Влюбленные и ревнивые. Хуторяне XXV века

Лев Корчажкин

Влюбленные и ревнивые. Хуторяне XXV века

Часть 1. Цветочек Аленький

От составителя

XXV век. Земля по-прежнему голубым бриллиантом висит в космосе. Но сами земляне уже не те, что были тогда, когда впервые увидели свою планету со стороны. Живут преимущественно в городах, продолжают осваивать пространство, время, познавать самих себя. Общаются с инопланетными цивилизациями, торгуют с ними, сглаживают противоречия, обмениваются достижениями науки, культуры и моды.

Но кое-где на планете в сохранившихся естественных ландшафтах обитают фермеры, или, как они предпочитают называть себя сами – Хуторяне.

Они – не обделенные электронными и механическими благами цивилизации, производящие много здоровой и вкусной пищи для себя и городских гурманов, еще хранят на своих хуторах тот неспешный и чудаковатый стиль жизни, давным-давно забытый остальными. В окружающих их хутора лесах вольготно чувствуют себя персонажи прошлого, воссозданные, а в некоторых случаях и материализованные учеными. К тому же, большинство хуторян – долгожители, и ученые уже сдались и перестали ломать головы над этой их естественной способностью переживать не только физиологическое истощение организма, но и лихолетья истории.

Об одном таком хуторе, расположенном недалеко от большого космодрома, в этих записках и идет речь. Читатель не найдет здесь хронологического изложения событий. В книгу включены эпизоды, в которых отражена романтика хуторской жизни.

Профессор, доктор энциклопедических наук

Лев Спиридонович Корчажкин

2625 г.

Действующие лица:

Батя, Трофим Трофимович – хозяин хутора, глава семьи, крепкий мужик с широкими плечами и скуластым лицом. Волосы курчавятся, брови косматые, усы густые. Обычно одет в косоворотку, широкие штаны и сапоги, подпоясан кушаком.

Марья Моревна – его жена, хозяйка дома, в меру строгая. В силу возраста фигура округлая. В доме носит юбки, кофточки, на ногах туфли.

Василиса – их дочь, стройная белокурая красавица, студентка Столичного Университета. Дома предпочитает народную одежду, часто носит сарафаны. Летом любит украшать голову венками из полевых цветов.

Иван – муж Василисы, диспетчер космодрома, молодой парень атлетического сложения, волосы короткие, русые, на службе носит форму, вне службы по рекомендации Василисы одевается в светлые косоворотки, штаны, короткие сапоги.

Джон – сосед, африканец, механик космодрома, одевается по-городскому, но небрежно. Иногда может пройтись и босиком.

Старичок Прохор – сосед, самогонщик, называет самогон эликсирами. Высокий, худой, иногда прихрамывает. Усы и бородка жидковатые, волосы рыжеватые. Собирает исторические артефакты, любит поговорить. Носит рубаху навыпуск, подпоясанную цветным плетеным ремешком, широкие штаны и сапоги гармошкой.

Илья Муромец – пасечник, внешность богатырская, кольчугу, меч и шлем далеко не убирает.

Кот Василий – ученый кот, представитель известного рода котов-историков, служит экскурсоводом у Дуба с Золотой цепью. Ведет хроники, пишет мемуары, характер скептический и дотошный.

Петька Длинный – чиновник по мелким поручениям, высокий, тощий, сутулый. Обычно носит форменную одежду на размер меньше нужного.

Черномор – любвеобильный и настырный чародей

Студенты, кадеты и другие сказочные и гражданские персонажи.

Глава 1. Хуторяне получают письмо.

Вечером двадцать восьмого февраля, как раз почти на полпути от сурьезного (пользуясь лексикой старичка Прохора) мужского праздника к весьма каверзному (опять же по мнению старичка Прохора) женскому, хуторяне собрались за столом. В печке потрескивали березовые поленья, за окном трещал, не желая отступать с удерживаемых всю зиму позиций, Мороз, на Отворотном озере русалки забавлялись тем, что спутывали лески лукоморских любителей подледного лова.

