Корсаков. Том 4

— Весь день там будем. До последнего клиента, как в хорошем ночном клубе, — усмехнулся Метёлкин. — Машина уже ждёт.

Императорский госпиталь особо опасных инфекций имени графа Михаила Петровича Чумакова был, как ясно из названия, местом только для инфекционных заболеваний. Для простецов подобные места всегда были клоакой, из которой можно вытащить целую кипу диагнозов, просто постояв рядом с открытым окном. Для целителей – всего лишь не самая приятная картина.

Машина корпуса тронулась, стоило нам с Метёлкиным только пристегнуться. Дежурный водитель рулил уверенно, плавно и не заставляя автомобиль раскачиваться, как корабль в шторм. Так что мы с Всеволодом Серафимовичем могли воспользоваться возможностью, чтобы распределить пациентов в порядке очерёдности.

После Коралловой это стало некой традицией.

— Итак, с лептоспирозом ясно, — проговорил Метёлкин. — Выбирайте второго, Иван Владимирович.

Я кивнул и прошёлся взглядом по списку. Госпиталь обладал внушительным размером, а потому спокойно вмещал сотни пациентов на регулярной основе. Однако нам отдавали только один корпус, и я видел рабочую заметку от матушки – в других корпусах будут работать другие целители.

То есть нам не нужно спасать абсолютно весь госпиталь, только маленькую часть. Сорок шесть пациентов. Раньше это бы показалось огромным числом, а сейчас просто полезная нагрузка и тренировка контроля.

— Менингококковая инфекция, — озвучил я.

Всеволод Серафимович кивнул одобрительно.

— Хороший выбор. Некроз пальцев, отёк мозга. Вы самую мякотку хотите за утро отработать?

— Люди страдают, — пожал плечами я. — Молниеносное течение опасно.

Куратор принял мой комментарий без эмоций.

— Что ж, следующего выбираю я.

Так наш день и начался.

* * *

Корпус целителей.

Кортеж Долгоруковых подъехал к месту службы графа Корсакова без помпы. Со стороны должно было казаться, что наследница престола просто приказала остановиться именно здесь по своим причинам. Не было ни торжественной встречи администрации целителей, ни ковровой дорожки с ограждением. Автомобиль, везущий будущую государыню, просто встал напротив проходной.

Дарья Михайловна выглянула наружу сквозь капли воды на бронированном стекле. Сквозь мутноватые следы сперва проступила мужская фигура в униформе целителя, затем она приобрела черты Вани. И сутки, которые вчера завершились разговором с её императорским величеством, сразу же стали легче.

Дверцу граф открыл легко, охрана ему не препятствовала. Дарья Михайловна посмотрела на своего будущего жениха и не смогла удержаться от улыбки.

— Ваня, — первой выдохнула она.

Он выглядел немного осунувшимся после тяжёлого дня, но это не делало его слабым. Наоборот, придавало мужественности. Чуть заострившиеся черты лица, аккуратная линия подбородка и те самые спокойствие и уверенность во взгляде зелёных глаз, что так покорила её на первой встрече.

— Даша, — улыбнулся в ответ он, прежде чем в одно движение оказаться рядом на сидении.

Его пальцы мгновенно оплели её руку, в одно касание отодвигая всё плохое, что преследовало наследницу престола целые сутки. Тепло его ладони было таким приятным, таким уютным, что на секунду её императорское высочество ощутила желание прижаться к нему крепче, чем можно было бы позволить.

И не отпускать больше никогда.

— Как прошёл твой день? — спросила она лишь только для того, чтобы не подчиниться этому желанию.

— Много пациентов, — чуть наклонив голову, но не сводя с неё своего взгляда, ответил Иван.

А потом поднял её руку к губам и поцеловал каждый палец по очереди. Автомобиль успел за это время тронуться с места, но Дарья Михайловна даже не обратила на это внимания. Она знала, что Ваня не стал бы просто так просить её о личной встрече, а потому готовилась к неприятному разговору и впитывала их близость всем телом, всей душой. Чтобы запомнить эти моменты надолго.

— Но ты всех спас? — зачарованно глядя в его глаза, тихо уточнила она. — Конечно, ты всех спас.

— Исцелил, — с самым серьёзным лицом, на какое только оказался сейчас способен, поправил он и тут же улыбнулся. — Я скучал. Смотрел на мир и думал о тебе.

