Сегодня хороших новостей нет

Алексей Корнелюк

Сегодня хороших новостей нет

Сегодня хороших новостей нет

Сообщение о том, что их эвакуировали, пришло в восемь четырнадцать. Мама в это время сидела на чемодане и пыталась застегнуть молнию. Из щели торчал рукав Лизиного свитера; мама запихивала его обратно двумя пальцами, тянула застёжку, снова запихивала, и чемодан под ней тихонько хрустел. Лиза прочитала сообщение на мамином телефоне, посмотрела на её согнутую спину и прочитала ещё раз. Внизу стояла зелёная галочка. Наверху — их адрес.

— Мам, мы уехали.

— Что?

— Нас вывезли. Двоих.

— Значит, места подтвердили. Дай сюда свитер.

— Здесь написано «эвакуация выполнена».

Мама перестала дёргать молнию. На кухне стало слышно, как за окном звенит что-то металлическое: ветер уже второй вечер раскачивал оторванный край козырька над соседним подъездом. Лиза протянула телефон. Мама прочитала сообщение, провела большим пальцем по экрану, будто ниже могло находиться объяснение, и нажала на адрес. Ничего не произошло. Она нажала ещё раз, сильнее.

— Наверное, заранее сообщение отправили, — сказала мама.

— Что нас уже вывезли?

— Лиз, не начинай.

Последние три дня мама часто просила её не начинать. Обычно после этого начинала сама: звонила в управляющую компанию, в аварийную, женщине с работы, у которой муж будто бы знал кого-то в администрации. Иногда отходила с телефоном в ванную. Раньше она уходила туда, когда разговаривала о деньгах. Теперь дверь не закрывала — защёлка заедала, а Лиза однажды сказала, что, если мама застрянет, вытаскивать её будет некому. Мама тогда рассмеялась, и Лиза с облегчением засмеялась тоже, хотя шутка получилась так себе.

Отопление отключили три дня назад. Сначала это было даже приятно: занятия отменили, контрольную по алгебре перенесли, и Лиза до обеда сидела под одеялом с телефоном. Потом перестала идти горячая вода. Потом холодная стала течь тонкой струёй, и мама наполнила ванну, кастрюли и две пятилитровые бутылки, которые давно собиралась выбросить. Электричество пропало вчера вечером. Перед этим свет несколько раз мигнул, холодильник загудел особенно громко, а мама сказала: «Ну вот, сейчас дадут нормально». С тех пор холодильник молчал. Его дверца была приоткрыта и подперта сложенным полотенцем.

Лиза сидела на кухонном табурете в спортивных штанах, натянутых поверх колготок, и двух свитерах. Колючий ворот маминого свитера тёр шею. На столе горела маленькая лампа от переносного аккумулятора; мама запрещала тратить его на телефоны, потому что «потом вообще останемся в темноте», но свой всё-таки зарядила. На экране было семнадцать процентов. Лизин телефон лежал в кармане пуховика — холодный, бесполезный, с отпечатком большого пальца посреди чёрного стекла. В последний раз, когда он включился, в школьном чате спорили, будут ли после каникул отрабатывать пропущенные дни по субботам.

Мама набрала номер из сообщения и зажала телефон плечом. Чемодан она оставила открытым. Лиза увидела сверху свои светлые кроссовки, завёрнутые в пакет, и испытала такое облегчение, что даже отвернулась: десять минут назад они из-за них поругались. Мама сказала, что в пункт временного размещения едут не красоваться. Лиза ответила, что тогда можно вообще идти голой, какая разница. Теперь кроссовки лежали рядом с лекарствами, коробкой плавленого сыра и двумя парами свёрнутых носков.

— Там отвечают? — спросила Лиза.

— Музыка.

— Какая?

— Не знаю я, какая.

Она присела у Лизиных ног и потрогала носок правого ботинка. Эти ботинки купили в сентябре с запасом, но в двух носках они стали тесными. Мама велела подвигать пальцами, потом сама надавила сверху, проверяя, осталось ли место. Из телефона доносилось тонкое, бодрое бренчание. Иногда оно прерывалось, мама поднимала голову, но вместо человека появлялась запись с просьбой оставаться на линии.

