Архитрон. Книга 2

— Прости, за хозяина готовы мать родную загрызть.

Их рукопожатие было крепким, сухим и коротким. Вергилий положил на зазубренную поверхность стола ключи, лёгшие с негромким, окончательным лязгом.

Беня нажал скрытую кнопку под столом. В кабинет забежал тот самый человек в сером капюшоне. Беня кинул ему в руки ключи от квадроцикла.

— Запоминай, а лучше записывай, — Беня протянул ему обрывок грязной кальки и короткий, истёртый карандаш. — На лагерь напали головорезы «Кабана». Он тот ещё психопат. Они грабят, насилуют, торгуют рабами. Ту женщину с младенцем позже поймали в лесу и загрузили в транспорт. Увезли на Мёртвое озеро. Там сейчас главный невольничий рынок.

— А дети? Те, что сбежали?

— Исчезли. В тех лесах даже волки срать боятся. Там водится «Амба» — ужасный зверь.

— Что за зверь?

— Тигр-робот. Творение сумасшедшего старика, который живёт в чаще. На реке нашли изодранные в клочья тела рейдеров, но следов детей — нет. Они просто испарились.

Вергилий вдумчиво смотрел на карту, он уже прокладывал маршруты, взвешивал риски.

— Но совсем недавно ещё кое-что случилось. По моей информации, сумасшедший доктор умер, а Пашка — единственный выживший малец — теперь на Мёртвом озере.

Тишина в комнате повисла гуще дыма. Беня внимательно посмотрел на Вергилия, оценивая, как последняя крупица информации легла в общую картину. Картина, судя по лицу гостя, складывалась мрачная и ясная.

— Где найти этого Кабана?

— Рынок на Мёртвом озере. У них там корабль на мели, их штаб. Вот, смотри, — он ткнул жирным пальцем в карту, оставив на ней отпечаток. — Ты здесь, а озеро — тут. Четыре дня пути, если знать тропы.

— Откуда такая точность?

— Мои люди есть везде, — ухмыльнулся Беня, и его увеличенные глаза за линзами стали хитрее. — Если в каком-то селении нет моего филиала, значит, там точно есть мой человек.

— Как туда попасть?

— Это уже следующий вопрос. И отдельный разговор, — Беня откинулся на спинку кресла, выпуская кольцо дыма.

Вергилий молча свернул карту и направился к выходу, его шаги по бетонному полу отдавались глухим эхом.

— Попасть туда можно, только имея «Чёрную метку» караванщика, — бросил ему вдогонку Беня, и его голос прозвучал как последний аргумент. — Без неё тебя прикончат ещё на дороге.

Вергилий остановился у двери, не поворачиваясь. Спиной он чувствовал тяжёлый взгляд хозяина комнаты и пристальное внимание собак.

— Есть вариант. Если отдашь мне всё своё барахло, я отправлю тебя с караваном. Через два дня. Думай.

Вергилий медленно обернулся. Его лицо было непроницаемо, но в глазах вспыхнула холодная искра.

— Ты предлагаешь мне отправиться без оружия? — спросил он, и в вопросе прозвучало не возмущение, а лишь уточнение условий.

— Я предлагаю закончить сделку полным сопровождением. Мои люди. Моя защита. Твоя жизнь в обмен на вещи, — ответил Беня, сложив руки на столе.

Пауза затянулась. Воздух сгустился от дыма и немого противостояния.

— Договорились, — наконец сказал Вергилий, и слова прозвучали как ультиматум.

Беня задумался, протирая толстые линзы очков уголком своего мятого пиджака.

Караван тронется с восточных ворот. Опоздаешь — уйдут без тебя.

Следующий день Мэри не отходила от Эрика. Местный врач, сухонький старичок в выцветшем халате, осмотрев его, развёл руками: парень здоров, только истощён, но несколько дней покоя не повредят. И Мэри устроила ему этот покой, превратив уголок в общежитии в маленький островок заботы. Она рассказывала, что видела за окном: как Платошка и Жорик — двое местных парней, с которыми они познакомились в первый же день — безуспешно, с громким плеском и руганью, учатся рыбачить с ветхого пирса. А Мила, краснея от усердия, учится готовить вместе с женщинами из материнского комитета на общей кухне. Рассказывала, что всем здесь нравится, люди добрые, отзывчивые, но старый, глухой страх потерять всё это снова — этот хлипкий кров, эту хрупкую безопасность — преследует её каждую ночь.

