Огонь блаженной Серафимы

Мамаев слегка смутился и посмотрел на Ивана, будто ожидая поддержки.

– В притворстве барышня Абызова не сильна, – продолжала Геля, – но ей того и не нужно, она кокетка, и при этом не дурочка, знает, как и когда девичью слабость проявить.

Зорину эти рассуждения удовольствия не доставили, может потому, что слишком много в них было правды. Он вернулся за свой стол, будто удаляясь из разговора.

– Иван Иванович, – спросила Попович после довольно продолжительного молчания, – Серафима тебе про свою подменную няньку рассказала? Что про это думаешь?

– Думаю, что вы, сыскарики, вместо нового агента новое дело на свои головы нашли. – Зорин посмотрел на подчиненных со значением, протягивая паузу. – Начинай, Гелюшка, по пунктам, с момента, когда Серафима Карповна о подмене заподозрила.

Евангелина Романовна отложила иглу, раскрыла блокнотик, и, сверяясь с заметками, изложила все, о чем удалось узнать.

Иван Иванович слушал, кивал.

– Выводы?

– Если отмести вариант нервических фантазий… Я бы его, к слову, полностью со счетов не списывала. Сама барышня Абызова нам поведала, что многие сновидцы к безумию предрасположены.

– Сновидческое безумие, – перебил ее Мамаев, – чаще всего лишь нежелание следовать общественным нормам, а Серафима…

– Ты, Эльдар Давидович, все бумажки подшил? – С фальшивым участием спросил Зорин. – Так тебя в архиве еще море разливанное дожидается.

– Я лишь уточняю.

– Уточнять будешь, когда Евангелина Романовна к тебе за консультацией обратится. Дело это ей поручается. Геля, продолжай.

Барышня Попович вздохнула, размолвка друзей ее расстроила:

– Я вовсе не считаю, что Серафима Карповна безумна, я только предполагаю держать эту возможность в уме. Кроме афронтов общественной морали от сновидцев, туда же можно отнести и наследственность. Матушка Серафимы страдала от душевной хвори.

Мамаев встрепенулся, желая задать вопрос, Геля это движение заметила:

– Перед службою я успела сегодня к Матвею Кузьмичу, лекарю вашему чародейскому, наведаться, он Полину Бобынину прекрасно помнит.

– Молодец, – похвалил Иван девушку. – Версия девичьих фантазий у нас есть, и со всех сторон она подтверждена.

– Тогда мы о ней не будем, приступим к другой. Итак, некто занимает место няньки барышни Абызовой. Кто, как и зачем? Кто: некто, знающий обеих, способный изобразить манеры, речь и поведение оригинала. Как: во время извлечения сущности госпожи Нееловой демоном Крампусом. Здесь закавыка. Этот некто сговорился с Крампусом? Иначе как он мог заранее это все спланировать? О случайной подмене и речи быть не может. Серафима пыталась разговорить «нянюшку», та отвечает на вопросы о прошлом без затруднений. Ну и, последнее: зачем? Какой прок этому «некто» от должности серафиминой наперсницы? Вот и получается у нас, что версия с безумием сновидицы – стройная и доказательная, а противоположная полна неясностей.

Громкий хлопок картонной папки о столешницу возвестил, что со своей частью архива Эльдар закончил:

– Будем считать, Евангелина Романовна, что тебе сей момент чародейская консультация понадобилась. Допроси, любезная, господина Зорина, который с демоном Крампусом близкое знакомство на Руяне свел.

– И что я у него спросить должна?

Иван смотрел на сыскарей с интересом, ожидая продолжения.

– Спроси, почему он тогда решил, что Мария Анисьевна в лапах демона пребывает.

Зорин улыбнулся:

– Будем считать, что провинность свою ты отработал. Хороший вопрос. Именно что решил, без всяческих подтверждений. И, когда демон перед нами коллекцией своей хвастался, госпожи Нееловой я у него не видел.

