Огонь блаженной Серафимы

Раздвинув двери шкапа, я кивнула на шерстяное платье с широко кроенной юбкой:

– Облачиться помогите, если спросят, куда барышня Абызова подевалась, отвечайте, что на телеграф, батюшке весточку отправить.

– Что ж, без сопровождения пойдете?

– С Гавром, – показала я на балкон. – А, ежели Наталья Наумовна про скандальное поведение причитать примется, скажете…

– Что не приучены хозяев с посторонними обсуждать, – присела толстушка в книксене, и обе горничные синхронно изобразили оскорбленную добродетель.

Одевая меня к выходу, девицы сообщали свежие сплетни. Барин, который Бобынин, совсем берега попутал, ни дня его никто трезвым не видит. Уходит вроде на службу, но на час, либо два позже начала присутственного времени, возвращается когда как, но редко до полуночи. Лакей – жеманник, в начале месяца в доме появился, строит из себя невесть что, и языкам-то обучен, и манерам, а сам…

Я слушала в пол уха.

Наташенька прислугу тиранит, хотя прислуга и не ее вовсе, каждое утро велит обеим Мартам себя одевать, а по вечерам Маняшу к себе кличет. Вчера, когда мы с нянькой отсутствовали, орала криком и ногами топала.

– Если вам ситуация тягостна, – предложила я, обматывая вокруг шеи концы башлыка, – может, домой вернетесь? Вы же не рабыни какие при мне, девушки свободные. Прервем контракты, да и закончим страдания?

Оказалось, что страдания вполне соотносимы с платой, которую девицы получают первого числа месяца у банковского поверенного. А на Руяне им зимой делать нечего. И, ежели будет моя воля, сострадание к девам проявить, так оставлю я все как есть. Опять же, замуж я скоро пойду, тут горничные и пригодятся, особенно, ежели я с детишками затягивать не буду.

– Пока Маняшу опекайте, – напомнила я на прощание и вышла к Гавру.

Вот за что хотя бы можно высоко оценить моих руянских помощниц, удивить их уже ничем невозможно. Не побежали следом, спрашивая: «куда?», да «как можно?» Посмотрели сквозь морозное стекло, как уношусь я в предрассветный сумрак верхом на крылатом коте, да и шпингалеты на балконной двери позадвигали. Ну, то есть я надеялась, что запереть дверь они не позабыли.

Гаврюша пах грозою, опять, наверное, меж молний резвился, пока поесть времени не пришло.

– И как мы Цветочную улицу отыщем? – Спросила я в мохнатое ухо.

– Ав-р…

– Потому что любопытно. Я, может, с жовтеня ни одной записки от кавалеров не получала.

– Ав-р.

Кот мягко приземлился у потушенного уже фонаря в начале неширокой улочки, повел лобастой башкой.

– Извозчик! – Обрадовалась я. – Уж он-то меня, куда нужно, отвезет. А ты, мальчик, следом, крадучись. Не нужно твоим видом люд смущать.

Парень, дремавший на облучке, удивился ранней пассажирке, но воскликнул:

– С ветерком домчу, барыня. Цветочная – это через Мокошь, на другом берегу.

И мы поехали по просыпающимся столичным улочкам, по набережной, стылой и пустынной, по длинному широкому мосту, очутившись в солидном квартале ухоженных немногоэтажных вилл.

– Зеленое крыльцо мне надобно, – уточнила я, поняв, что искомой улицы мы достигли.

– Это подойдет?

Наддверный фонарик освещал выкрашенные масляной краской балясины.

– С него начну, – я заплатила ассигнацией, судя по преувеличенным благодарностям, больше, чем парень рассчитывал.

Потопталась, ожидая Гавра. Тот буквально свалился с неба, когда повозка, с трудом развернувшись на Цветочной улице, покатилась обратно в город.

– Ав-р…

– Подожди, мне подумать надо минуточку. Может, ну его, а, Гаврюша?

