода менталистов появилась горькая усмешка.

— Совсем не такими я видел наши отношения, Иван Владимирович, когда мы только познакомились лично.

— Я готова, — уже с кровати произнесла матушка. — Поплакать о несбывшихся ожиданиях сможете позже, Василий Алексеевич.

Он кивнул и встал у её головы. Руки Лопухина замерли у висков Анастасии Александровны, и он решил внести ещё одно уточнение:

— У меня пока не так много опыта работы, как у вашего сына, ваше сиятельство, — проговорил Василий Алексеевич. — Поэтому я буду физически рядом. И, возможно, мне придётся вас касаться, когда мы зайдём глубже.

Ответ был холоден и скуп.

— Приступайте.

Василий Алексеевич бросил на меня последний взгляд, в котором было много всего намешано. И сожаление о том, что всё так вышло, и извинения за то, что его семья сделала с моей. Но ни капли злорадства, ни готовности совершить глупость.

Он, конечно, менталист, но мой взор видел его, как под сканером, и эмоции, готовность сделать всё правильно, волнение перед серьёзной задачей – всё это я читал, как открытую книгу. Ровно так же, как и состояние матушки, собранной, боящейся, но не подающей вида. Она жила с этим двадцать лет. И была готова прожить всё заново, чтобы избавиться, наконец, от оков чужой воли.

— Я начинаю, — объявил Василий Алексеевич, и я увидел холодные голубые щупальца, которые коснулись мозга матушки.

Не магия в чистом виде, я не понимал, что Лопухин конкретно делает, но я чувствовал чужую силу так же, как те заклинания, которые мы с Всеволодом Серафимовичем находили у пациентов. Целителю невозможно было определить воздействие менталиста, но в процессе непосредственной работы всё оказалось доступно.

Матушка на кровати тяжело вздохнула, из-под опущенных век хлынули слёзы. Её сознание верило, что она вернулась в прошлое, и заставляло тело реагировать так, будто всё происходило прямо сейчас.

* * *

Обрывки прошлого.

— Анастасия Александровна, с вашей силой, с вашим опытом вы бы стали куда лучшим главой корпуса целителей. Почему вы продолжаете прозябать в моём госпитале? Это ваш шанс, вы же возглавите всю отрасль, сможете навести порядок в Российской империи! Подумайте, Анастасия Александровна, это же как специально для вас созданное место.

Боль. Страх. Не смей просить. Не смей рваться наверх.

Приглашение, подписанное лично великим князем Виктором Павловичем Долгоруковым, выпадало из пальцев на столешницу заведующего госпиталем.

— Нет, я на своём месте.

* * *

— Мам, смотри, я получил итоги за год, и это пришло вместе с поздравительной грамотой.

Иван в свои одиннадцать лет протягивал ей два документа – табель за год и гербовую бумагу. Перед глазами расплывался мир от осознания, что в руках её сына – личное послание великого князя с предложением прибыть на бал лучших гимназистов в Кремле.

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым.

— Прости, сынок, но без сопровождения взрослого туда не возьмут. А я буду занята в корпусе.

— Конечно, матушка, — привычно кивнул Иван.

Привычно. Он уже знал, что так будет, когда подал бумагу матери. Знал, что нельзя от неё это скрывать. И знал, что она откажет.

Боль, уже её собственная, не созданная Лопухиными, нахлынула такой волной, что Анастасия Александровна завыла на кровати, сжимая простыни с силой, от которой ткань порвалась в клочья.

* * *

Ещё достаточно молодой великий князь Виктор Павлович пришёл в её кабинет в госпитале. В его глазах тревога, в руках – дело из жандармерии.

— Настя, мне нужно, чтобы ты лично вытянула человека, — сказал он. — Он участвовал в слишком важном деле, мне нужно, чтобы он выжил. Или если не сможешь спасти, дай ему время рассказать...

— Я всё сделаю, ваше императорское высочество, — холодно отозвалась Анастасия Александровна.

Он кивнул с благодарностью, после чего спросил:

— Как ты?

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым.

— В полном, ваше императорское высочество, — не покраснев, соврала она.