– Ничего не поняла, – Геля махнула блокнотиков возбужденно. – Демон ни при чем?

– Получается, что да. – Зорин встал из-за стола, отобрал у девушки блокнот, чтоб не мельтешила. – Получается, что он удачно подвернулся, чтоб пропажу няньки на него списать.

– А, если бы не подвернулся? – Мамаев тоже поднялся, и теперь они с Иваном стояли друг напротив друга.

– Няньку нашли бы в холмах с подвернувшейся ногою, которая ей не позволяла сразу к хозяйке вернуться, или на берегу, вынесенную туда приливом, чудесно от утопления спасшуюся.

– А тело-исходник? Уничтожено?

– Нет, это опасно. Если перенос сорвется, нужно пустое тело для отступления приберечь.

– А Неелова?

– И она нужна! Всего подсматриванием и подслушиванием не вызнаешь. А, если, по ходу дела, вопросы новые возникнут?

– Ах, как любопытно… Тогда получается…?

– Вот и я о том же.

– Сыскарики! – Взмолилась Евангелина. – Можно слов побольше? Какое тело-исходник?

– Из которого тот, кто маняшину роль на себя взял, появился. – Эльдар на девушку не посмотрел. – Ванька, ты о чем-то недоговариваешь!

Зорин явно смутился, растерянно пожал плечами.

Попович отобрала свой блокнотик, подхватила со стола карандаш:

– Значит так, господа чардеи, ваши личные отношения ко мне в данный момент касательства не имеют. Отвечайте мне немедленно. Подозреваемый кто? Мужчина, женщина?

– Женщина, – уверенно сказал Иван Иванович, – мужчине в женском теле было бы несподручно.

– Чародейка?

– Нет!

Геля поставила в блокноте галочку:

– Почему?

– Потому что это колдовство не наше, не человеческое.

– Ведьма?

Сыскари переглянулись и оба рассмеялись:

– Ведьмы? Нет, Гелюшка, эта порода так колдовать решительно не в состоянии.

– А кто тогда? Неклюды, басурманские шаманы? Кто эта женщина?

– Навья, – улыбка Ивана сменилась выражением крайней усталости. – Это совершенно определенно грязная навская волшба.

Тут им пришлось прерваться, младший чин явился призвать Зорина в кабинет неожиданно явившегося в приказ начальства.

Надворный советник Попович навов не боялась, она дописала свои заметки, перечитала их внимательно.

– Эльдар, чем навы от обычных людей отличаются? Что нужно в теле-исходнике обнаружить, чтоб понять, что это именно оно? Хвост?

– Вот уж не думал, Попович, что ты в досужие сплетни веришь. Ну какой еще хвост?

– Погоди! Выражение даже такое есть – навья снасть.

– Где есть?

– В народе, Эльдар Давидович, в нашем великом берендийском народе.

– Наш великий народ необразовен и темен.

– А ты вообще басурманин, и нечего тут мой народ сквернословить.

Они похихикали, ругаться друг с другом нравилось им чрезвычайно.

– Ладно, букашечка, – рука Мамаева, уже опустившаяся в карман за гривенником, там и осталась. – Какие-то отличия в том теле быть, наверное, должны. Но это совершенно точно не то, что сможет определить человек неподготовленный. Когда-то навов находили по рудиментарным отросткам, наверное, чем-то похожим на хвосты, либо по чешуйкам, проросшим сквозь кожу. Но это было давно.

– Они меняются?

– Как и все мы, – чародей все же достал монетку и задумчиво покрутил ее в пальцах. – Они хладнокровные. Не в фигуральном смысле, а фактически.

– В приказе градусник имеется? – Деловито спросила Геля. – И у кого температуру измерить? У поддельной Маняши, или у исходника? Это качество к телу привязано, или к сущности?

– Какие вопросы толковые, – восхитился Эльдар рассеянно. – И как их много! Холодно ей должно быть, няньке, а барышня Абызова горячая…

– Вчера Серафима жаловалась, что озябла. Удивлялась еще этому факту.