– Ав-р…?

– Потому что нелепо это, по нацарапанному адреску вприпрыжку прибежать. Никогда Серафима Абызова так не поступала!

– Экий у вас собеседник занятный, – из тени того, что в другое время года, наверняка было кустами, а сейчас представляло собою снежные сугробы, выступил на улочку и поклонился приказной чародей Мамаев. – Тот самый сонный кот?

– Сидеть, – скомандовала я Гаврюше, сжавшемуся для атаки. – Опасности нет. Доброго утречка, Эльдар Давидович.

– Вы, Серафима Карповна, записку мою прочли?

– А вы, господин Мамаев, сомневались, что я грамоте обучена? – Язвительно вопросила я. – Ваш домик, или снимаете?

– Ни то и ни другое, – Мамаев отчего то показал мне ношу – вощеной бумаги пакет с подушку размером. – Мы с вами сейчас к некоей чиновничьей даме напросимся. Евангелина Романовна очень свежую выпечку обожает, посему не прогонит.

– Геля? Простите, я отчего-то решила, что вы мне с собою свидание назначили.

– Не удивительно, готов спорить, что внимание мужского пола преследует вас повсеместно.

Он рассматривал меня и так и эдак, затем притворно вздохнул:

– Эх, жаль, что не я короткую соломинку достал, когда в приказе решали, кто именно на Руян отправится.

– Предположу, что тот, кто ее вытянул, испытывает те же чувства.

Эльдар как-то по-особенному толкнул калитку, и мы прошли по расчищенной тропинке к крыльцу.

– Так вы этого чувствительного господина вчера в фильмотеатре ждали?

– Простите?

– Я заметил, что вы нарочно сели с краю, и что никому свободное кресло по правую руку занять не позволили.

– Сыскарская наблюдательность? – Хмыкнула я. – Думайте как вам угодно.

Пока чародей вдавливал кнопочку дверного звонка и прислушивался к доносящимся из дома трелям, я велела Гаврюше:

– Погуляй пока, после позову.

– Ав-р, – кот повел мордой в сторону мамаевского пакета, вздохнул тяжко и сиганул через палисадник.

Дверь распахнулась, в клубах теплого домашнего воздуха на пороге появилась Евангелина Романовна в домашнем капоте и с заплетенными в косу волосами:

– Заходите быстрее, Серафима, Эльдар, доброго утра… Да поторопитесь! Холод-то какой!

В крошечной прихожей Мамаев сунул хозяйке гостинец, помог мне размотать башлык, снять шубку и провел в кухню.

Жила надворный советник скромно, тесновато, но чистенько и удобно. По утвари было заметно, что готовить она любит и умеет.

– Ватрушки! – Восхищалась Геля, шурша бумагой и выкладывая на глиняное блюдо выпечку. – Булочки! Расстегаи! Эльдар, ты просто чародей!

Мамаев занялся заваркой, видимо кофе по утрам здесь было не в обычае.

Я сидела за столом, что твоя барыня, молчала.

– Мы тебя ждали, Серафима, – сказала Попович. – Только я думала, что еще вчера появишься.

– А я заверял, что почувствую ваше, Серафима Карповна приближение.

– Ой, – забавно смутилась хозяйка. – Серафима Карповна. Мы же вчера на «ты» уже перешли? Или, как вам удобнее…

– В смысле, почувствуете? – Перебила я ее. – Ах, прости, Евангелина, конечно, давай по-простому без отчеств.

– Он на тебя какую-то вашу чародейскую метку поставил, на репейную коробочку похожую.

– Гелюшка иногда чародейство видит, – пояснил мне Мамаев, – только престранно.

– А иногда слышу или нюхаю…

– Вчерашнюю метку репьями вообразила. А ее, букашечка, никто рассмотреть не мог! Серафима Карповна, что ощутили, когда я руку вам на прощание целовал?