Для целителя вообще несложно врать, глядя в глаза собеседника.

* * *

«Примите мои поздравления, Анастасия Александровна, с рождением дочери!

Уверен, она вырастет достойной женщиной, ведь она ваша дочь.

С искренним уважением,

Его императорское высочество, великий князь Виктор Павлович.

Постскриптум. Если вам понадобится любая помощь, вы можете обратиться ко мне»

Рука сжала предмет гордости любого семейства – личную записку от члена правящего рода.

Боль. Страх. Не стремись наверх.

Маленькая девочка, которую муж уже зарегистрировал под именем Катя, улыбнулась в люльке. И Анастасия Александровна почувствовала очередную волну боли. Ей больно от одного только имени её императорского величества.

Но она научится с ним жить. Потому что это её дочь.

Боль настоящая ударила снова, сжигая главу рода Корсаковых на кровати. И из пепла восстало не спокойствие, не равнодушие. Они отняли у неё любовь к ребёнку. Они заставили Анастасию Александровну чувствовать боль каждый раз при упоминании имени собственной дочери.

Ненависть вспыхнула, застилая собой весь мир.

* * *

— Настя, он такой! Такой!

Молодая Екатерина Юрьевна мечтательно смотрела в потолок, как будто там проступил лик будущего императора. Анастасия Александровна же ничего не почувствовала. Впервые за то время, что они вместе с Шереметевой боролись за место под солнцем.

Потому что, стоило подумать о его императорском высочестве, как внутри становилось тревожно. Так тревожно, что помогает лишь присутствие рядом молодого красавчика Владимира Елисеевича.

Боль. Страх. Не смей приближаться к Михаилу Константиновичу.

Удивительно, как правильный человек рядом меняет твои приоритеты.

Твои ли?

* * *

— Ваша милость, Екатерину Владимировну похитили!

Анастасия Александровна сорвалась с места в одно мгновение. Не рассуждая, не спрашивая. Охрана уже установила, где находился автомобиль, в котором ехала её дочь. По пути она вспомнила обещание великого князя о помощи и тут же отбросила.

Боль. Страх. Не смей приближаться к Долгоруковым.

Даже сейчас, когда дочь похитили, она не могла принять помощь великого князя. У неё отняли право защищать собственного ребёнка!

Ненависть превратилась в ярость, от которой в гостевой комнате особняка графов Корсаковых полыхнуло фиолетовое пламя.

* * *

Иван Владимирович Корсаков.

Мне едва удалось отшвырнуть Василия Алексеевича от матушки. Задержись я на мгновение, и фиолетовое пламя уничтожения сожрало бы менталиста так, что осталась бы только пустая одежда. А так Лопухин просто рухнул на пол, в его глазах плескались слёзы и ужас.

Он видел, как за моей спиной разворачивается магическое пламя поглощения. И понимал, что только что разминулся со смертью. Но страх погнал его дальше, и потому бывший будущий император принялся отползать спиной вперёд, не отрывая взгляда от растущей за моими плечами фиолетовой бездны.

Удар матушки лёг на меня, коснулся плеч. И прошёл насквозь, не причинив вреда, но не опав. Какой бы сильной и яростной глава рода Корсаковых ни была, своих детей она защищала всегда.

Я зачерпнул собственной силы, выстраивая барьер на пути матушкиной мощи. У нас в особняке полно людей, которых убьёт мгновенно, стоит пламени главы рода коснуться их. И в тот же миг, как окутал её магию своей, я понял, насколько между нами чудовищная разница. Тонкая плёнка моего дара была лишь микроном на поверхности кипящего мирового океана.

— Мама! — выкрикнул я, прежде чем она смела мою защиту.

Всё прекратилось мгновенно. Свечение погасло, и я увидел не Анастасию Александровну Корсакову, главу рода и корпуса целителей, а ту самую маму, которую встретил в этом мире, переродившись. Молодую женщину со сложной судьбой, но не сломавшуюся ради собственных детей.

И сейчас она, сжавшись в комок на кровати, плакала от пережитой заново боли, зажмурив глаза.