На холодильнике висел листок, исписанный маминой рукой. Паспорт, свидетельство о рождении, лекарства, вода, зарядные устройства. Слово «полотенца» было обведено дважды. Рядом магнит прижимал Лизину фотографию из второго класса: отсутствие двух передних зубов, клетчатое платье, воротничок, который мама гладила через тряпку. Лизе захотелось снять фотографию и перевернуть. Неприятно было, что эта маленькая дура улыбается здесь всё время, пока они собираются.

В шесть им сообщили, что автобус придёт к восьми. Следующее сообщение требовало оставаться в квартирах до дополнительного оповещения и не создавать скопления у подъездов. Чемодан к тому времени уже стоял у двери. Потом мама вспомнила про полотенца, потом решила переложить воду в отдельный пакет, потом вытащила воду обратно, потому что пакет растягивался. В восемь они были готовы в третий раз. В восемь четырнадцать выяснилось, что их больше здесь нет.

— Да, здравствуйте, — быстро сказала мама и выпрямилась. — Садовая, двадцать четыре, второй подъезд. У нас на восемь был автобус. Сейчас пришло, что нас вывезли, но мы дома. Нет, не уехали. Я вам и говорю: мы дома.

Лиза поднялась с табурета и подошла к окну. Внизу, у мусорной площадки, горел огонь в металлической бочке. Его развели ещё засветло, и тогда во дворе сразу появился неприятный запах горелой мебели. Возле бочки было трое. Один держал ладони над пламенем, второй что-то тащил по снегу, третий сидел на перевёрнутом ящике. В соседнем доме два окна светились ровным белым светом. Все знали, что в той квартире есть большой аккумулятор, и вчера в домовом чате кто-то потребовал принести его в подъезд, чтобы могли заряжаться остальные. Хозяин квартиры написал, что у него лежачая мать. Ему ответили, что мать есть не только у него.

За углом показались фары. Они медленно поползли вдоль дома и исчезли за магазином, потом снова возникли в просвете между деревьями. Лиза прижалась лбом к стеклу. На белом боку машины были тёмные окна, а впереди, над лобовым стеклом, светился маленький прямоугольник.

— Мам. Автобус.

— Куда вы перенаправили? — говорила мама в телефон. — Подождите, он уже приехал. Я его вижу.

— Он у магазина.

— Нам спускаться? Алло? Нам спускаться?

В коридоре загрохотали колёса. Кто-то на лестнице крикнул, чтобы выходили, и несколько раз ударил по перилам. Мама бросила телефон в карман, выдернула из чемодана полотенца, сунула их в пакет и одним рывком свела молнию. От застёжки оторвался язычок и остался у неё в руке. Они обе посмотрели на маленький кусочек металла. Потом мама взяла чемодан за ручку.

— Ничего. Так понесём. Надевай капюшон.

— У меня шапка.

— И капюшон.

В прихожей было темнее, чем на кухне. Лиза надела рюкзак, взяла пакет с водой и оглянулась на дверь своей комнаты. На полу лежала зарядка, тянулась от мёртвой розетки к кровати. Она подумала, что надо бы вытащить её, но руки уже были заняты, а мама торопила. На выключатель возле входной двери мама нажала машинально. Щёлкнула им два раза и только потом вынула ключ из замка.

Лифт стоял между четвёртым и пятым этажами. В узкой щели между створками виднелось что-то жёлтое — Лиза не могла понять, пакет это или кусок одежды. Вчера оттуда вытащили двух женщин. Одна кричала на весь подъезд, что будет жаловаться, другая всё время смеялась, пока её усаживали на ступеньку. Теперь у лифта пахло мочой. Мама, проходя мимо, придержала Лизу за плечо, хотя она и так старалась не смотреть в щель.

На лестнице двигались почти вплотную. Светили телефонами и фонариками; лучи прыгали по стенам, выхватывая чужие ботинки, белые костяшки пальцев на ручках сумок, мятый воротник. Денис из сорок второй квартиры тащил детскую коляску без ребёнка. На сиденье лежала автомобильная батарея, замотанная в одеяло, а снизу свешивался удлинитель. За ним шла его жена с прозрачным контейнером для торта. Сквозь крышку Лиза видела свёрнутые провода и какие-то маленькие коробки.

На площадке третьего этажа чемодан ударился о стену и раскрылся. Мамины вещи посыпались на ступени. Кто-то сзади выругался, кто-то прижался к перилам, пропуская людей. Лиза поставила воду и стала собирать носки, пока мама на коленях запихивала одежду обратно. Пакет с кроссовками съехал вниз. Его остановил ногой Денис, поднял и молча протянул Лизе. Она не поблагодарила — ей вдруг стало стыдно за эти белые подошвы, за чемодан, за маму, которая никак не могла его закрыть. Мама подняла голову, увидела её лицо и сказала тихо, только для неё:

— Не смотри так. Я тоже первый раз.