– А еще говорила, что Маняша в горячке мечется.

– И что из этого следует?

– Что кое-кто пожадничал и чуть не лопнул от чужой горячей силы.

Геля встревожилась:

– Это опасно?

– Не для Серафимы, – Мамаев улыбнулся слегка мечтательно. – Там, букашечка, такие бездны, что никому не исчерпать.

– Перфектно! Тогда мне достаточно присматривать за барышней Абызовой, своей осведомленности не выказывая.

Евангелина Романовна выдвинула на центр стола кружку с «паразитическими» денежками:

– За обед сегодня я заплачу. Засим борьба с паразитическими словами объявляется проигранной. А ежели кому наши слова не нравятся, так это не наше дело.

Эльдар Давидович это решение горячо поддержал, и они в четыре руки принялись за подшив оставшихся документов, чтоб до обеда закончить эту неприятную работу.

Какое отвратительное было утро! Никогда еще не было мне так плохо, ни разу в жизни. Сама виновата, чего уж себе врать. И дело было не в похмелье, его-то, стараниями Болвана Ивановича, у меня как раз не наблюдалось. Сердце болело, или душа, или самомнение, обломки которого так больно царапали сейчас и душу, и сердце.

Вчера Иван, не слушая возражений, забрал меня от сыскарей, засунул в коляску, устроился рядом со мной. А я, смелая и веселая, прильнула к нему. Дура! С поцелуями еще полезла. Зорин меня отодвинул, велел кучеру трогать.

– Гаврюша! – Заорала я. – Собачечку мою забыли!

– «Авр-р, авр-р, авр-р-р…» – Гаврюша выбрался из корзины, которую, оказывается, чародей успел поставить у меня в ногах.

– Трогай, – повторил Зорин погромче и подхватил кривоногое нечто, ласкающееся, как это только что делала я.

– Эльдар Давидович его заколдовал, – пояснила я с непонятной гордостью. – Еще и моей силы зачерпнул.

– Эльдар? – Недоверчиво переспросил Иван Иванович. – Ему на этот фокус силы недоставало?

– Фокус?

Зорин покачал головой и «собачечка» в его руках стала пухнуть, раздуваться на манер кузнечных мехов, а когда перестала помещаться в коляске, чародей подбросил ее вверх. Раздался хлопок, будто «собачечка» лопнула, и сонный кот Гавр взмыл к облакам, мощно взмахнув крыльями.

– Красавец какой вырос, – проводил Иван взглядом его полет.

– Фокусу этому меня обучишь?

Зорин улыбнулся холодно:

– У вас, Серафима Карповна, обучателей и без меня довольно. Попросите господина Мамаева, например.

– И попрошу, – насупившись, я принялась смотреть на закованную льдом Мокошь в обрамлении фонарных огоньков.

Коляска неторопливо катилась по набережной.

– Сейчас я вас на Голубую улицу доставлю, а на будущее попрошу более…

– Господин Мамаев, в отличие от прочих знакомых мне чародеев, кавалер предупредительный.

– Ты желаешь во мне ревность вызвать? – Иван взял меня за плечи и повернул лицом к себе. – Хочешь, чтоб я тебя к Эльдару ревновал?

– А ты высокомерно считаешь, что в всем его превзошел? – От злости у меня даже губы дрожали. – Думаешь, господин Мамаев моей страсти недостоин?

– Ее страсти, – пробормотал чародей раздражено, – подумайте только, ее страсти…

Он быстро и зло поцеловал меня:

– Твоя страсть всего лишь…

Еще один поцелуй.

– Эльдар мне друг, и никакая страстная девица…

Он не мог закончить ни единого предложения, потому что каждое из них прерывалось моими губами.

Стало жарко, поток жидкого огня хлынул по позвоночнику. Ласки Ивана становились все настойчивее. А я… Я от него не отставала.

– Ты пьяна, – сказал чародей, – мы не можем, это неправильно.

