Курсант Империи – 11

Ли слушал. Ни кивка, ни пометки на планшете. Слушал, как слушают шум двигателя: фиксируя, не реагируя.

Кнутов закончил. Ждал.

– Откуда вы взяли, полковник, – наконец, произнёс Ли, – что вам полагаются вышеперечисленные бонусы?

Бонусы.

Слово вошло под рёбра, как нож – не болью, а холодом. Не «награды». Не «компенсации». «Бонусы». Слово из лексикона коммерсантов и кадровиков. Слово, которое превращает кровь в строку бюджета, а сто двадцать два мёртвых тел – в статистическую погрешность.

– Я полагал, – Кнутов контролировал голос, каждый слог, – что приписка подразделения к боевой операции подобного масштаба предполагает соответствующие условия.

– Вы полагали. – Ли не спрашивал. Констатировал. – Покажите мне документ, в котором эти условия прописаны.

Тишина. Короткая, тяжёлая.

Документа не было. Кнутов это знал. Знал – и понимал сейчас с той безжалостной ясностью, которая делает умных людей несчастными: он не проверил. Приказ Минобороны о временной приписке – сухой, стандартный, без единого слова о наградах или амнистии. Он перечитывал его трижды – и трижды видел обещание, которого в нём не было. Потому что хотел его видеть. Потому что много лет без обещаний делают человека уязвимым для любого намёка.

Он уверил себя сам. Как и его штрафники.

Мускул у виска дёрнулся. Кнутов заставил лицо остаться неподвижным.

– Приказ предусматривает приписку до полного выполнения миссии и на усмотрение командующего операцией, – продолжил генерал Ли, как будто паузы не было. – Командующий – сидит перед вами. Миссия не завершена.

Кнутов поднял глаза.

– Скала уничтожена. Столица взята. Сепаратисты капитулировали. Что ещё не завершено?

– Вам сообщат, – ответил Ли. И повернулся к планшету.

Вам сообщат. Формула, которую Кнутов слышал сотни раз за тридцать лет службы. Она означала одно: решение принято без тебя, а тебе – только исполнять. Он мог это проглотить. Должен был проглотить. Мог встать, козырнуть и уйти – полковнику штрафного, место у двери, знай своё.

Но, не проглотил. Слишком он был обескуражен словами сидящего перед ним человека.

– Генерал. – Голос поднялся – на полтона, на тон. Для Кнутова в общении с командованием – событие, равное по масштабу орбитальному удару. Сейчас тихий голос не работал. – У меня в батальоне, похожем на роту осталось меньше семидесяти человек. Из четырёхсот. Менее чем за сутки. На вашем центральном участке. Без тяжёлого вооружения, без воздушной поддержки, без артиллерии. Мои люди выполнили то, что четыре батальона вашей бригады не смогли бы сделать с тех позиций, на которые вы их поставили. Верните нас хотя бы на Новгород.

Ли не шелохнулся. Слушал – так же ровно, как и прежде: фиксируя. Дождался конца. Поднял глаза от планшета.

– Нет.

Одно слово. Без объяснений, без сожаления, без паузы. «Нет» – как переборка, опущенная поперёк коридора: можно биться – не откроется.

Механическая рука на подлокотнике – сжалась. Кулак из стали и сервоприводов, рассчитанных на давление, которое мнёт арматуру. Тихий скрежет, и подлокотник кресла чуть подался внутрь – миллиметр, два. Кнутов заметил. Разжал. Палец за пальцем, медленно, контролируя каждое сочленение. Ли тоже заметил. Не прокомментировал.

– У меня для вас новая задача, – сказал генерал. Тон не изменился. Для Ли только что ничего не произошло – или произошло, но не стоило внимания. – Завершающая данную операцию.

Он развернул планшет, вывел на экран карту. Система «Венден» – жёлтая точка. «Новая Москва» – голубая, далеко правее. Между ними – пунктир, огибающий десяток систем.

– Как вы знаете, при взятии «Линии» захвачено большое число военнопленных, – Ли указал на перечень. – Часть переведены в статус важных свидетелей. Ключевых трое – польские инструкторы, которых Речь Посполитая официально сюда не направляла. Пятеро – лидеры сепаратистов. Остальные – мелочь, ИСБ разберётся. Всего – тридцать семь человек.