Лиза присела рядом и надавила ладонями на крышку. Денис отстегнул от коляски длинный ремень, протянул его под чемоданом и затянул. Возиться с пряжкой пришлось втроём. Снизу снова крикнули, чтобы шли быстрее. Когда они добрались до первого этажа, у мамы на лбу выступил пот, а волосы возле висков прилипли к коже.

Уличный холод сначала показался приятным. Лиза глубоко вдохнула и сразу закашлялась. Дым от бочки стелился поперёк двора, снег под ногами был утоптан до блеска. Автобус стоял за магазином, у бокового входа в медицинский корпус. Это был длинный белый автобус с грязной надписью «ТУРИСТ» на лобовом стекле. В открытой двери горела лампочка. Внутри тоже горел свет, и от этого автобус казался ближе, чем был на самом деле.

Возле подъезда женщина в оранжевом жилете пыталась говорить сразу с несколькими людьми. Под жилетом у неё был короткий пуховик, из рукавов торчали серые вязаные перчатки без пальцев. Телефон она держала у самого лица, второй рукой прижимала к груди папку. Когда они подошли, мужчина в меховой шапке спрашивал, почему автобус встал не там, где обещали.

— Его перенаправили в корпус, — сказала женщина. — Сейчас уточняю, что с нашим рейсом.

— Что значит перенаправили? Вон он.

— Там пациентов вывозят.

— А мы кто?

Мама поставила чемодан и полезла за телефоном. Лиза держала воду обеими руками. Ручки пакета вытянулись и впились в перчатки; она попробовала перехватить их иначе, но стало только больнее. Пока мама показывала сообщение, Лиза считала окна автобуса. На них выступил пар. За одним кто-то медленно проводил ладонью, расчищая круг. Ладонь была маленькая, с кривыми пальцами.

Женщину в жилете звали Оксана. Кто-то всё время окликал её по имени, и Лиза быстро его запомнила. Оксана посмотрела на зелёную галочку, потом на номер заявки, открыла что-то у себя и прикусила губу.

— У меня тоже ваш адрес закрыт.

— Что значит закрыт? — спросила мама.

— Сейчас разберёмся.

— Нас никто не забирал.

— Я вижу. Я же с вами разговариваю.

Она сказала это без раздражения, даже попыталась улыбнуться. Мама кивнула и убрала телефон, как будто они уже договорились о чём-то существенном. Оксана зажала папку коленями, сняла одну перчатку зубами и принялась набирать сообщение. Мужчина в меховой шапке снова заговорил про автобус, но теперь его никто не слушал: из медицинского корпуса вывели людей.

Первой шла женщина в расстёгнутой шубе поверх больничной одежды. С одной стороны её держала медсестра, с другой — мужчина в рабочей куртке. На ногах у женщины были разные тапочки, одна розовая, другая синяя. Под тапочками белели носки. Следом везли человека в кресле, укутанного одеялами до подбородка. Лиза не могла определить, мужчина это или женщина. Из одеял торчала рука и держала прозрачный пакет с апельсином.

Мама взяла Лизу за локоть и повела к автобусу. Около двери стоял водитель, круглолицый мужчина с мокрыми усами. Он всё время вытирал их рукавом. На указательном пальце у него был намотан грязный пластырь.

— С ребёнком можно? Нас на этот рейс записывали.

— Здесь медицинский.

— Я понимаю. Два места.

— Мест нет.

— Хоть стоя. Мы недалеко, куда вы там…

— Женщина, — сказал он, и мама замолчала. — Мне ещё людей отсюда забирать. Видите?

Он показал на освещённую дверь корпуса. Там ждали ещё трое. Один стоял, упершись лбом в стену. Медсестра поправляла на нём куртку, пытаясь просунуть руку в рукав. Куртка была узкая, человек не помогал. Мама посмотрела на них, потом заглянула в автобус. На ближайшем сиденье лежали чьи-то ноги, обмотанные клетчатым пледом. На полу между сиденьями стояла пластиковая бутылка, и женщина в вязаной шапке всё время придерживала её носком, чтобы не упала.

— А за нами кто? — спросила мама.