Мамаев достал с полки глиняный кувшин и ссыпал в него мелочь из карманов:

– Вперед за все «букашечки». Так что?

Щеки залил румянец. Что ощутила? Неуместное любострастие?

– Ничего.

– Вот! – Удовлетворенный ответом чародей, принялся разливать чай в разномастные кружки. – Времени у нас, девицы-красавицы, не особо много…

Я хлебнула душистого чаю, закусила пирожком с малиной. Обычно, когда с недостатка времени начинают, разговор петляет вокруг да около еще долго.

– Нам твоя помощь нужна, Серафима Абызова, – к удивлению моему, Геля приступила к главному.

– Погоди, – Мамаев сунул ей ватрушку – Мне кажется, барышне Абызовой и самой помощь не помешает.

– Вы, ваше высокоблагородие, и мысли читать умеете? – Захлопала я ресницами.

– У вас мысли, Серафима, на лице даже не написаны, нарисованы, будто для малограмотных. Так что у вас с господином Зориным, и от чего вы няньке своей не доверяете?

– Осади, – строго проговорила Геля. – Давление неуместно, чай не допрос.

Я отставила кружку и засмеялась:

– Дражайшие сыскари! Представление «злой и добрый допросчик» для меня разыгрывать не надо.

– Тем более, что обычно в роли зла выступает Евангелина Романовна, – улыбнулся Мамаев. – Но ты, букашечка, записочку прочла и по адресу явилась, значит есть у тебя интерес.

– А ты… – я поискала мужеский вариант «букашечки», – милок, мне этот адресок в перчатку с поцелуями затолкал, тоже не от равнодушия.

– Бубусик, – предложила Геля. – Его хорошо «бубусиками» крыть. Ну, что, Эльдар, ответишь барышне Абызовой? Или позволишь мне рассказать?

– Женщины! – воздел руки чародей.

– Проблемы у нас, – сказала Попович мне доверительно. – В приказе нелады. Начались после того, как Иван на Руян аффирмацию князя Кошкина добывать отправился. И мы с Эльдаром решили, что…

– Корень всех зол во мне кроется?

Геля пас не приняла, скандал не раздула:

– Шеф с Иваном секреты от нас завели, прикрываясь тем, что о нашей же безопасности заботятся. Я-то, понятно, приучена к пренебрежению. Женщина, да еще и не чародейка. То есть, я его не принимаю, но оно хотя бы понятно. А вот то, что Эльдара в эти секреты не посвящен, странно и обидно.

– Может господин Мамаев по этой части слабоват? По чародейской? – Едко спросила я, глядя на Эльдара.

– Может, букашечка, – не обиделся тот. – Поэтому хочется мне, убогому, к тайнам сим приобщиться.

Цветочные горшки на подоконнике подпрыгнули, перебив начавшуюся пикировку.

– Авр-р, – жалобно донеслось из-за стекла.

– Есть хочет, – я с извиняющейся улыбкой, взяла с блюда пирожок и понесла его к окошку.

– В дом кота своего зови погреться, предложила хозяйка. Холодно на дворе.

Гаврюша ворвался в кухню, облобызал меня, оросил то ли благодарственными слезами, то ли голодной слюной, и смел в один присест половину выпечки. Потом всхлипнул, поняв, что доесть остатки я не позволю, и улегся на полу в смежной спаленке, заняв его практически от стены до стены.

– В большой семье клювом не щелкай, – пробормотала надворный советник и взяла последний расстегайчик.

– Я мало что могу вам про ваших коллег рассказать, – решив, что люди, позволившие моему разбойнику находится рядом со мной, заслуживают откровенности, начала я. – На Руяне господин Зорин сражался с навским демоном, а после…

Пытаясь собраться с мыслями, я отщипывала от булки, складывая из крошек узор на скатерти.