— Эрик, через несколько дней тут фестиваль рыбаков будет. Люди со всех окрестных деревень приедут. Мы с тобой должны поймать самую большую рыбу! — сказала она, сидя на краю его поскрипывающей койки, болтая ногами.

Она увидела, как под её напором он приоткрыл глаза — взгляд был мутным, но уже осознанным.

— Вставай.— Эрик, я знала, что ты меня услышишь. Эрик механически встал и потянулся, чувствуя, как скованность уходит из мышц, сменяясь лёгкой, знакомой слабостью.

— Что со мной было? — спросил он. Голос был тихим и немного хриплым.

— Не знаю. Ты просто закричал и... отключился. — Идём. Хватит отлеживаться.

— Доктор, можно ему со мной уйти? Спросила Мэри.

Доктор осмотрел Эрика и выписал его с госпиталя.

На старом, видавшем виды пирсе, пахнущем смолой, рыбой и влажным деревом, компания местных мальчишек слушала байки Жорика и Платошки, которые, размахивая руками, живописали невероятные приключения.

— Эй, Эрик, Мэри! Мы тут! — крикнул Жорик, завидев их, чуть не свалившись от резкого движения в воду.

— Да вижу! И слышу — тебя за километр слышно! — огрызнулась Мэри, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

— А вот и наш третий ловец! — Платошка хлопнул Эрика по плечу, едва не сбив с ног.

— Будешь с нами? У нас тут целая флотилия!

— Сейчас, разбежались! — Мэри упёрла руки в бока.

— Мы с Эриком будем рыбачить вдвоём. Вы меня в команду не звали, вот и получайте!

— Эрик сам выберет! — ухмыльнулся Платошка.

Эрик посмотрел на оживлённые лица ребят, потом на Мэри, которая глядела на него с немым вызовом и надеждой.

— Я буду с Мэри, — тихо, но чётко сказал он.

— Ха-ха-ха! Смотрите-ка, он, наверное, влюбился!

— Променял друзей на девчонку! — зашушукались мальчишки, переглядываясь и подталкивая друг друга локтями.

— Ну и ладно! Идём, Эрик, будем закидывать с берега, — фыркнув, Мэри взяла его за руку и потащила прочь, прочь от смеха и любопытных взглядов.

Раздобыв две потрёпанные удочки и баночку червей, они устроились на пустынном, заросшем осокой участке берега, где тихая вода плескалась о плоские камни.

Тем временем в доме старосты было иначе — деловито.

— На праздник приедут большие гости. С самого Питера, — Егоров, перечитав полученное письмо ещё раз, снял очки и протёр их краем рубашки. Глаза его горели.

— Прям с того самого? — помощник пухлый Палыч отложил в сторону кипу подсобных бумаг.

— Да, с самого. Рыбалка в этом году будет особенная, Палыч! Накроем стол метров на двадцать... нет, чёрт, на тридцать! Чтобы все гости поместились!

— А откуда у нас столько столов? — спросил Палыч, почесывая затылок.

— С этим разберёмся! Каждый из дома вытащит, что может. Этот фестиваль запомнят надолго! — староста с решительным видом откинулся на спинку стула, которая жалобно затрещала.

— Так, Эрик. Держишь удочку, вот крючок с червячком... Кидаешь в воду и ждёшь, — терпеливо объясняла Мэри, показывая каждое движение.

— Жду, — Эрик уставился на воду, держа удочку с болтающимся на леске жалким червяком над самой землёй.

— Да нет же! Хоть червячка-то в воду забрось! — рассмеялась Мэри и лёгким взмахом показала, как это делается. Леска с тихим всплеском ушла под воду.

Эрик старательно повторил её движения, поплавок шлёпнулся в паре метрах от берега, и он снова замер в напряжённом, почти недвижном ожидании.

— Мы им всем утрем нос, этим дуралеям! — кипятилась Мэри, глядя в сторону пирса.

— Девочке место на кухне! Может, и место, но не всегда! Особенно не во время развлечений!

— Неправильно вы, деточка, закидываете, — раздался за их спинами хриплый, словно проржавевший голос.

Они обернулись. Позади стоял седой как лунь босоногий рыбак с длинной, тёмной от времени удочкой через плечо. Его лицо было изрезано морщинами, как карта, а глаза смотрели знающе.