— Диспетчер назначит.

— Вы вернётесь?

— Мне бы этих довезти.

Он отвернулся, потому что к автобусу подвели женщину в разных тапочках. На нижней ступени она остановилась и начала искать что-то в карманах. Медсестра уговаривала её идти. Женщина не шла, только шарила по шубе и повторяла, что у неё ключ, что ключ нельзя потерять. Мама поставила чемодан, подняла с земли край её одежды и придержала, чтобы тот не попал под ногу. Лиза смотрела на мамину голую руку. Перчатку она сунула за пояс, чтобы удобнее было доставать телефон.

Когда дверь автобуса закрылась, люди вокруг ещё несколько секунд стояли на месте. Меховая шапка стукнула ладонью по белому борту, но не сильно, скорее для порядка. Водитель медленно вырулил между припаркованными машинами. За запотевшим стеклом всё ещё двигалась маленькая ладонь. Потом автобус повернул, и Лиза увидела собственное отражение в тёмном боковом окне: капюшон, две белые полоски шарфа, глаза. Она была достаточно близко, чтобы постучать. Рука сама приподнялась, но автобус уже проехал.

Оксана вернулась к подъезду и велела всем заходить в тепло. Слово получилось неудачным. Кто-то засмеялся, а мужчина с коляской спросил, куда конкретно. Она объяснила, что уточняют замену, что на улице ждать не надо, что приедет другой автобус. Пока она говорила, телефон в её руке зазвонил. Люди замолчали и придвинулись.

Разговор был коротким. Оксана почти всё время слушала, один раз сказала: «Нет, здесь полный подъезд», потом: «Я список пришлю». Закончив, она посмотрела на собравшихся и поправила на голове шапку, которая сползла ей на брови.

— Ближайшие рейсы утром. С шести.

— За нами в шесть? — спросила мама.

— С шести начинают ходить.

— Оксана. За нами в шесть?

— В первую очередь будем добиваться на ваш адрес.

Лиза почувствовала, как мама сжала её локоть. Раньше, в магазинах, она так сжимала, когда Лиза начинала спорить при продавце. Теперь спорила сама мама. Она спрашивала про школу, которую днём открыли для размещения, про клуб возле рынка, про возможность пройти туда пешком. Оксана отвечала не сразу, смотрела в телефон, переспрашивала кого-то в переписке. В школе уже не принимали: там тоже отключилось отопление. Про клуб она ничего не знала. Возле рынка перекрыли проезд из-за оборванного провода; пройти, возможно, можно, но куда идти дальше, она сказать не могла.

До школы Лиза ходила каждый день и знала, сколько занимает дорога. До клуба — нет. Мама тоже редко бывала в той стороне. Обе невольно посмотрели туда, где за домами проходила широкая улица. Над ней не горело ни одного фонаря. От медицинского корпуса шёл ещё один человек, волочил за собой пустое кресло. Колёса дребезжали на замёрзших неровностях.

— Вернёмся пока наверх, — сказала мама. — Здесь ты совсем околеешь.

— А если опять не скажут?

— Скажут. Мы теперь с Оксаной договорились.

Оксана услышала своё имя, повернулась и кивнула. Лиза не поняла, чему именно она кивала. Мама подобрала чемодан. Прежде чем войти в подъезд, она ещё раз посмотрела вслед автобусу, хотя его давно не было видно.

Поднимались медленно. На втором этаже мама остановилась отдышаться, на четвёртом поставила чемодан на подоконник и сказала, что завтра пойдут без него. Денис прошёл мимо них, теперь коляску нёс вместе с женой. Он ничего не сказал про ремень. Лиза подумала, что надо обязательно вернуть, иначе потом неловко будет встречаться. Мысль была такая привычная, что на несколько ступеней ей стало легче.

В квартире мама первым делом задвинула щеколду. Потом постояла возле двери, не снимая куртки. Лиза поставила воду на пол.

— Дай руки.

Мама сняла с Лизы перчатки. На указательных пальцах остались глубокие полосы; Лиза потрогала одну и почти ничего не почувствовала. Мама сунула её руки себе под расстёгнутую куртку, под свитер. Лиза дёрнулась: её пальцы коснулись тёплой кожи у маминого бока. Мама шикнула и прижала её запястья локтями. Они стояли в прихожей, неловко прижавшись друг к другу, и Лизе одновременно хотелось отстраниться и остаться так надолго. От мамы пахло потом, шерстью и дымом из бочки.