От его слов по позвоночнику к голове промчалась волна горячих мурашек. Наследница престола ощутила, как чуть-чуть краснеют щёки. Но не стала прятать свою реакцию, у них было слишком мало моментов вместе, чтобы притворяться.

— Я тоже много о тебе думала, — произнесла она.

— Надеюсь, в твоих мыслях я был так же блистателен, как и во всём остальном? — уточнил он и сразу же добавил: — Впрочем, даже если нет, сейчас я это исправлю.

И не спрашивая разрешения ни словом, ни взглядом, он положил руку ей на затылок, притянул к себе. И поцеловал. Так горячо и нежно, что Дарья сразу же ощутила, как рушится вся наследница престола внутри неё, вся власть и проблемы – всё ушло куда-то далеко, перестало существовать. Осталась только Даша, которую целовал властно и невероятно приятно её Ваня.

Жар поднялся у неё под рёбрами, раскрылся цветком, согревая замёрзшее от неприятных разговоров и мыслей тело. Пробуждая жизнь в той, кто ещё несколько минут назад мрачно смотрел в окно автомобиля.

Как её руки оказались у него в волосах, она и сам не заметила. Просто в какой-то момент ладони чуть сжали их, прошли по скулам, опустились на плечи. Дыхания становилось всё меньше, но она не хотела разрывать поцелуй. И он сам, как и всегда, дал ей вдохнуть, прижавшись лбом к её лбу.

Грудь поднималась резко и глубоко, возвращая Дарью на землю. Она не спешила открывать глаза, чтобы это чудесное время не закончилось. И он, будто читал её мысли, взял её за талию, прижал к себе и вновь поцеловал, разжигая пламя, которое уже медленно тлело внутри неё.

Горячие мужские ладони, жгущие даже сквозь одежду, жар его дыхания, костёр, в котором она таяла, как кусок льда. Это был головокружительный коктейль, который не хотелось прекращать пить. Ей казалось, он вдыхал в неё жизнь. И с каждым ударом бешено колотящегося сердца ей хотелось большего.

— Даша.

Она подняла веки, услышав его шёпот, и с удивлением заметила, что его китель уже расстёгнут, а её ладони у него под рубашкой, выпущенной из-под ремня. Мысль о том, что это сделала она и даже не заметила, не ударила, а принесла лишь удовлетворение. И жажду шагнуть дальше.

Именно сейчас, когда она чувствовала под своими ладонями, как колотится его сердце. Как горит его кожа. От взгляда зелёных глаз, в которых безо всякой магии пылало пламя желания. Это было почти смешно, целитель, который мог управлять собственным телом настолько идеально, что способен спорить со смертью, сейчас пылал от её ладоней и поцелуев.

Но смеяться не хотелось совершенно.

— Прости, — ни капли не извиняясь, прошептала она, прежде чем прижаться к его плечу головой.

Именно в этот момент она заметила, что автомобиль движется незнакомым маршрутом. За окном проносились какие-то улицы, которых она не узнавала, вывески, встреченные впервые в жизни.

— А куда мы едем? — шёпотом спросила она.

Ваня обнял её крепче, прижимая к себе, и так же тихо ответил ей на ухо:

— Я подумал, что после всех этих масштабных событий нам с тобой просто необходимо провести время вместе, — сообщил её невозможный мужчина.

Она моментально подумала о том, что организовать такую поездку для человека, который не входит в круг Долгоруковых, должно быть невероятно сложно. Он даже сделала всё, чтобы ей не сообщили о цели поездки!

Имперская канцелярия, гвардия Долгоруковых. Куда бы они ни ехали, он должен был всё подготовить, согласовать время, место, дать время гвардии проверить безопасность площадки. И вот теперь оказывается, что собственная охрана держит интригу. От неё, наследницы престола, скрывают, куда она едет!

Это было настолько невозможно, что хотелось рассмеяться.

— Ты невероятен, — признала она, поднимая глаза на него.

Ваня улыбнулся так, что её сердце вновь затрепетало в груди.

— Да, тебе со мной очень повезло, — ничуть не стесняясь, ответил он. — Пришлось подёргать за ниточки, чтобы всё получилось так, как надо. Полагаю, у тебя нет времени следить за новинками?

— О чём ты?

— Ты моя девушка, Даша. В ресторане мы уже были, в ночном клубе танцевали. Самое время посмотреть кино.