Кнутов смотрел на карту, а видел другое: слово «завершающая» пульсировало, как индикатор на приборной панели. Последняя задача, которую нужно выполнить. После неё – конец приписки.

– Имперская Службы Безопасности хочет их видеть на Новой Москве-3 в самое ближайшее время, – продолжал Ли. – Показания польских офицеров – козырь на переговорах. Стандартный маршрут – через имперские системы – это две недели. Долго.

Палец сдвинулся по карте – от жёлтой точки к голубой, но не по пунктиру, а напрямик. Линия прошла через кластер систем, обозначенных серым.

– Через нейтральные системы Лиги Неприсоединившихся Миров – вдвое короче. Как вы понимаете, наши военные корабли не имеют права входить в их пространство без дипломатического согласования. Времени на согласование – нет. Да никто и не даст.

Ли замолчал. Дал паузу – расчётливую, дозированную, ровно такую, чтобы собеседник успел достроить картину.

Кнутов достроил.

– То есть нужно гражданское судно, – сказал он. Не вопрос – вывод.

– Да, полетите на гражданском транспортнике. Он уже зафрахтован. Местный, венденский. Формально – частный рейс.

– Без конвоя?

– В качестве охраны – ваш батальон. Вернее то, что от него осталось.

Кнутов несколько секунд смотрел на карту. Серый сектор Лиги – граничащий с нашими порубежными системами, в которых не действовало российское законодательство. Нейтральные и безопасные лишь на бумаге. На практике – полные произвола местной администрации провинции, где зачастую орудовали пираты, контрабандисты, неподконтрольные никому ребята, и каждые межзвёздные «врата» – горлышко бутылки, в которое можно войти и не выйти.

– Рота на гражданском борту. Без тяжёлого вооружения и поддержки. Без связи. Через нейтральные системы с пленными, трое из которых – агенты иностранного государства, – констатировал полковник.

Ли не ответил. Ли ждал. Генерал знал, что данное перечисление – не отказ, а часть процесса, в котором подчинённый обозначает риски, прежде чем принять неизбежное. Протокол.

– Почему не ваши десантники? – спросил Кнутов, несколько язвительно. – Людей у «Чистильщиков» хватает.

– 55-я бригада – регулярная армия, – ответил Ли. – Их присутствие на гражданском транспорте в нейтральном пространстве – дипломатический скандал. С последствиями, которые обойдутся Империи дороже любого конвоя.

Пауза.

– Ваш же батальон – другое дело. Официально по документам в составе моего подразделения вас нет. Как, впрочем, нет, и ни в каком другом. Если возникнут вопросы – не наша зона ответственности.

Вот оно что. Кнутов услышал. Штрафники действительно нигде не числятся. Их можно отправить туда, куда нельзя отправить регулярные части. Если что-то пойдёт не так – Ли умывает руки, а Кнутов и его ребята расходный материал. Серая зона, у которой нет ни голоса, ни адвоката, ни графы в бортовом журнале, кроме как «потери в ходе выполнения».

Его использовали. Снова. Как использовали на Вендене-4, кинув на смертельный участок. Как будут использовать дальше – если это не прекратить. Очень удобно если есть люди, которых не жалко и за которых не спросят.

– Вы требуете, чтобы я провёл пленных через неподконтрольные системы, – произнёс Кнутов, – на ржавом корыте, без конвоя, с горсткой людей. И если на маршруте что-нибудь случится – вы не при чём.

– Я не требую, полковник, – сказал Ли. – Я ставлю задачу.

Разница между этими словами существовала только в грамматике. На практике – ни малейшей.

Кнутов откинулся в кресле. Секунда. Две. Он считал. Не потери – шансы. Нейтральные системы, гражданский борт, семьдесят стволов. Тридцать семь пленных, восемь из которых – ценный груз, за который кто-нибудь по ту сторону мог заплатить достаточно, чтобы нанять тех, кто встретит их на маршруте. Врата – слабое место, каждый переход – точка возможного перехвата.

Но за арифметикой – другое. Завершение операции. Ли произнёс это слово, и оно стояло на столе между ними, осязаемое, как приказ. Доставить пленных – и миссия, а значит и приписка закончена. Батальон возвращается в юрисдикцию Минобороны. А дальше? Дальше – обратно на Новгород, и снова писать прошения? Однако после всего, что случилось, оно наконец ляжет на стол, где его прочитают не как бумагу от списанного калеки, а как документ от человека, чей батальон решил исход операции. Может быть.