— Вам нормального поплавка не хватает. Тяжёлый груз тянет ко дну, рыба не клюнет. Но вам повезло — у меня пара запасных как раз есть. — Он протянул ладонь с двумя аккуратными, ярко-красными поплавками.

— На дне рыбы, с которой победить можно, нет. Вся матёрая рыба, язь да щука, ближе к поверхности ходит. Давайте-ка я вам покажу.

Старик ловко, привычными движениями прикрепил поплавки к их лескам. Его пальцы, узловатые и сильные, работали быстро.

— Вот. Глубину ставьте на ширину размаха рук — и будет вам счастье. Грузила у вас никудышные, болтаются... Сейчас. — Он порылся в своём потёртом, пропахшем тиной рюкзаке.

— Вот, берите эти. Свинцовые, хорошие.

— Спасибо вам, — сказал Эрик, разглядывая новое грузило.

— Да, спасибо огромное! — подхватила Мэри, сияя.

— Только сильно глубоко не ставьте, — старик подмигнул одним глазом, и в его взгляде мелькнула озорная искорка.

— Там, на дне, черепаха одна живёт. Древняя. Не дай бог разбудите — всю рыбу на километр распугает.

— Какая черепаха? — удивилась Мэри, насторожившись.

— Шучу я, шучу! Старая местная такая шутка! — он добродушно рассмеялся, и смех его звучал, как шелест сухих листьев.

— И главное — рыбачить-то на фестивале будете не с берега, а с лодок!

— Ой, я не знала!

— Потому я вам и нужную глубину показал. На лодке так и ставьте. Пользуйтесь на здоровье.

— А как вас зовут? — спросила Мэри.

— Меня зовут Дэна. Я не здешний, с того берега, с соседней деревни. Приехал на ваш фестиваль посмотреть.

— А мы тоже не местные! Мы из Вертигории.

— Ого, как неблизко... Ну, удачи вам, вертигорцы! Поймайте чемпиона! — старик Дэна махнул рукой и неспешно, слегка прихрамывая, пошёл вдоль берега.

— Так... Ширина размаха рук... Всё запомнила! — решительно заявила Мэри, сжав кулачки.

— Завтра мы всем покажем нашу силу! — Она посмотрела на Эрика и фыркнула:

— Что ты ухмыляешься?

— С твоего серьёзного лица, — рассмеялся Эрик. Впервые за несколько дней его улыбка была лёгкой и естественной. — Ты выглядела, как генерал перед битвой.

Мэри показала ему язык и с новым рвением забросила удочку. Поплавок лёг точно в нужное место.

— Знаешь, я очень переживала за тебя. Заходила к тебе в лазарет каждую минуту, доктор уже хотел закрыть дверь на замок, — рассмеялась Мэри, но в смехе слышалась невысказанная тревога.

— Я тоже переживал, там, в лесу, у профессора, — тихо ответил Эрик, его взгляд на мгновение стал отрешённым, будто он снова видел тёмные своды лаборатории.

— Хороший он был, жаль, что всё так случилось. Я не хочу, чтобы это место пострадало из-за нас, — вздохнула Мэри, следя за неподвижным поплавком.

Эрик молча погладил её по руке — этот жест был красноречивее любых слов.

— У тебя клюёт! — крикнул он, указывая на дёрнувшийся поплавок Мэри.

Та вскочила на ноги, забыв обо всём, и стала вытягивать удочку, почувствовав на том конце лески живое, отчаянное сопротивление.

Старенькая удочка дугой согнулась, леска издала тонкий, печальный звук — и оборвалась. Мэри, не успев сгруппироваться, шлёпнулась в мягкую прибрежную грязь.

С пирса тут же раздался громкий хохот. Платошка, Жорик и другие ребята, наблюдали за всей картиной, покатившись со смеху.

Эрик молча поднял Мэри. Грязь покрыла её штаны и спину.

У неё было багровое от злости лицо. Она, не раздумывая, схватила пригоршню липкой, холодной грязи с берега и швырнула в сторону пирса. Комок ловко попал Платошке прямо в щеку.

— Ай, Мэри, да мы же просто шутим! — убегая и отряхиваясь, кричали Жорик и Платошка, уже прячась за углом старого склада.

— Я покажу вам шутки! — кричала им вдогонку Мэри, вся дрожа от негодования.