– Оказалось, что я попала в передрягу. Ну то есть, не сама попала, меня в нее как осла на веревочке завели. Иван Иванович за меня вступился, а на противной стороне выступали господин Брют и…

– Семен Аристархович Крестовский, – Мамаев торопливо заполнил паузу, чтоб не дать мне разнюниться. – Он сопровождал канцлера в путешествии, а вернулся уже с Зориным.

– Брют куражился, что я мужскую дружбу поломала.

– Они и правда не разговаривают теперь, – сказала Геля Мамаеву, а потом, утешительно, мне. – Не позволяй чужой вине на себя цепляться. Это неправильно. Виноват не тот, кому требовалась защита, а тот, кто нападал.

– Слышал от Ивана, что ты силы не желала? – Спросил Эльдар быстро. – Когда приняла?

– В тот день, когда Брют на остров явился, буквально за пол часа до визита, – я улыбнулась, вспомнив опаленные усы князя Анатоля. – Господин Зорин сказал: «Серафима, жги!»

– И ты зажгла, – Мамаев рассматривал меня, наклоняя в стороны голову. – Эх, Ванька… Уж не знаю, как он теперь с тобой справится.

– Обыкновенно…

– С собою пусть сперва справится, – Геля явно разозлилась. – Покорители чертовы! Неужто, каждая женщина подчиниться желает? Неужто, у нас даже надежды на равноправные отношения нет?

И Евангелина Романовна выдала нам такой объемный, такой эмоциональный спич на тему отношений между полами, что захотелось искупать ее в овациях.

– А теперь ты, Эльдар, на себя это примеряешь, каково это считаться слабым, и быть вследствие этой воображаемой слабости, опекаемым!

– В этот ваш клуб я, пожалуй, вступлю, – попыталась я смягчить неожиданный пафос беседы. – В клуб не желающих опеки.

И мы чокнулись чаем над усыпанной крошками скатертью.

– … да нет, – говорила я уже через четверть часа, продолжая рассказ. – Вовсе не с господином Зориным мириться приехала. Ну расстались, и расстались, дело житейское. Он, кажется, неплохую замену мне нашел, тем более, что, как изящно заметил Эльдар Давидович, управы на меня нет.

– Это ты сейчас о барышне Бобыниной? – Мамаев хмыкнул. – Амурами там даже не пахнет, казенный взаимовыгодный интерес. Родственник этой барышни у нас по другому делу проходит…

Евангелина Романовна, кажется, наступила ему на ногу под столом, потому что чародей охнул и закивал, хватая ртом воздух.

– Простите, букашечки, размяк. Забываю, что две бырышни в рядах столичных чародеев-сыскарей, все еще являются непозволительной роскошью. А посвящать штатских в дела служебные некомильфо.

– Мы в твою приватную жизнь соваться не будем, – сказала мне Геля.

– Помирись с Иваном, – сказал мне Эльдар. – Он явно страдает. Ну, или, хотя бы, поговори с ним.

– Это не наше дело.

– Отчего же не наше? Ванечка мне друг, я о его счастии заботиться должен.

– Если ваш Ванечка мне кузину обидит, – повысила я голос, – будешь о его здоровье заботу проявлять.

Вдруг Геля замерла, будто прислушиваясь, достала из-за ворота какой-то кулончик и стиснула его в кулачке.

– Семен? – Подскочил Мамаев. – Вы собирались вместе на службу нынче идти?

– И не планировали даже, – хозяйка переводила взгляд с нас на Гавра, дрыхнущего на полу. – Наш заговор сейчас раскроют.

– Прячься, – велел Эльдар мне. – И кота своего…

Геля распахнула двери платяного шкапа:

– Перфектно! Кота уменьшить можешь?

Я замотала головой, но вопрос был обращен к Эльдару.

– Ну, в принципе, если сделать из него дамскую собачонку, собачечку такую, навроде этих яматайских, либо хинских… Позвольте ручку, Серафима Карповна. Мне, по сирости, требуется вашей силушки зачерпнуть.