Про забавы русалок рассказал Джон, на что старичок Прохор заметил, мол, известное дело – шальные они зимой. На льду возле полыньи долго не полежишь – не моржи все-таки, не тюлени, подкожного жира не столько, и шкура не та. Минут пять покрасуешься – и снова в воду – греться. Туристам это неинтересно, мерзнут они на северном высоком берегу, Ветром продуваемым. Василий туристов даже на берег не выводит, если специально не попросят. А те, которые просят, обычно обижаются: «Мы, – говорят, – специально дорогой оптикой запаслись, чтобы русалок разглядывать, и их и нет, только ложбинки в снегу возле полыней, как от бревен. За что платили?». И самим русалкам без внимания скучно. Остается что? Шалить, мужиков исподтишка, точнее, из-подо льда стравливать.

Собрались не просто так. Иван получил письмо от Василисы. Из самой Столицы! Причем, как выяснилось, содержание письма касалось не только одних Василисиных дел, и подписано оно было не ею одной. Письмо было, как выразился опять же старичок Прохор, успевший выпытать кое-что у Ивана, прочитавшего письмо сразу по получении, коллективное. Тревожное, можно сказать, письмецо, сигнал, так сказать, с мест, вскрывающий возмутительные факты, требующие незамедлительной общественной реакции. Он бы и дальше продолжал в своем любимом древнережимном стиле, если бы Марья Моревна его не остановила насмешливым:

– Ну, пошли мужики в лес, да зачем – забыли!

Письмо доставил не какой-нибудь ЭДИП, а сам Петька-Длинный – собственной персоной. Лично в руки Ивана! Все из-за важности содержащихся в письме сведений, хотя, как сварливо пробурчала Яга, какие могут быть важные сведения от замужней девки, оставившей мужа и сынка, отличницы и просто красавицы ради того, чтобы сдать последнюю сессию и получить наконец-то диплом.

– Коротко нужно писать, как мы, когда учились: все по плану, оценка – отличная, выезжаю завтра. Пришлите денег на билет и обратную дорогу.

– Вот то-то и оно, что красавица, – ввернул старичок Прохор. – На иную, хоть и отличницу, никто и не посмотрит. А на нашу всяк обернется. В Столице они замороченные, истинной природной красоты не видывали, все под диктовку искусственного интелехта записывают, живые параметры под пластиковые формы подгоняют…

– И в древности был один такой – по имени Прокруст. Тем же промышлял, – подсказал кот Василий, возлежащий на подоконнике с обгрызенным карандашом в лапе.

– Точно, был! – обрадовался Прохор. – А чем закончил?! Плохо закончил. По его же мерке ему голову и срубили.

– Деньги-то ей зачем? У нее проездной и пролетный есть, сама выправляла, – удивилась Марья Моревна.

– Хе-хе, – закашлялся, утирая слезы, старичок Прохор. – Проездной да пролетный – дело хорошее, да не первой важности. Церемония важнее – прощание с Альма Матер, так сказать. А это мероприятие затратное. Когда я «свои университеты» заканчивал, и вдруг передо мной перспективы жизненные открылись, сердце так от восторга зашлось, что чуть не задохнулся. Хорошо, дружки рядом стояли, подхватили, утащили здоровьице поправить… Было, чем и на что, спасибо родителям!

– Заговариваться ты стал, – усмехнулась Марья Моревна. – Какие твои университеты! Тебя в кавалерийское училище со скрипом взяли, подобрали. И то по протекции дочки начальника училища. Нужны были тогда лихие да безмозглые… А чем ты ей приглянулся, это уж вообще тайна за семью печатями, не иначе, как усами.

– А что, – обиделся старичок Прохор, приглаживая усы, – кавалерийское училище разве не считается? Это еще тот университет! Школа жизни! Не такая, конечно, горькая, как у Горького, мы по большей части пунш употребляли, а пунш, он, известное дело – сладковат, и включает пять основных ингредиентов: сначала ром, кипятка поменьше…

– Ладно, «студент кулинарного техникума», – усмехнулся Батя, – отвлеклись мы что-то.

– Вот-вот, – тут же переориентировался старичок Прохор, – это все Яга с Василием на прошлое сбивают. Кот так вообще эва какие времена вспомнил. Давай Вань, читай!

Иван, до сих пор молча хмурившийся, слушая вполуха трепотню за столом, широким жестом выровнял скатерть перед собой, куда поставил полотняный мешочек, брякнувший, как будто в нем были бочонки лото или кости. Все сгрудились вокруг, а кот Василий вынул блокнот, готовясь конспектировать.

Иван вздохнул, развязал мешочек, приподнял его над столом и высыпал первую порцию букв. Буквы, затанцевали в воздухе, потом собрались как бы на невидимой странице, плавно колыхаясь.