— Даже я тебя испугался, — сказал Эрик, стоя позади, и в его голосе снова проскользнула улыбка.

— Завтра мы с тобой поймаем большую рыбу. Самую большую, — сквозь зубы сказала Мэри.

Эрик повернулся в сторону озера, его взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным, будто он прощупывал не только глубину, но и саму тишину, нависшую над водой. В его глазах отразилась тёмная гладь, и на секунду показалось, что он чувствует там что-то большее, чем просто воду и рыбу.

— Эрик, ты меня слышишь? — отвлекла его Мэри, слегка толкнув в бок.

— Идём на обед. Тётушка Света платком машет, — он кивнул в сторону деревни, где у крайнего дома действительно маячила фигура женщины, размахивающей белым платочком, как сигнальным флагом.

— Давай, малой, выходи.

Грубый толчок в спину заставил Пашку споткнуться и вывалиться из липкой темноты транспортера на слепящий, беспощадный дневной свет. Он оказался на огромной ржавой площадке, заставленной остовами кораблей, вросших в песок, словно скелеты гигантских рыб. Вокруг суетились люди, их фигуры мелькали в мареве жары. У грязных палаток шла бойкая торговля, и воздух гудел от чужих голосов, сливавшихся в оглушающий гул.

— Малой, ты не бойся, — торговец, жилистый мужик с обветренным лицом, похлопал его по голове с притворной, липкой жалостью.

— У нас клиенты адекватные. Кто тебя купит — будешь пол мыть да дрова колоть. В тепле и сытости.

Недалеко, у ряда таких же клеток, поднялся шум, резкий и металлический.

— Нет, отпустите! — раздался чей-то молодой, надтреснутый голос, а следом — глухие удары, звук рвущейся ткани, тяжёлое сопение.

Резкий, сухой хлопок выстрела отрезал крик на полуслове. В наступившей, звенящей тишине было слышно только тяжёлое, клокочущее дыхание, а потом — мёртвая, давящая тишь.

— Вот видишь? И ты не убегай, — торговец понизил голос до сиплого шёпота, его пальцы впились Пашке в плечо.

— Здесь охрана не шутит. Сразу в расход.

— Зачем меня продавать? — прошептал Пашка, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— А кому ты ещё нужен-то, малой? — торговец протяжно вздохнул. — Мамка, небось, давно сгинула. Таких, как ты, никто не ищет.

Всё, что копилось в Пашке долгие дни — боль, леденящий страх, горькая обида — вырвалось наружу одной бешеной, слепой волной. Он резко, как пружина, развернулся и со всей детской, отчаянной силой ударил торговца между ног.

— НЕ ГОВОРИ ТАК ПРО МАМУ! — закричал он хрипло и пронзительно. Но сзади его, как мешок, схватили двое охранников — их руки грубо сдавили ему запястья и горло.

Торговец, побледневший до землистого оттенка и скрюченный от боли, с трудом выдохнул, глядя на мальчика снизу вверх с чистой, животной ненавистью:

— В клетку его... И высечь этого зверёныша. Догола!

Его швырнули в пыльную железную клетку как тюк с грязным бельём, и плеть со свистом рассекла воздух, обожгла спину огненной полосой. Один удар. Второй. Третий. Потом боль слилась в один пульсирующий огненный шквал, заставивший зубы сомкнуться до хруста. Сознание угасало, пока не погрузилось в густую, беспросветную черноту.

— Сдохнет, походу, малой, — бросил кто-то из соседей по несчастью, глядя сквозь прутья на неподвижное, иссиня-бледное тело в клетке.

— Такие рабы только место занимают. Да и кормить нечего.

— Давай я предложу его мистеру Брауну. Да, я знаю, у него репутация... странная. Но пусть хоть посмотрит.

— Показывай хоть чёрту лысому, лишь бы забрал, — сквозь зубы ответил торговец, всё ещё еле стоявший на ногах.

К вечеру Пашка пришёл в себя. Сквозь туман и тошноту в голове он дополз на локтях до жестяной миски с застоявшейся водой и жадно, давясь, напился. Его спина превратилась в одну сплошную, горячечную рану, ткань рубашки присохла к крови. Под глазом цвёл сине-багровый фингал, губа распухла и трескалась. Он прислонился лбом к холодным, шершавым прутьям, глядя, как одна за другой проступают на темнеющем небе первые, неверные звёзды.

