Адмирал Империи – 63

– У меня друг-грек, – ответил я. – Он сказал бы, что лучший чай – тот, который наливаешь противнику, пока он считает твои корабли.

– Пусть ваш грек знает: адмирал-паша Османской Империи не торгуется. Он решает.

Бозкурт выпрямился. Голограмма над наручем – маленькая, голубоватая, мерцающая в красном свете чужого коридора – показала мне лицо человека, принявшего решение. Или сыгравшего его безупречно. Эта вторая мысль мелькнула и ушла – я хотел верить в первое.

– Я покину этот корабль и эту систему, – произнёс он, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку. – Не потому что вы заставили, контр-адмирал. Не потому что боюсь ваших фортов – я ничего не боюсь, кроме Аллаха и гнева моего султана. А потому что мой господин – Селим – не платил мне за русских политиков, не выполняющих обязательств. Ваш Граус обещал нам три системы и контрибуцию. Не дал ни того, ни другого. Вы правильно сказали договор не ратифицирован. Мне здесь делать нечего, – Он помолчал – и добавил тише, почти доверительно, словно делясь чем-то, чего не говорят врагам: – Знаете, что самое обидное в вашей стране, контр-адмирал? Не то, что вы воюете – это я понимаю. А то, что ваши политики не держат слово. Это… – он поискал слово, – некрасиво.

Каждое его слово было правдой.

– Но запомните, – его взгляд стал другим, и я это почувствовал даже через рябь полевой голограммы: нечто за гранью мимики, передающееся глаза в глаза, через любое расстояние. – Мы встретимся. В следующий раз я приду не по приглашению политика. И спрошу с вас за Юсуфа, которого убили при Тарсе. За моих янычар на этих палубах. За всё, что между нами ещё не посчитано.

Мне следовало ответить иронией – привычной, дистанцирующей, той, за которой я прятался от мира с шестнадцати лет. Но я посмотрел в лицо старого воина – и снял маску. Сознательно. Потому что этот человек заслуживал прямоты. И потому что маска не помогла бы: он видел сквозь неё.

– Буду ждать, адмирал-паша.

Бозкурт смотрел на меня – секунду, две. Кивнул – тяжело, с весомостью удара. Деактивировал проектор.

Пустой воздух. Тактический экран. Сотня красных точек – и ни одной, которая бы сейчас двигалась. Я посмотрел на эти красные точки и почувствовал, как узел в груди – тот, что стянулся при выходе из подпространства, – начинает распускаться.

Из динамика аварийной частоты «Паллады» донёсся голос Бозкурта – адресованный уже не мне, а Ермолову: короткий приказ по-русски, тяжёлые слова сквозь акцент. Отступление. Янычары уходили. На верхней палубе «Паллады» стихал последний отзвук чужого присутствия – слоями, как вода, впитывающаяся в песок: топот, голоса, далёкий лязг переходных рукавов.