– Доставка пленных на Новую Москву, – произнёс Кнутов. Каждое слово – отдельно, как патрон в обойму. – Это конец операции?

Ли посмотрел на него. Долго. Из тех взглядов, за которыми генералы решают, сколько правды отвесить.

– Да.

Одно слово. Кнутов принял его – не на веру, на расчёт. Доверие к генеральскому «да» стоило примерно столько же, сколько к штрафному «не виновен», – но выбора не было. Как не было его на Вендене, когда Ли поставил батальон в центр. Как не было на Новгороде, когда пришёл приказ. Выбор – привилегия тех, кто не носит клеймо штрафного. Остальным – приказы.

– Сроки, – сказал Кнутов.

– Транспорт будет готов через сутки. Маршрут и документы по пленным поступят к вечеру.

Кнутов встал. Спина – прямая. Механическая рука – вдоль тела. Живая – чуть подрагивала, и он сжал её в кулак, чтобы тремор не был виден. Развернулся к двери.

– Полковник.

Голос Ли – за спиной. Негромкий, ровный, без единой ноты, которую можно было бы разобрать.

Кнутов остановился. Не обернулся.

– Ваши люди на Вендене показали себя лучше, чем я ожидал. – Пауза. – Я ожидаю того же на маршруте.

Комплимент или предупреждение – Кнутов не смог определить. С Ли – никогда нельзя понять. Генерал говорил так, что каждая фраза несла два значения, и оба были правдой: «вы хороши» и «не вздумайте облажаться». Язык человека, для которого похвала и угроза – одно и то же, потому что хороший инструмент поощряют тем, что продолжают использовать.

– Принял, – сказал Кнутов. И вышел.

Коридоры линкора потянулись обратно – те же безупречные стены, те же офицеры. Кнутов шёл, и мысли выстраивались в колонну – ровную, строевую, как шли его штрафники по венденскому полю, когда золотые колосья доходили до пояса, а горизонт был чист.

Задача есть. Маршрут есть. Довезти – и всё.

Челнок полетел обратно. Тот же отсек, та же скамья. В иллюминаторе – «Аскольд» уменьшался, «Элефант» рос. Транспорт, в котором находятся его люди. Люди, которые утром строили планы – бары, Деметра, море. Люди, которым он сейчас привезёт не свободу, а новый приказ, и приказ этот превратит их планы в то, чем они были с самого начала: слова, сказанные вслух, чтобы не молчать.

Стыковка. Лязг захватов.

Кнутов вышел из челнока в ангарную палубу «Элефанта» – и остановился.

Его уже ждали. Не все – но достаточно. У переборки, вдоль стен, между штабелями контейнеров – знакомые лица. Его штрафники, которые видели и слышали, как он улетал, и считали минуты с тех пор. Кто-то стоял, кто-то сидел на ящиках, кто-то привалился к стене, берёг раненый бок. Десятки глаз – и в каждой паре один вопрос, который никто не задавал вслух, потому что вслух задать – значит допустить, что ответ может быть не тем.

Кнутов молча прошёл мимо них. Лицо – закрытое, непроницаемое. Ни хороших вестей, ни плохих. Камень, на котором ничего не написано.

Глава 3

Космодром столицы Вендена-4 встретил нас жарой, запахом топлива и тем особенным ощущением организованного бедлама, которое бывает только при военных погрузках: все знают, что делать, никто не знает, куда это класть, и каждый уверен, что именно его ящик – самый важный.

Семьдесят штрафников на раскалённом бетоне – зрелище, от которого офицер получил бы инфаркт, а режиссёр комедий – материал на целый сезон. Кто-то волок коробку с боеприпасами на плече, кто-то нёс два вещмешка – свой и чужой, потому что товарищ рядом берёг перебинтованную руку. Мат стоял густой и многоярусный, как облако над промышленным районом, и сквозь него прорывались команды, которые никто не слушал, и ответы, которые лучше было не слышать.