— Ты организовал нам ложу? — уточнила она.

Ваня улыбнулся и поцеловал её в кончик носа с видом победителя.

— Лучше, Даша. Я арендовал кинотеатр.

Глава 3

Исторический дворец купцов Сыромятниковых.

Екатерина Владимировна вышла из автомобиля, когда водитель открыл ей дверь. Лёгкое вечернее платье окутывало её фигуру. Каблуки не делали её слишком высокой, но подчёркивали осанку. Матушка смотрела без особого одобрения, потому что, по её словам, слишком подсвечивали зад, но младшей Корсаковой нравилось.

Анастасия Александровна встала рядом с дочерью и взяла её под руку. Слуга с поклоном поприветствовал их обеих:

— Ваши сиятельства, прошу вас следовать за мной.

Екатерина Владимировна разглядывала невысокий белый дворец, отреставрированный совсем недавно, но в полном соответствии с эпохой. Не было видно ни современных фонарей, ни камер наблюдения. Всё это, конечно же, присутствовало, иначе бы никто не отправил свою молодёжь сюда, но в глаза не бросалось.

И с каждым шагом, который приближал Корсаковых к дворцу, казалось, будто они идут не просто к старому зданию, а перемещаются назад во времени. Любопытный эффект, который производил приятное впечатление и не давил, как обычно происходит со старыми постройками.

— Я не буду с тобой весь вечер, — напомнила глава рода. — Проведёшь время со своими подругами, повеселишься, и поедем домой.

Екатерина Владимировна улыбнулась в ответ.

— Да, матушка.

Вечер, на который они приехали, официально значился как благотворительный. На деле же он был одним из тех мероприятий, где благородная молодёжь смотрела друг на друга внимательнее, знакомилась и общалась. А в это время старшие дамы, сидящие в стороне, делали вид, будто не замечают, как именно складываются новые знакомства.

Екатерина Владимировна знала, что на неё будут смотреть. И это не вызывало у неё страха, как ещё совсем недавно после похищения. Теперь на её лице была улыбка, и её сиятельству не приходилось прилагать для неё усилий. Младшая Корсакова не собиралась становиться удобнее для окружающих.

Она собиралась жить.

Остановившись у высокого стола с вазой тонких печений, она провела пальцами по гладкой ножке бокала и позволила себе улыбнуться. Лимонад был вишнёвый, холодный, с крошечными пузырьками, которые щекотали язык. Платье сидело идеально. Рыжие волосы уложили так, что несколько прядей будто случайно выбивались у висков, хотя над этой случайностью горничная трудилась почти полчаса. В ушах мерцали небольшие серьги с зелёными камнями — не слишком взрослые, но уже и не детские.

Екатерина Владимировна очень хорошо понимала, что выглядит красиво. Раньше ей это просто нравилось, теперь она была почти счастлива.

После коллектора многое стало резче. Музыка громче, свет теплее, сладкое вкуснее, а смех подруг — важнее. Красивые платья, мужские взгляды, возможность выйти в зал и самой выбрать, с кем танцевать, больше не казались естественной частью жизни, которую можно отложить на потом.

Потому что она теперь прекрасно ощутила то, что другие только знают: потом могло не быть.

И именно поэтому Катя хотела жить сейчас. Не бездумно, не глупо, не как идиоты с жаждой взять от жизни всё, а потом подохнуть от запретных удовольствий. Не так, чтобы снова оказаться слабой и беспомощной.

Она слишком хорошо помнила, как пахнет страх. Слишком хорошо помнила, как подгибаются ноги, когда понимаешь: никто не успевает, а сама ты не умеешь ничего.

Теперь она училась магии, аристократическому этикету, защите, внимательности. Тому, где заканчивается улыбка и начинается угроза. Но учиться жить она тоже собиралась.

— Ты улыбаешься так, будто уже придумала какую-то глупость, — вставая рядом, заметила Маргарита Ивановна Ростова.

Подруга сегодня была в тёмно-вишнёвом платье. Не слишком броском, но настолько идеально подобранным, что ему и не требовалось быть вычурным, чтобы привлекать внимание окружающих.

— Почему сразу глупость? — возмутилась Корсакова.

— Потому что умные решения ты обычно так не встречаешь, — подходя к ним, мягко сказала Инна Витальевна Никитина.