Цепкие пальцы Мамаева обхватили мое запястье, вторую руку он простер к Гавру.

– Авр-р? – крошечное кривоногое лупоглазое нечто, возящееся сейчас на полу, рычало густым гаврюшиным басом.

– Это не собака! – Подхватила я нечто и полезла в шкап.

– Авр-р!!!

– Шубу! Эльдар, да не суетись. Вообще лучше одевайся сразу, на пороге его встретим.

– А Серафима?

– Потом выйдет, сама.

– Тогда зачем ты ее в шкап засунула?

– В аффекте!

Кажется, приказных сыскарей обучают скоростному одеванию, может и турниры даже проводят. Если да, кубок победителя у надворного советника Попович уже на полке пылится. Геля юркнула за ширму и через две с половиной минуты появилась из-за нее, облаченной в мундир. Заглянув ко мне, чмокнула в щеку:

– Прости, и правда неловко вышло. Присутствие в шесть закончится, давай встретимся в половине седьмого в «Крем-глясе», договорим?

– Постараюсь.

– Не придешь, я час ждать буду, а после к Бобыниным поеду, тебя из плена вызволять.

– А я? – От двери спросил Эльдар.

– А ты не поедешь, потому что с хозяином дома слишком близко и под другим именем знаком.

И они ушли, прикрыв, но не заперев входную дверь.

Я вылезла из шкапа, поставила на подоконник «собачечку», увидала сыскарей, садящихся в повозку, коей правил нарядный господин Крестовский и пожаловалась Гавру:

– Мало того, что такого красивого мальчика уродцем обратили, теперь и верхом на тебя не сядешь. Страдать будем оба, пока Эльдар Давидович свое заклятие не снимет.

– Ав-р, – согласился «собачечка», почавкивая азалиями из цветочного горшка.

В отличие от меня, Гаврюша своими новыми размерами не тяготился, путешествовал за пазухой, в тепле и неге, пока я брела по бесконечному мосту в тщетных попытках разглядеть сквозь метель извозчика, рявкнул на мальчишку-карманника, попытавшегося меня обработать у москательной лавки, и задремал, когда извозчик отыскался, и до дома мы уже поехали с комфортом.

– Это что за кракозябра? – брезгливо вопросил лакей, принимая мою шубу.

– Салонная собачечка, – проводила я взглядом Гавра, на своих кривых лапках забирающегося по лестнице. – Редкая, модная, дорогая.

Со второго этажа до нас донесся басовитый рык и визги горничных.

– Дикие девки, никакого о салонных модах понятия, – решил лакей вполголоса.

Я взбежала в спальню. «Собачечка» лежал на подушке и готовился отойти ко сну, Марты сидели на козетке и боялись пошевелиться.

– Барыня!

– Барышня!

– Тс-с, – приложила я к губам руку. – Тише, милые. Почивать буду до обеда. Притомилась что-то.

Мне помогли переодеться в домашнее платье, шепотом сообщив, что Маняша вся горит, но в себя приходила, чтоб бульончику откушать и чаем жажду утолить, что мокрые полотенца у нее на челе меняют каждые четверть часа, что Наталья Наумовна моей рассветной отлучкой недовольна, и что барин еще не вставал.

Я легла поверх постели, укрылась пледом, Гавр сонно подполз под бочок, свернулся калачиком.

Вспомнилось мне лицо Артемидора, резкое, нервное, и речи его. «Слабость чародея от его силы проистекает. Привыкаете вы слишком на силу полагаться, не умом жить, не сердцем, а лишь силою безразмерной неисчерпаемой».

От того он мне сновидчество и запер, чтоб котелок варил.

«Тебе, Серафима, и так неплохо будет. Девка ты недурственная. Да чего там, красотка-девка, к этому тебе еще огню отсыпано с горсткой. Проживешь отпущенный век с удовольствиями. А то, что снов лишена, так это ничего, вполне терпимо. Представь, будто до сих пор ведьме сны отдаешь, и вся недолга».