Папа сидел на контейнере у края лётного поля и наблюдал. Ходить в полную силу ему рана не давала,(как он сам говорил) но наблюдал он с таким выражением лица, что штрафники, проходя мимо, инстинктивно ускорялись. Папа мог командовать сидя. Папа мог командовать лёжа. Подозреваю, Папа мог командовать из гроба – и мёртвые бы строились.

На краю поля ветер нёс запах горелой травы – тянуло от равнины, где два дня назад шли бои. Война ушла, а следы остались: обгоревший ангар, воронка от орбитального удара, заваренная наспех ограда. Как пятна от вина на скатерти после вечеринки, на которую тебя не приглашали.

А перед нами стоял корабль.

Под названием «Фемида».

Транспортник. Старый. Такой старый, что при виде него хотелось спросить: это корабль или памятник кораблю? Облезшая краска, вмятины на корпусе, которые могли быть следами астероидов, а могли быть следами долгой жизни, прожитой без особой аккуратности. Если бы корабли умели стареть как люди, «Фемида» была бы той пожилой тёткой с рынка, которая помнит лучшие времена, но уже давно не заморачивается – и одеждой, и причёской, и мнением окружающих.

Аппарель была опущена. Грузовой трюм – огромный, гулкий, с рёбрами шпангоутов, промасленным настилом и запахом, который я определил как «здесь перевозили что-то живое и не до конца отмыли».

– Коровы, – авторитетно заявил Толик, принюхиваясь. – Или свиньи. Хотя на Вендене, возможно, и то, и другое одновременно. Сельское хозяйство – наука неточная.

– Может, просто плохо мыли.

– Санёк, «плохо мыли» – это когда запах уходит за неделю. А тут – основательный аромат. Въелся в переборки. Фундаментальный. Можно диссертацию защитить: «Влияние крупного рогатого скота на микроклимат грузовых транспортников».

Мы поднимались по трапу, и металл под ногами гудел – не бодро, а как-то устало, с надрывом, как гудят вещи, которые честно отслужили свой срок и удивлены, что от них требуют ещё.

Тут Кроха ступил на аппарель.

Аппарель просела. Не сломалась – но скрипнула так, что двое штрафников за ним остановились и переглянулись. Кроха невозмутимо шагал – пулемёт на спине, вещмешок в одной руке, в другой – ящик, который двое обычных людей несли бы вдвоём. Аппарель жаловалась на каждом шагу – протяжно, жалобно, как старая лестница в доме, где поселился слон. Конечно, выдержала, но приняла Кроху, как принимает неизбежное: со стоном, но без катастрофы.

Из люка наверху высунулось лицо – обветренное, сухое, с выражением человека, чей корабль только что чуть не треснул пополам.

– Этого за одного считаеть? – спросило лицо у кого-то за спиной. – Или за троих?

Лицо принадлежало капитану «Фемиды». Фамилия – Зима. Она же прозвище, она же, видимо, жизненная философия: холоден, сух, неприветлив. Невысокий, жилистый, в грузовом комбинезоне с нашивкой транспортной компании, возраст – за пятьдесят, загар – профессиональный, тот, что получают не на пляже, а под излучением чужих солнц через не до конца загерметизированные рубки. Зима смотрел на нас так, как хозяин квартиры смотрит на съёмщиков, которые ещё не вселились, а уже разбили люстру.

– Осторожнее! – стонал он, когда штрафник из второго отделения с грохотом опустил ящик на палубу трюма. – Это мой корабль! Мне его возвращать! Мне за каждую царапину перед компанией отчитываться!

Штрафник посмотрел на него – «а ты кто?» – но ящик поднял и поставил аккуратнее. Зима повернулся к Кнутову, который поднимался по сходням следом:

– Полковник, мне говорили – пленные и охрана. А это… – он обвёл рукой трюм, который заполнялся штрафниками, как стакан мутной водой, – это не охрана. Это стихийное бедствие.

– Капитан, – ответил Кнутов, не замедляя шага. – Ваш корабль зафрахтован для выполнения задачи. Мои люди – часть это задачи. Вопросы – после выполнения.

Тон, от которого разумные люди перестают задавать вопросы. Зима замолчал. Но губы сжал так, что стало ясно: не согласен, не смирился, просто временно отступил. Конфликт не потух – задымил и спрятался под обшивку, как проводка, которая однажды полыхнёт.