Он щелкнул меня по кончику носа. Хмельной морок из головы моментально исчез. Я, тяжело дыша, с ненавистью посмотрела в васильковые глаза.

– Не можем, конечно же не можем! Порочная девица тебя недостойна.

– Погоди, бешеная, ты все не так поняла.

Но меня было уже не остановить. Я закричала, подняв лицо к небу:

– Гавр! Ко мне! – И в следующее мгновение взлетела, поднятая мощными лапами своего питомца.

Сверху мне было видно и ледяную Мокошь, и цепочку фонарей, и удаляющуюся от нас коляску с испуганным кучером и застывшим статским советником Зориным.

– Хороший мальчик, – похвалила я Гаврюшу, когда мы приземлились на балкон бобынинского дома. – И ненужно нам тебя больше в кракозябр обращать.

Гавр со мной согласился. После того, как горничные впустили нас в спальню, он завалился на кровать и заснул, а я еще долго плакала и страдала.

Завтракать не спустилась, велев принести мне кофе в постель. Вместе с кофе явилась бледная «Маняша».

– Что за кулончик? – Спросила она, заметив мамаевскую подвеску в вырезе ночной сорочки. – Не припоминаю я его.

– Эльдар Давидович вчера подарил, – покраснев слегка, ответила я честно. – Ты здорова уже, нянюшка?

– А губы-то припухшие, а глазки-то заплаканные. Тоже Эльдар Давидович постарался?

– Он, представь себе, князь.

– Представляю, этих басурманских князей в столице хоть косой коси, кто в Мокошь-град со своих гор переберется, сразу князем становится. Кстати, о князьях. Вечером его сиятельство с визитом отметился, даже я до гостиной доковыляла, на его кудри полюбоваться.

– И чего?

– Да ничего. – Она повела рукой, указывая на розовый букет в вазе.

– Велю Мартам унести, – решила я. – Записку не оставил?

– Нет. Сокрушался, что ты корреспондировать с ним не желаешь.

Я глотнула кофе, почесала за ухом Гаврюшу:

– Сейчас, разбойник, мы тебя покормим, а после гулять отпустим. Маняша слаба еще хозяйничать, мы Март наших руянских в помощь кликнем.

– Наталье Наумовне они внизу помогают, – сказала нянька недовольно. – Юбку подшивают, чтоб в коньках не путалась.

– В каких еще коньках?

– Его сиятельство сегодня вас на каток пригласил, вот она и готовится.

Чудесно! Нас пригасили! Она готовится! Интересно, а Зорина она с собою потащит? Нет, просто интересно, согласится ли Болван Иванович на льду позориться ради своей глубоко порядочной кроткой невесты? А мне тогда кого в спутники назначить, чтоб брошенкой не казаться? В чародейский приказ телефонировать господину Мамаеву? Ах, у меня же тоже жених имеется!

Я посмотрела на рубиновое кольцо с ненавистью. Князь Кошкин у меня в спутниках по умолчанию.

Девица Фюллиг заглянула в двери:

– Чего прикажете, барышня?

Я приветственно замахала руками и обе горничные вошли.

– Во-первых, нужно Гавра покормить, во-вторых, давайте поможем Марие Анисьевне переодеться.

– А мне зачем? – Заворчала нянька. – Мне-то с вами не ехать, слаба я.

– Ты в этом платье две ночи от жара страдала. Не спорь, Маняша.

Командовать прислугой было привычно, и робость, которую я испытывала, оставаясь с Маняшей наедине, меня не сковывала.

Гаврюше принесли миску рыбешки и кувшин молока. Он ел аккуратно, присмотра не требовал. Я нырнула в гардеробный шкап и достала новую шелковую сорочку:

– В это тебя переоденем. Идем в твою комнату.

– Да я и сама могу, нечего из меня барыню строить, – ворчала нянька, с неохотой следуя за мной.

Я держала ее за руку, казавшуюся мне ледяной.