Графиня Никитина стояла вполоборота к залу, держа бокал двумя пальцами, будто он был не напитком, а частью композиции. В светло-сером платье с серебряной вышивкой она выглядела старше своих лет, спокойнее и недосягаемее. Инна могла одним взглядом заставить собеседницу вспомнить, что титул — это не украшение, а оружие, если его правильно держать.

С другой стороны стола уже подходила Александра Борисовна Строганова.

Екатерина Владимировна пока ещё не до конца понимала, как правильно относиться к Строгановой – слишком мало они друг друга знали. Александра Борисовна была вежлива, внимательна, даже дружелюбна, если это слово вообще подходило к этой девице, будто закованной в самую тяжёлую броню на свете.

Строганова принадлежала к тем, кого называли в шутку ультраправыми, а всерьёз охранителями. Александра Борисовна была из тех семей, где девочкам с детства объясняли, что честь рода не обсуждают, а врагов не переубеждают, если рядом в руках достаточно крупный калибр.

Сегодня Строганова была просто гостьей, как и остальные, и это нравилось Корсаковой, потому что здесь никто из них не мог сказать: «В моём доме». Сегодня в особняке купцов Сыромятниковых все стояли на одной земле, под одним светом и под надзором одних и тех же старших.

— Я ничего не придумала, — ответила Екатерина Владимировна, прежде чем сделать глоток лимонада. — Пока.

Ростова фыркнула.

— Вот это «пока» меня и тревожит.

Корсакова уже собиралась ответить, но в этот момент музыка сменилась. Не резко, без объявления, просто скрипки взяли новый ритм, и зал чуть оживился. Молодые люди, до того стоявшие группами, начали расходиться, приглашая девиц.

И тогда в поле зрения Екатерины Владимировны попался Андрей Васильевич Смирнов.

Он стоял у колонны с искренней улыбкой на лице, слушая Павла Сергеевича Оболенского. И выглядел так, будто этот вечер был устроен лично для его удовольствия. Высокий, широкоплечий, светлый, с той самой нахальной уверенностью, которая у одних мужчин превращалась в хамство, а у других — в обаяние.

Катя помнила Смирнова ещё по гимназии. Андрей Васильевич тогда смотрел на неё открыто, с удовольствием, не притворяясь слепым, как подавляющее большинство старших гимназистов. Он мог отпустить шутку, говорил комплимент так, чтобы окружающие услышали и улыбнулись. Мог любоваться настолько ярко, что Корсакова чувствовала себя красивой не потому, что дома её нарядили, а потому что кто-то смотрит и видит.

Но он ни разу не позволил себе лишнего.

Ни разу.

В этом была разница, которую раньше младшая Корсакова понимала умом, а теперь чувствовала кожей. Мужчина мог хотеть понравиться, восхищаться, быть шумным, дерзким, даже немного нахальным. Но между «видеть красивую девушку» и «считать, что она тебе что-то должна», лежала граница.

Смирнов эту границу видел, Миронов даже не подозревал о её существовании, пока Иван Владимирович Корсаков не унизил его перед всей гимназией. И после всего случившегося это делало Андрея Васильевича не просто красивым молодым человеком. Это делало его безопасным.

Тем, рядом с кем можно было выйти на паркет и не думать каждое мгновение, где его руки, что он позволит себе после танца и не придётся ли потом улыбаться сквозь отвращение, потому что зал смотрит.

Смирнов тем временем поклонился Малюковой.

Варвара Григорьевна была высокой, темноволосой, с гладкой причёской и лицом, на котором мягкость появлялась только тогда, когда могла кого-нибудь унизить без прямого нарушения приличий. Даже не вращаясь в одних кругах, Екатерина Владимировна оказалась информирована о Малюковой настолько, что стоять рядом с ней не хотелось.

— И эта здесь, — едва не сквозь зубы выдала Строганова. — Принесли же черти.

Всё это было сказано настолько искренне, что могло бы показаться, будто у Александры Борисовны имеются личные счёты к сопернице. Но на деле всё было куда глубже.

Потому что Малюковы были противоположностью Строгановых. Либеральные семьи любили говорить о свободе, особенно когда были уверены, что свобода закончится ровно там, где начинаются их собственные желания. Ратовали за то, чтобы дворяне и аристократы становились ближе к простонародью. Но сами почему-то так никогда не поступали.