Я прошёл мимо Зимы – наши глаза встретились. Капитан окинул взглядом мой побитый «Ратник», винтовку – и в этом взгляде я прочитал то, что он не сказал вслух: «Зэки на моём корабле. Вооружённые зэки. Господи, за что мне это.» Я бы ему посочувствовал, но был занят – тащил два ящика и собственный вещмешок, и сочувствие пришлось отложить на потом. Вместе с завтраком, который так и не доел.

Тут же, на нижней палубе, среди ящиков и штрафников, материализовался Ипполит.

Именно материализовался – другого слова нет. Секунду назад его не было, и вот он стоит: с идеальной осанкой мажордома, в одной руке – чемодан, в другой – что-то продолговатое, завёрнутое в ткань, похожее на старую плазменную саблю, а может – на набор для полировки переборок. С Ипполитом могло быть и то, и другое, причём второе он ценил не меньше первого.

Ипполит оглядел трюм «Фемиды». Медленно. Как оглядывают помещение, в котором предстоит жить, и жить не хочется.

– Помещение обладает… определённой историей, – произнёс он. – Судя по характеристикам – историей животноводческой.

– Ипполит, это грузовой транспортник, – сказал я.

– Это не исключает элементарной гигиены, сэр. – Он провёл пальцем по переборке, посмотрел на палец и убрал руку с таким видом, словно прикоснулся к чему-то, что оскорбило его на молекулярном уровне. – Я полагаю, предыдущие арендаторы не были обременены понятиями санитарии. Впрочем, как и текущие.

Это – про нас. Ипполит на «Фемиде» выглядел как рояль в свинарнике. Причём оскорблены были оба: рояль – обстановкой, свинарник – тем, что в него затащили этот самый рояль.

Следом за Ипполитом поднялась Асклепия – с аптечкой, которая была больше её самой, и тем деловитым взглядом, от которого раненые штрафники инстинктивно втягивали повязки и делали бодрый вид. Кнутов разрешил взять обоих: Ипполита – из-за нехватки рук (андроид, который умеет всё: организовать, рассортировать, полирнуть то, что полировать не просили), Асклепию – в качестве медсестры. Половина батальона до сих пор нуждалась в перевязках, инъекциях и контроле за швами, которые имели привычку расходиться в самый неподходящий момент.

Асклепия оглядывала салон не с отвращением Ипполита, а профессионально: сколько раненых, где разместить, куда ставить аптечку. Потом увидела Папу. Папу, который сидел на ящике, бледный, но старательно прямой, с выражением «я в полном порядке и не нуждаюсь ни в какой помощи, особенно медицинской».

Асклепия сменила курс, как торпеда, захватившая цель.

– Виктор Анатольевич. Повязку меняли?

– Отвали, Аська. Я занят.

– Чем вы заняты? Вы сидите – ногами болтаете.

– Я контролирую погрузку.

– Вы контролируете, как ваш шов расходится. Встаньте. Дайте посмотрю.

– Я сказал – занят!

– А я сказала – встаньте!

Голос переключился – из командного в тот звенящий, стальной, который я слышал на поле под плазмой, когда она штопала Папе бок и не принимала возражений. Папа, открывший было рот для следующего залпа, посмотрел на неё – и рот закрыл. Встал. Дал посмотреть. Асклепия присела рядом, быстрые пальцы прошлись по повязке, и на три секунды весь хаос вокруг перестал существовать – осталась только маленькая девушка-андроид с руками хирурга и здоровенный сержант, который перед ней тушевался, как школьник перед директрисой.

Толик, стоявший поблизости, набрал воздуху для комментария. И поймал два взгляда – одновременно, с двух сторон, от Папы и Асклепии. Двойной огонь, перекрёстный. Толик выдохнул, не произнеся ни слова. Мудрейшее решение в его биографии.

Между тем погрузка продолжалась – и к нашему хаосу добавился чужой.

Пленные.

Их привезли конвоем – бронированные «автозаки», люди генерала Ли, которые работали быстро, молча и с видом курьеров, доставивших посылку и не желающих знать, что в ней. Пленных выводили группами из броневиков и вели по бетону к аппарели. Мы с Толиком оказались в числе двух дюжин охранников, выстроенных коридором от машин до трюма. Наша задача – принять и сопроводить. Звучит просто. Как всё, что потом оказывается не просто.