— Я скучаю, мама... — прошептал он, и горячие, солёные слёзы потекли по грязным щекам, смешиваясь с кровью и пылью на губах.

— Почему я не умер, мне так тяжело без тебя... Так тяжело...

Он так и уснул, сидя, скрючившись, не решаясь пошевелиться и разбередить ноющую, пылающую спину.

Утром его разбудил резкий, оглушительный удар палкой по прутьям прямо над головой.

— Эй, зверь! Проснись, тебя покупать пришли! Шевелись!

Пашка с трудом, сквозь пелену боли, поднял голову. Его лицо было землистым, глаза впали и потухли. Мимо клетки проходили люди, бросая на него скользящие, равнодушные или брезгливые взгляды, как на испорченный товар.

— Мистер Браун, вот тот дикарь, о котором я говорил. Крепкий, только... немного буйный.

Перед клеткой возник мужчина в идеально отутюженных, обтягивающих брюках и нелепом, кричаще-розовом галстуке. Его ухоженные, подкрученные усы и чистые руки контрастировали с окружающей грязью и копотью, как инородное тело.

— Кого здесь бояться? Он и стоять-то еле может. Открывайте, — велел он бесцветным, ровным голосом. — Сэр, он может быть опасен! — забеспокоился торговец, подобострастно изгибаясь.

— Вчера напал! Дверь с противным скрипом откинулась. Охранники втащили Пашку наружу и, держа под руки, как тряпичную куклу, бросили на колени прямо в пыль перед Брауном. Мальчик не мог даже держать спину прямо, она сгибалась, выдавая адскую боль.

— Знатно вы его отделали, — безразлично, как о погоде, сказал Браун. — Но он мне как дохлая крыса. Он даже не выживет. Зачем мне этот труп?

— Как это не может?! Сейчас встанет! — торговец, нервничая, щёлкнул плетью и ударил ею со свистом по земле в сантиметре от Пашкиной ноги.

Тот, повинуясь древнему инстинкту, рванулся, попытался вскочить и побежать — но тело не слушалось. Он рухнул лицом в пыль, подняв маленькое облачко.

— Ах ты ж паршивая тварь! Я за тебя тридцать копеек отдал! — заорал торговец, занося плеть для нового, уже смертельного удара по голове мальчика. — Я сам прикончу тебя! В расход!

Но его руку перехватил пожилой человек в длинном чёрном капюшоне — с железной, неумолимой хваткой. Он молча наблюдал за происходящим из гущи толпы. Его появление было внезапным и бесшумным.

— Я покупаю его, — голос незнакомца из-под капюшона прозвучал тихо, почти глухо, но с такой неоспоримой, каменной твёрдостью, что торговец на мгновение замер. Железная хватка на его запястье была холодной и неумолимой, не оставляя сомнений в серьёзности намерений.

— Нет, я сам прикончу этого засранца! — прохрипел торговец, пытаясь вырваться. Его лицо покраснело от бессильной злобы.

— Я сказал, покупаю.

Пальцы незнакомца сжались сильнее, раздался приглушённый, болезненный хруст. Торговец взвыл от боли, высоким, нечеловеческим голосом.

— Отпусти! Отпусти, кости ломаешь, чёрт!

Старик бросил ему под ноги небольшой, туго набитый мешочек, звенящий металлическим перезвоном. Легко, почти незаметно отстранил Брауна в сторону и, как пустой тюк, перекинул бесчувственное тело Пашки через плечо. Мальчик повис безвольно, его окровавленная спина была открыта всем взглядам.

— Эй, старый хрыч! Это невежливо! — крикнул ему вдогонку оправившийся Браун, пытаясь сохранить лицо и достоинство, но в его голосе уже пробивалась фальшивая нота.

Незнакомец замер и медленно, словно с неохотой, обернулся. Грубый капюшон поглощал свет, оставляя лицо в глубокой, непроглядной тени, прорезанной лишь узкими полосами холодного сияния, падавшими на седую, всклокоченную бороду и кожу цвета старого, потускневшего олова. Шрам под глазом был похож на чёрную, застывшую черту, раз и навсегда перечеркнувшую его прошлое. Таким взглядом не спорят — его кладут на весы вместо всех доводов, и чаша сама склоняется в нужную сторону.