Варвара Григорьевна тем временем приняла приглашение Смирнова с улыбкой, и они вышли на паркет.

Екатерина Владимировна смотрела за тем, как они двигаются. В ней не было ни капли ревности, просто не к чему было ревновать. Андрей Васильевич не принадлежал Малюковой, как и кому бы то ни было в этом зале. Но танцевал он хорошо, не идеально, зато делал это с таким удовольствием, что вокруг становилось веселее.

Корсакова допила лимонад.

— Не смотри так, — тихо, почти на ухо произнесла Ростова.

Екатерина Владимировна обернулась к подруге и уточнила с интересом:

— Как?

— Слишком честно, — пояснила Никитина, стоя рядом. — Смотри так, будто тебе всё равно.

Корсакова не удержалась от улыбки.

— Но мне не всё равно, — возразила она.

Инна Витальевна чуть подняла бровь.

— Екатерина Владимировна, вы намерены принять приглашение Андрея Васильевича, если он подойдёт? — уточнила графиня.

Кривить душой не было смысла. А потому младшая Корсакова ответила быстро и максимально честно:

— Да.

— Разумно, — неожиданно поддержала Строганова. — Смирнов не трус, не болтун и не подлец. Для первого возвращения в танцевальный зал выбор грамотный.

Сказано это было так сухо, что Катя не сразу поняла, что её только что подбодрили. А когда осознала, то почувствовала к Александре Борисовне внезапную благодарность.

Танец закончился. Смирнов проводил Варвару Григорьевну к её кругу, поклонился и что-то сказал. Малюкова улыбнулась, пока её подруги в количестве трёх совершенно одинаковых на первый взгляд девиц весело хихикали, гадко изображая кокетство.

Екатерина Владимировна отметила это машинально и тут же отвлеклась, потому что Смирнов повернулся, и на мгновение их взгляды встретились.

Андрей Васильевич улыбнулся так широко, будто только что нашёл в зале именно то, что искал. Он сказал что-то стоящему рядом Оболенскому, отмахнулся от него и направился прямо к столу, где стояли Корсакова и её подруги.

Сердце у неё ударило чуть быстрее, и к щекам прилила кровь. В этот момент Екатерина Владимировна позавидовала брату и матушке. Целители могли в совершенстве владеть собственным организмом, а у неё так не выходило.

Смирнов остановился перед ней и поклонился ровно настолько низко, насколько следовало перед молодой графиней.

— Ваше сиятельство, — произнёс он, и в глазах у него смех искрился ярче хрусталя. — Позвольте пригласить вас на танец?

Ростова молчала, давая подруге принять решение самой. Графиня Никитина смотрела спокойно. И только Строганова чуть заметно кивнула, будто подтверждая: да, можно.

Корсакова поставила бокал на стол.

— С удовольствием, Андрей Васильевич.

Его ладонь была тёплой, сильной и очень аккуратной. Смирнов не пытался изображать воздушное создание, которое боится коснуться девицы. Он вёл уверенно. Но пальцы лежали именно там, где должны были лежать, не ниже, не крепче, не дольше, чем позволял танец. И когда музыка подхватила их, Катя вдруг поняла, что улыбается уже без всякого контроля.

Жить было хорошо.

Паркет скользил под туфлями, свет кружился вместе с залом, рядом смеялся Андрей Васильевич, рассказывая что-то о том, как Оболенский пытался спорить с музыкантом о темпе и был разбит в пух и прах одним взглядом первой скрипки.

— Вы опасно веселы сегодня, Андрей Васильевич, — заметила младшая Корсакова.

— А вы опасно прекрасны, Екатерина Владимировна, — ответил на это Смирнов.

— Это официальный комплимент? — приподняв бровь, уточнила она.

— Что вы, ваше сиятельство? — возразил он с видом оскорблённой невинности. — От чистого сердца сестре моего одноклассника.

Екатерина Владимировна рассмеялась, и Смирнов улыбнулся в ответ, после чего чуть изменил шаг, уводя её от другой пары. Сделал это легко, без суеты, не притягивая её к себе сильнее нужного. Корсакова заметила и это, ещё раз подтверждая, что с ним действительно было безопасно.

— Иван Владимирович знает, что вы здесь? — спросил Андрей Васильевич.

— Разумеется, — ответила та.

— И не приказал окружить зал артиллерией?