Без моих снов Гаврюша хирел.

«А хоть бы и издох вовсе, – кипятился учитель. – Сонным котом больше, сонным котом меньше. Все равно они не более чем грезы в вашем, человеческом, понимании».

Без снов я не могла повидаться с…

«Он не принял тебя, дура! Я слышал ваш разговор от первого до последнего слова, я видел, как жалко ты лебезила перед этим чародеишкой!»

Знала бы тогда, что под присмотром, не лебезила бы поди.

«Решайся, Серафима. Последний рубеж тебе взять предстоит. Долгий, действительно долгий сон. На год, либо более. Его еще называют летаргическим, реже – забвенным».

На забвение я была согласна, только хотела сначала закончить незаконченное, найти, разыскать, вернуть Маняшу Неелову. Потому что женщина, хворающая сейчас в смежной с моею комнатке, Маняшей не была.

Когда я это поняла? Да уж не сразу, поначалу так обрадовалась Маняшиному спасению, что котелок варить перестал, уже потом, вспоминая, анализируя всякие мелочи, вроде поворота головы, или движения рук. На самом деле, факт у меня был один, но мощный. Когда я бегала по руянскому госпиталю с поисках своей страдалицы, сперва в палату через дверь заглянула, где лекарь Гаспар беседовал с пациенткой. Беседовал! Отвечал на реплики, выслушивал ответы! Лекарь не владеет берендийским, это я сразу после выяснила, а то, что Маняша по-французски не разумеет, темой для шуток промеж нас всегда служило. Мелочь? Нет, звоночек. Второй прозвенел, когда мы с Иваном Ивановичем в руянской деревеньке ведьму Агату в последний путь провожали. Старуха твердила всем, что не Агата она вовсе, что из лап Крампуса в тело ведьмы вернулась ее младшая сестра. И, наконец, третье. В моем видении Мария Анисьевна сетовала, что злые люди нас с нею разлучили. Люди. Множественное число.

Артемидор, когда я про свои «звоночки» ему рассказала, смеяться не стал.

«Если хочешь ответа от меня добиться, и не мечтай. Мне лень. Возможно, невозможно, это слова, которыми невежественная тупость пытается обозначить для себя границы окружающего мира. Невежественная человеческая тупость. У тебя возникло ощущение, предчувствие? Так у тебя, не у меня, тебе, Серафима и надо с собою разбираться».

И я довольно долго копалась в себе, складывая разрозненные кусочки воспоминаний как инкрустатор свою мозаику. Когда исходные материалы закончились, опять обратилась к учителю.

«Не позволю, – ответил он строго. – Чтоб с тонким миром работать, кроме таланта, сноровка требуется, у тебя ее нет, и не будет, пока забвенный сон не пройдешь. Ну примешься по чужим сновидениям рыскать, как отделишь воспоминание от фантазии либо намерения?»

Можно было, наверное, сперва доучиться, а после… На это я пойти не могла.

«Ты целиком мне нужна, Серафима, – сказал учитель. – Сосредоточенная, пустая, готовая открыться и принять, без подавленной тревоги за подругу, без любовного томления по смешному Иванушке. В мир ступай, утоли тревоги, тогда приходи. Времени у меня много, но тебе столько не дам. До середины зимы отсутствовать можешь, не более. Опоздаешь, можешь вовсе не возвращаться».

И он в последний раз открыл мой сон, чтоб могла я посоветоваться с батюшкой, а еще сказал, что за Гаврюшей моим присматривать не намерен, потому что ему не хочется и лень, и что мне надо было, прежде чем чужих сонных котов воровать, о последствиях думать.

И вот теперь у меня под боком уютно храпела «собачечка», а в смежной комнате металась в жару фальшивая Маняша.

Вчера она уговаривала меня попробовать снять сонные запоры. Зачем? Для какой надобности? И болезнь моя тоже казалась сейчас подозрительной. Ну не могу я простужаться, никогда за мною такого не было.