Я обернулся к Василию Алексеевичу, уже вставшему на ноги и прижавшемуся к стене так, будто планировал через неё просочиться насквозь.

— Ты закончил?

Он не сразу услышал мой вопрос, пришлось повторить.

— Василий, ты закончил?

Вот теперь он заметил моё присутствие и быстро закивал. Кажется, у него седины в волосах прибавилось от пережитого испуга.

— Я почти добрался до связки, — сказал он. — Нужно продолжить.

Я посмотрел на мать. Оставлять её в таком состоянии было не просто плохо, это было чертовски опасно. Куда там Безумному Ивану, ярость Анастасии Александровны Корсаковой могла спалить полстолицы, если дать ей выйти наружу.

— Работай, Лопухин, — сквозь зубы велел я. — И не думай, что ты уйдёшь отсюда живым, если что-то будет не так.

Василий Алексеевич приблизился к кровати осторожно. А я взял матушку за руку и погладил пальцы.

— Всё будет хорошо, мама. Я здесь, с тобой.

Услышав мой голос, она не открыла глаза, но я увидел безо всякой магии, что Анастасия Александровна чуть расслабилась. Как будто нашла опору, за которую можно держаться. Я почувствовал, как она сжимает мои пальцы сильнее, и оглянулся в сторону Лопухина.

— Продолжай. Сейчас же.

Он кивнул и протянул руки к голове матушки. Стоило холодным синим пальцам коснуться её сознания, как её тело вздрогнуло. Василий был абсолютно прав: ей было очень больно. Но и мне не легче смотреть, как она страдает. Было невыносимо.

Я повернул голову к Лопухину, ощущая непреодолимое желание свернуть ему шею. А потом добраться до каждого имени в папке. И сделать так, чтобы эти люди пожалели не просто о том, что сделали с матушкой, а о том, что вообще родились на свет.

Но Василий Алексеевич был напуган, вспотел, поседел от страха. Однако работал. И потому ещё жил. А как долго у него получится сохранять свою полезность, мы оценим потом.

Потому что снятие воздействия не отменяет совершённого. И я всё равно возьму с Лопухиных полной мерой. Даже если для этого придётся ждать ещё двадцать лет, я заставлю их пожалеть, что они взялись за этот заказ.

* * *

Василий Алексеевич уехал только под утро. Ни я, ни матушка не стали с ним прощаться, так что Лопухину, истратившему весь свой резерв за эти вечер и ночь, пришлось уходить самому. Впрочем, он был так рад, что уходит живым, что подобные мелочи его явно не волновали.

А мы с матушкой всё ещё оставались в гостевой комнате. Она лежала на кровати, с высохшими дорожками слёз на лице, пережитой болью в глазах. И фиолетовым пламенем ненависти, пылающем в радужке. Я сидел на постели, держал её за руку и гладил пальцы.

— Это было не совсем так, как он рассказывал, — произнесла она, когда молчание затянулось. — Я не просто проживала все моменты, когда чувствовала эффект воздействия. Я могла их оценить без ментального вмешательства. Так, будто смотрела на каждое событие уже избавленной от влияния. Я думала, переживу всё и будет несложно. Но потом поняла, что, когда ваш отец назвал мою дочь Катей, на её имени тоже появилась связь. Каждый раз оно вызывало у меня боль, Ваня.

Я слушал молча. Не потому, что не мог ничего сказать для поддержки, а потому, что сейчас ей это не требовалось. Нельзя было сказать, что всё теперь будет хорошо, потому что хорошо не будет. Двадцать лет влияния никуда не делись, решения остались, последствия – тоже.

И теперь со всем этим предстояло как-то жить.

— Не знаю, — продолжила матушка, — помнишь ли ты, что с одиннадцати лет каждый год получал личные приглашение на бал лучших гимназистов от великого князя.

— Помню, мам, — подтвердил я.

— И я каждый раз врала тебе, потому что было слишком больно сближаться с ним. Со всеми ими, Долгоруковыми, Шереметевыми. Мне предлагали должность главы корпуса много лет назад, Ваня. А я... Отказалась. Потому что установка Лопухиных требовала отказываться от власти, от влияния, от любой попытки взобраться выше.