В этот момент соседний торговец, побледневший, как полотно, подскочил к Брауну и, роняя из рук деревянную коробку с провизией, зашептал ему что-то на ухо, жестикулируя в сторону старика короткими, отрывистыми движениями.

Глаза Брауна буквально полезли на лоб. Вся спесь, весь напускной лоск с него моментально слетели, как грязь с промокшей обуви.

— П-простите! Пожалуйста, извините! Не имел понятия! — он залопотал, низко кланяясь, и почти побежал прочь, семеня ногами и стараясь раствориться в пестрой толпе, как мышь в норе.

Незнакомец, не проронив больше ни слова, развернулся и пошёл прочь широким, уверенным шагом, его ноша безжизненно покачивалась на плече.

— Не понял... Че он так обосрался? — ошеломлённо прошептал торговец, потирая повреждённое запястье, на котором уже проступали красные, а потом и синеватые полосы.

— А я ему сказал, кто это, — сосед вытер со лба крупные капли пота грязным рукавом.

— Сказал, что это мистер Шейд. Глава клана «Теней». Самый страшный человек на всём Мёртвом озере. Ты же слышал о нём, дубина. Лучше сделай вид, что вашей встречи никогда не было. И забудь о мальчишке.

Торговец медленно, с трудом перевёл взгляд в сторону, где скрылась в лабиринте ржавых корпусов высокая фигура старика.

— Значит... пронесло?

— Ещё как пронесло. Всё, забудь. И радуйся, что он вообще решил заплатить, а не просто забрать, оставив тебя тут же с перерезанным горлом. Торговец кивнул, но ещё несколько секунд беспокойно вглядывался в сумеречные, узкие проходы между остовами кораблей, пытаясь найти хоть какой-то след, тень или движение. Но старик и ребёнок будто растворились в сгущающихся вечерних тенях, не оставив ничего, кроме давящего чувства недавней опасности.

Шейд

Почти не веря, торговец отодвинул рукав своей засаленной рубахи. На его запястье, точно чернильный отпечаток, проступал ясный, уже багрово-синий синяк в форме мощной, костлявой руки. Отпечаток пальцев был различим с пугающей чёткостью.

На следующее утро рыбацкая деревня наполнилась праздничным гулом, вытеснившим сонную тишину. Соседние селения прислали своих представителей, каждый — с собственными укутанными угощениями для ломящегося общего стола. Здесь были и суровые Рюрики с противоположного берега, и шумные воронежцы, и степенные ростовские, и мастеровые зеленодольцы. Но главное — в воздухе висело ожидание: ждали гостей из самого Петербурга.

К полудню собрались все, кроме питерцев. Их отсутствие становилось темой тихих пересудов. У пирса установили скрипучую трибуну, куда, откашлявшись, поднялся глава селения Егоров в своём единственном парадном пиджаке.

— Правила в этом году особенные! — объявил он, и толпа затихла, ловя каждое слово. — Связаны с Годом Семьи! Главные участники — наше подрастающее поколение! В каждой лодке может быть один взрослый наставник, но он помогает, а не вмешивается в процесс ловли!

Ропот одобрения и весёлого недоумения прошёл по кругу.

— Главный приз — кубок «Золотая Рыба» и сто метров новой первоклассной сети!

По толпе прокатился вздох. Глаза бывалых рыбаков загорелись — такая добыча стоила любых усилий, на такую сеть можно было жить долго.

— Спонсор нашего праздника — граф Теодор Шумин! Давайте поприветствуем!

Теодор Шумин

Среди почётных гостей поднялся щеголеватый, с идеальной сединой мужчина в лёгком плаще и с небрежной, снисходительной улыбкой помахал собравшимся тонкой перчаткой.

— Победит та команда, что выловит самую крупную и тяжёлую рыбу до заката! Команды, занять места!

Началась неразбериха посадки. Родители и дети в неудобных спасательных жилетах, с удочками, садками и снастями, рассаживались по лодкам, которые тут же начинали опасно раскачиваться. Платошка и Жорик с разбегу прыгнули в долблёную лодку к коренастому местному рыбаку Тихону. А Эрик и Мэри стояли в растерянности с удочками в руках, наблюдая, как все места быстро занимают, а их обходят вниманием.

— Ну, видать, не суждено нам сегодня рыбу ловить, — сгорбилась Мэри, глядя в землю, чувствуя, как предательски щиплет в носу.