Сон без сновидений – штука довольно неприятная, это я уже теперь стала понимать. Он дает отдых телу, но не позволяет отдохнуть душе. Для душевного покоя я фантазировала, представляя перед мысленным взором бесконечную фильму, в которой изображала то прекрасных принцесс, то отважных дам-рыцарей, а то и кровожадных чудовищ. Но всегда в фантазиях присутствовал еще один человек, тот самый, что так равнодушно меня отверг.

Вспомнив нашу первую и последнюю после Руяна встречу, я застонала от стыда и разочарования.

«Человек отличается от животного в том числе тем, что обуздывает желания, которые расходятся с моралью».

Не обнял, не поцеловал, не обрадовался расчетливо эффектному появлению.

«Играть с чужими чувствами – гнусно и недостойно».

Как я после той отповеди с ума не сошла, попросту удивительно.

С чувствами играть недостойно? А что ж ты Наталью Наумовну разыгрываешь, моралист? Натали, бедняжка, на платочках уже новые монограммы нашивает, я взглянула вчера мельком. «Н.З.» у нее на пяльцах шелками блистало. Наталья Зорина! А если ты, притворщик, не притворяешься вовсе, а искренен в проявлении симпатий, тогда сердце мое ты разбил. И тогда, Болван Иванович, мстить тебе буду, со всей силой девичьего гнева!

Интересно, а как девичья мстительность соотносится с идеями суфражизма, которые проповедует моя новая подруга Евангелина Романовна? Достаточно ли в моих мыслях равноправия? А еще интересно, как суфражистка-Геля обожания Брюта принимает?

Тут я захихикала, вспоминая, как грозный канцлер растекался перед надворным советником лужицей растаявшего мороженого.

Седина в бороду, бес в ребро, не иначе. Она-то в неведении, или неведение изображает. Вот, кстати, еще любопытно, гелечкина святая простота – это притворство, или склад характера? Ежели первое – то от меня почтение и аплодисменты, а еще в ученицы после попрошусь. Высокий класс. А вот, если второе… То быть того не может!

С Иваном у нее нет ничего, решила я, вызвав в памяти наш совместный поздний обед. С Эльдаром Давидовичем, впрочем, тоже амуров не заметно. Он-то явно не прочь, но у Мамаева столь женолюбивая натура, что он с кем угодно флиртовать пытается.

Крестовский. Точно! «Ах, наш шеф не такой, а сякой и разэдакий…» И еще Эльдар спросил, собирались ли Семен с Гелей вместе в приказ ехать.

Значит, Юлий Францевич и Семен Аристархович – соперники за сердце прекрасной Евангелины? Какой манифик! Ни в одной фильме до такого не додумаются!

– Авр-р…

Басовитое ворчание под мышкой сообщило мне, что валяться далее – преступно по отношению к братьям нашим меньшим, голодным страдальцам, которые поспали, а теперь хотели жрать.

– Веревки ты из меня вьешь, – зевнула я. – Обеда дождаться никак?

Ворчала по привычке, уже нащупывая ступнями домашние туфли.

Гаврюша за движениями моими следил с одобрительны вниманием. А, убедившись, что я пошла к двери, зарылся в плед, досыпать.

Бобынинскую кухарку величали Акулиной. На отчество она не отзывалась, поэтому за неиспользованием, я его позабыла.

– Так чего сами ножки трудите, барышня? – Проговорила она, выслушав мою просьбу. – Сейчас девицы сарматские вернуться, я их в чуланчик за дровами отправила, да и покормят вашего питомца. А вы к барыне в гостиную ступайте, девичьими делами займитесь. У нее-то, голубицы нашей, подруг не осталось совсем, кто замужем, а кто за границами в ученьи.

Акулина была бабой пожилой, поэтому могла себе позволить в отношении меня некоторые вольности, даже указывать.