Кнутов встал у основания аппарели – планшет в руке, сканер в механической. Каждый пленный: стоп, браслет к сканеру, писк, сверка, отметка, следующий. Его мир порядка и цифр столкнулся с хаосом живых людей – и порядок проигрывал. Кто-то из пленных остановился, не понимая команды. Кто-то споткнулся на сходнях. Один заговорил по-польски – быстро, сбивчиво, обращаясь к конвойному, который по-польски не понимал и не собирался.

Первыми шли так скажем рядовые. Серые лица, опущенные плечи, гражданская одежда поверх остатков формы. Бывшие фермеры и шахтёры, которые неделю назад стреляли по нам из траншей «Линии Пилсудского», а сейчас шли мимо нас, стараясь не поднимать глаз. Среди них – парень моего возраста, может чуть младше. Русый, серые глаза, ссадина на скуле. В другой жизни мы могли бы пить пиво в одном баре. В этой – я с винтовкой, он в наручниках.

Штрафники реагировали предсказуемо.

– Глянь-ка, – штрафник из третьего отделения, рыжий, с перевязанной головой, ткнул соседа локтем. – Вон тот, в жилетке. Как петух на параде. Только шпор не хватает.

– Да, эти поляки – прямые, будто аршин проглотили. Не пленные – делегация на приём.

– Ага. Только пригласительных не завезли.

Смех – негромкий, рваный, нервный. Штрафники смеялись не над пленными – над ситуацией, в которой они, каторжники, конвоировали повстанцев. Ирония была слишком густой, чтобы её не замечать: люди без прав охраняли людей без свободы. Разница между ними измерялась винтовкой наперевес.

Следом пошли важные. Пятеро лидеров сепаратистов – в добротной одежде, двое с военной выправкой. И трое польских инструкторов. Судя по всему, тех самых, которых Речь Посполитая «официально не направляла». Поляки держались по-другому – спины прямые, лица каменные, и шли они так, будто конвой вокруг них – почётный караул, временно забывший о приличиях. На подколки – ноль реакции.

– Эти трое, – Толик, вполголоса, – выглядят так, будто кто-то ошибся и арестовал комиссию из Генштаба, а не шпионов. Посмотри на среднего: он нас буквально жалеет. Мы его конвоируем, а он нас жалеет. Талант.

Кнутов считал, сканировал, отмечал. Каждый пленный – писк сканера, строка в планшете, галочка. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре.

Я стоял в коридоре охранения, винтовка на груди, и смотрел, как проходят лица – одно за другим, серые, злые, испуганные, равнодушные. Толик рядом подтрунивал, я усмехался, и всё шло нормально – конвейер, рутина, работа, – пока на аппарели не появилась она.

Подтрунивания стихли. Усмешки тоже.

Черноволосая. Прямая спина – несмотря на повязку на левом плече. Шла не так, как шли остальные – не плелась, не тащилась, не опускала глаз. Шла – и в этом простом действии было нечто, от чего шутки вокруг погасли, как свечи на сквозняке. Лицо – тонкое, бледное, видимо, от потери крови, но без той серости, которая была на лицах остальных пленных. Раненая, в наручниках, среди конвоиров – а несла себя так, будто всё это было временным недоразумением, которое скоро разрешится.

Кнутов поднёс сканер к её браслету. Писк. Экран.

«Анна Заруцкая. Международные списки: майор медицинской службы Войска Польского. Нынешний статус – отпуск. Возраст: 27 лет.»

Отпуск. Стандартная легенда для инструктора, которого официально не существует на территории, где он только что лечил повстанцев и, вполне вероятно, не только лечил. Майор в двадцать семь – это либо гений, либо человек с очень интересной биографией. Скорее всего – оба варианта.

Она прошла мимо меня – в полуметре, не больше. И подняла глаза.

Карие. Тёплые – неожиданно тёплые для человека в наручниках под конвоем. Взгляд встретился с моим и задержался на секунду дольше, чем положено.

Мой рот приоткрылся. Я поймал себя на этом и закрыл. Поздно – Анна Заруцкая уже прошла мимо, и последнее, что я увидел, – её затылок, чёрные волосы, забранные в хвост, и повязка на плече, сквозь которую проступало кровавое пятно.