— Больно? — спросила мама.

— Пока нет.

— Сейчас отпустит.

Через минуту пальцы действительно начали ныть. Мама отпустила её, прошла на кухню и посмотрела на градусник, который утром сняла с оконной рамы и поставила на стол. Лиза тоже хотела посмотреть, но мама уже убрала его за пачку салфеток.

Они поели сыр, хлеб и холодную курицу из контейнера. Мама отдавала Лизе кусочки помягче, а себе брала те, что прилипли ко дну. В обычный вечер Лиза непременно заметила бы это вслух, сказала бы что-нибудь про показную заботу. Сейчас молчала. Ей всё ещё хотелось обратно к автобусу. Она представляла узкое место между сиденьями, тепло от чужих ног, свою сумку на коленях. Там можно было сидеть хоть до утра.

Мама дозвонилась в службу ещё раз, когда они переносили одеяла на кухню. Спать решили здесь: комната была меньше, щель под дверью можно было заткнуть полотенцем. Лиза вытащила из рюкзака толстую школьную тетрадь — ту, куда записывала всё подряд, от домашних заданий до размеров одежды, которую собиралась заказать. Мама попросила листок и ручку. Листок вырывать Лизе не хотелось, она открыла тетрадь на чистом развороте и положила перед ней.

На этот раз ответил мужчина. Мама включила громкую связь и сразу назвала адрес, фамилию и номер заявки. Она говорила медленно, как в разговорах с банком, когда с её счёта списывали лишние деньги. Мужчина попросил подождать. В трубке что-то щёлкало, рядом с ним разговаривал другой голос. Лиза пододвинула лампу ближе и взяла ручку.

— На ваш адрес эвакуация завершена, — сказал мужчина.

— Ошибка. Мы здесь. Я с дочерью, второй подъезд, шестой этаж. И остальные жильцы здесь.

— Вы отказывались от выезда?

— Нет.

— Самостоятельно покидали пункт размещения?

— Мы до него не доехали. Мы не садились в автобус.

Мама на секунду прикрыла глаза. Лиза знала это выражение: сейчас она могла наговорить человеку такого, после чего он точно не захотел бы помогать. Но мама выдохнула и повторила всё ещё раз, уже короче. Про автобус у медицинского корпуса. Про Оксану. Про шесть утра. Мужчина слушал, потом снова попросил подождать.

Лиза написала адрес. Ниже — «Трушина Ирина Сергеевна» и своё имя. Мама показала два пальца. Лиза дописала сбоку: «2 человека». От холода ручка плохо писала, и последние буквы пришлось обвести. Мама наклонилась к телефону, словно могла таким образом сократить расстояние до того, кто находился на другом конце.

— Я передам старшему смены, — сказал мужчина. — Закрытый адрес я сам вернуть в маршрут не могу.

— Передайте. Запишите, что здесь люди.

— Записал.

— Во сколько ждать?

— Время пока не назову.

— Нам сказали, с шести.

— Первые машины с шести, да.

— Но наш дом у них будет?

— Я передаю обращение. Дальше распределяет диспетчер.

— Какой номер обращения?

Он продиктовал. Лиза записала цифры в тетрадь и протянула её маме. Та проверила, поблагодарила мужчину и закончила разговор. До конца держала голос ровным. Потом положила телефон на стол экраном вниз и долго смотрела на батарею под окном. Краска на ней вздулась ещё прошлой зимой. Лиза всегда отковыривала края ногтем, когда сидела на подоконнике, и мама ругалась, что потом батарея заржавеет.

— В шесть сами позвоним, — сказала мама. — Если ничего не будет, пойдём искать, где принимают. Пока ещё можем идти.

— А сейчас не можем?

— Сейчас можем заблудиться.

Лиза кивнула. Ей понравилось, что мама ответила прямо. Но от этого же стало хуже. Она привыкла, что взрослые знают дорогу хотя бы до следующего утра, даже когда сердятся, даже когда у них нет денег и они не понимают, как разговаривать с собственной дочерью. Мама потянулась за тетрадью, переписала номер на отдельный клочок упаковки и сунула его вместе с паспортами во внутренний карман. Потом расстегнула Денисов ремень и стала разбирать чемодан.