— Только лёгкими орудиями, — посмеялась Екатерина Владимировна. — Тяжёлые оставили дома. Матушка сочла, что для благотворительного вечера это чрезмерно.

— Рад слышать, что глава рода Корсаковых умеет проявлять милосердие, — дипломатично ответил он.

— Иногда.

Танец закончился слишком быстро.

Смирнов проводил её обратно, поклонился, сказал, что был счастлив, и почти сразу оказался перехвачен Оболенским и ещё двумя молодыми людьми. Через несколько секунд Андрей Васильевич уже смеялся у другой колонны. Его жизнерадостность как будто передалась младшей Корсаковой, и это радовало больше, чем просто танец.

Она успела только взять новый бокал лимонада, когда Малюкова с подружками подошла к их компании.

Не одна Варвара Григорьевна, разумеется. Сначала Малюкова, рядом с ней Софья Кирилловна Бестужева, чуть позади — Елена Матвеевна Руднева и Полина Аркадьевна Каверина. Четыре девицы остановились напротив четырёх девиц у стола, и младшая Корсакова внезапно ясно увидела расстановку, будто кто-то начертил её на полу.

Слева — они. Справа — Корсакова, Ростова, Никитина и Строганова.

Весь зал уже смотрел в их сторону, отмечая конструкцию начинающегося противостояния между правыми и левыми прямо посреди благотворительного вечера.

Варвара Григорьевна улыбалась.

— Екатерина Владимировна, — с преувеличенной заботой в голосе произнесла Малюкова, — надеюсь, вы не сочтёте моё замечание неуместным. Всё-таки вы только входите в серьёзный свет, и некоторые вещи лучше понимать до того, как они начнут вредить вашей репутации.

Та всё ещё пребывала в хорошем настроении, но поставила бокал обратно на стол уже в полной готовности бороться. Если придётся – даже с магией. Она слишком хорошо знала настоящий страх, чтобы путать его с девичьей ядовитостью.

— Говорите, Варвара Григорьевна, — фирменным тоном Анастасии Александровны, от которого дрожали подчинённые и вытягивались по струнке сильные мужчины, произнесла младшая Корсакова.

Малюкова чуть склонила голову.

— В вашем возрасте непосредственность может быть очаровательной, правда. Но только до тех пор, пока не начинает выглядеть поспешностью. Особенно в отношении молодых людей, которые уже уделили внимание другой даме.

Ростова медленно повернула голову, как будто рядом с ней внезапно заговорило дерево. Инна Витальевна не изменилась в лице. Строганова посмотрела на Малюкову так, будто мысленно уже взводила винтовку.

Корсакова же вдруг ощутила удивительную ясность. Прежде она могла бы растеряться, начать объяснять, что ничего такого не имела в виду и Смирнов сам к ней подошёл. Что это был всего лишь танец, что она не хотела никого обидеть.

Но сейчас у неё даже мысли такой не возникло.

— То есть, — совершенно спокойно произнесла Екатерина Владимировна, — вы сейчас пытаетесь сказать, что Андрей Васильевич ваш жених?

Улыбка Малюковой на мгновение застыла, а сопровождающая её Софья Кирилловна чуть прищурилась.

— Екатерина Владимировна, — мягко произнесла Варвара Григорьевна, — вы хотите начать наше общение с конфликта.

— Вы сами подошли ко мне и моим подругам, — она обвела девиц рядом с собой рукой, — с видом, как будто идёте не говорить с девицей, а на войну.

Она услышала тихий выдох Маргариты Ивановны, и этот звук заставил Екатерину Владимировну улыбнуться. А вот Малюкова уже не выглядела ласковой.

— Какой резкий вывод, — приподняв подбородок, вставила Руднева.

— Зато точный, — усмехнулась Инна Витальевна.

— Я всего лишь напомнила, что в обществе существуют правила, — сказала Варвара Григорьевна. — Молодая девица не должна бросаться в каждый танец только потому, что кавалер красив и достаточно любезен, чтобы не отказать.

Вот теперь удар стал почти прямым. Формально всё ещё было достаточно прилично. Но Корсакова услышала всё: мелкая, глупая, доступная. Из тех, кто радуется любому взгляду и потому сама виновата, если о ней подумают плохо.

Внутри Екатерины Владимировны поднялось пламя. Малюкова наверняка рассчитывала на слёзы, но пробудила лишь злость.