Кроссовки она положила в Лизин рюкзак. Полотенца оставила на табурете, большую бутылку воды — возле двери. Часть вещей вынимала и клала обратно, но уже не так, как раньше: без раздражения, быстро пробуя вес. Лиза помогала. Когда они закончили, чемодан остался пустым. Мама повесила ремень на дверную ручку, чтобы не забыть вернуть.

Лампа начала мигать. Они улеглись на полу, подстелив коврик из ванной и одно одеяло, а вторым укрылись. Мама всё-таки разрешила Лизе снять верхний свитер, тот, который колол шею. Под голову положили сложенные куртки. Мама проверяла телефон каждые несколько минут, и белый свет выхватывал из темноты её подбородок, губы, кончик носа. Лиза делала вид, что спит. Она не хотела снова спрашивать про автобус.

Когда телефон зазвонил, мама так быстро села, что ударилась затылком о край стола. Даже не выругалась. Лиза тоже поднялась на локте. На этот раз мама не включила громкую связь, но в тихой кухне было слышно каждое слово.

— Ирина Сергеевна? Это по вашему обращению.

— Да. Мы здесь.

— Уточнили у транспортной смены. По вашему дому замены на утро пока нет. Рейс отмечен выполненным.

— Послушайте, — сказала мама. — Я поэтому и звоню. Отметка неправильная.

— Да, я понимаю. Передадим на сверку.

— Вы автобус пришлёте?

— До уточнения оставайтесь дома. На улице сейчас небезопасно.

Мама не ответила сразу. Лиза смотрела на её босую пятку, торчавшую из-под одеяла. На пятке была маленькая трещина, заклеенная пластырем. Ещё вечером мама собиралась купить для неё какой-то крем, когда они доберутся до нормального места. Потом мама опустила ноги на холодный пол и крепче прижала телефон к уху.

— Хорошо, — сказала она. — А на завтра нас кто-нибудь записал?

— Пока ваш дом в маршруте не стоит.

Мама поблагодарила и положила телефон рядом с тетрадью. Лиза ждала, что она снова наберёт номер, но мама взяла ручку. Возле адреса и двух фамилий было написано «6:00». Она провела по этим цифрам несколько раз, пока под ручкой не порвалась бумага.

Глава 2. До подтверждения

Водитель открыл двери автобуса, и люди пошли к освещённому входу в штаб. Когда Вера спустилась на первый этаж, охранник уже держал стеклянную створку плечом, а снаружи в неё упирался пожилой мужчина на костылях. Один костыль скользил по плитке. Мужчина пытался переставить его, не отступая от двери, и охранник повторял, что здесь никого не принимают. За мужчиной стояла женщина, прижимая к животу кошачью переноску, накрытую полотенцем. Из-под полотенца торчала меховая лапа.

— Откройте, — сказала Вера.

— Вера, у меня распоряжение.

— Он сейчас упадёт. Отойдите от двери.

Она взялась за створку изнутри. Охранник отступил, и мужчина ввалился в тамбур, едва не ударив её костылём по ноге. Вера подхватила его под локоть. Он был тяжёлый, пах мокрой шерстью и табаком; у самого уха она услышала его частое, сердитое дыхание. Мужчина ничего не сказал. Переставил костыли, дотянулся до стены и прислонился к ней лбом. Остальные протиснулись следом.

Водитель вошёл последним. На нём была форменная рубашка, расстёгнутая у шеи, и куртка с оторванной светоотражающей полосой. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул и сунул Вере. На нижнем краю стояла её подпись. Бумага намокла, распечатанный адрес расплылся, но подпись была видна хорошо.

— Общежитие на Строителей, — сказал он. — Мы там были. Потом на Молодёжной. Потом ещё раз на Строителей, потому что ваш диспетчер сказал, что уже договорились.

— Я говорила с заведующей. Она подтвердила двадцать восемь мест.

— Она и мне подтвердила. Утром. А когда мы приехали, у неё уже всё занято. Из соседнего корпуса перевели.

— Почему не позвонили из общежития?

— Кому? Я полтора часа звонил по вашим номерам. Хотите, покажу?

Он полез за телефоном, но Вера остановила его. Она ему верила: весь день слушала, как с другого конца линии перебирают номера, на которые никто не отвечает. Сама перебирала их тоже. На Строителей утром действительно оставались места. Заведующая несколько раз переспросила, будут ли среди приезжих лежачие, и попросила привезти одноразовые пелёнки. Вера записала пелёнки на полях. Больше из общежития не звонили.